6
Мерно, гулко гудит над днепровскими волнами монастырский колокол. Высоко, раскидисто стоит на каменистой круче Таврский Афон. Извилисты, скрыты от праздного взгляда тропы в известковой скале, шиповником и боярышником поросли узкие входы в подземелье и кельи монашеские. Тремя угловыми круглыми башнями, каменной оградой, зубчатой контрфорсной стеной укрыт древний Бизюков монастырь, на запорожские, ох, нелегко добытые казацкие гроши возведенный на беспокойной границе с ляхами оплот православия.
Тяжело, устало поднимается по обрывистому, размытому дождями склону пехотный полк. Лошади, помесив копытами грязь, стали понуро: утомлены так, что не поднять им на скользкий холм обозы с техникой. В придорожной почтовой станции остается броневой дивизион, полувзвод драгун для связи и заслон – несколько старших офицеров.
Лишь только бледно-золотая нить вытянулась над днепровской водой, а офицеры, нехотя выбираясь из теплого, почти домашнего сна, гремели рукомойником, прибитым к влажному березовому стволу у крыльца, отряхивали от налипшей соломы шинели, брились, повернувшись вполоборота к раннему свету, сквозившему в узкую щель меж ставнями, благодать эту утреннюю, полузабытую, прервал, вернув к беспощадной действительности, крик дозорного:
В ружье, пулеметы на позицию! Жив-во!
«Железная бригада» петлюровцев, ведомая в бой севастопольскими матросами, наступала правильными перебежками; за садом в мутном утреннем тумане прорисовывалась конница и длинная лента повозок.
Каменный забор, окружающий почту, служит укрытием, сквозь быстро вынутые бойницы «броневички» ведут частой строчкой огонь, генерал Кислый, принявший на себя командование, отправляет трех драгунов с донесением к Васильченко.
Генерал! – взбегает на крыльцо полковник Люткевич. – Подводу с боеприпасами вчера вмонастырь отправили! У нас заканчиваются патроны!
Всем собраться в доме и набивать пулеметные ленты! На позиции оставить только пулеметыи десять лучших стрелков! – Порфирий Кислый выхватывает из-под рогожи винтовку и командует: – Магдебург, Каштелян, Войнаровский, Гуреев – за мной!
Сад окружен. Металлический вихрь мечется справа, слева, сбоку, над головами. Схватился за плечо ладонью, словно пытаясь удержать льющуюся по рукаву кровь, и уронил оружие генерал Кислый.
Цепи приближаются, – цедит он сквозь зубы, – можно даже рассмотреть лица.
Рожи. Хамские рожи, как сказал бы Ломаковский, – поправляет его Григорий и меняетприцел.
Все сливается в серое поле: линии вражеских цепей, напряженные сосредоточенные руки, прыгающие стволы. Сосед уже начинает прилаживать к ноге веревочную петлю, чтобы в последний момент привязать к спуску.
Гонят лошадей по обледенелому склону новороссийцы. Обгоняет остальных, направляя по каменистым тропкам конский бег, корнет Рубанов и падает, выбитый из седла петлюровской пулей; поднялся на дыбы и медленно повалился на бок конь под юнкером Татарко; скачет, припав к гриве, ротмистр Лабинский, храпит задетый двумя пулями в круп гнедой, но близки уже белые монастырские стены, уже открываются кованые ворота, уже седлают лошадей драгуны, и выкатывают пушки артиллеристы, и выдвигается пехотная дружина, подняв трехцветный флаг. бежит «железная команда», уходит в степь, оставляя неубранных раненных, трупы людей, лошадей, брошенное оружие, но больше всего – ботинки, которые они поскидывали с ног, чтобы быстрее тика?ть…
7
Миром Господу помолимся. – склонился над книгой в стертом сафьяновом переплете отецВарсонофий. Стоят перед игуменом офицеры, сняв фуражки с белой ленточкой. Горят редкие свечи, бросая золотые тени на алтарные иконы, выхватывая из прозрачного полумрака впавшие щеки, небритые бороды, красные прожилки в глазах, устало опущенное плечо; поют монахи, читает Варсонофий – звучит под сводами вечная правда, ради которой ведет их неумолимый долг каменистым, терновым путем с крестом наплечных ремней на спине.
Еще молимся о христосолюбивом воинстве.
У каменного фонтана с замерзшей водой, опершись на бердянки, переминались крестьяне в туго перетянутых нагольных тулупах.
Наша охранная дружина, – объяснил игумен, задержавшись на широких ступенях,полковнику Магдебургу, чье лицо не сразу можно было разглядеть, укрытое низко махровым углом башлыка, только мгновенно схваченные морозом казацкие усы показала желтая полоса света из незатворенной двери храма.
Пойдемте, ребята, со мной к обозу, отгрузите пулеметы и пару ящиков с патронами.Обращаться-то умеете?
Да мы, вашблагородие, – отозвался чернобородый мужик, видно, старший, – еще с Японскойнаучены. А староста наш, стало быть, Нечитайло, с румынского фронта Егория принес.
Не последнее отдаете, Григорий Трофимович? Вам еще неделю идти до переправы, –остановил полковника отец Варсонофий.
У нас достаточный запас, батюшка. Петлюровцев мы порядочно напугали, к нам они,пожалуй, больше не сунутся.
Они помолчали, пряча друг от друга тревогу.
А охране монастырской, – негромко добавил полковник стылым голосом, – патроныпонадобятся.
На все воля Божия, – щуря близорукие глаза, игумен встретил его внимательный взгляд,поднял вдруг и положил на плечо Григория покрасневшую на морозе руку. Ссутулив худые плечи, он повернулся и пошел по протоптанной в снегу тропинке. Ветер мел по земле, раздувая обмерзший край рясы; за освещенными окнами трапезной шевелились быстрые тени; в лазарете уже спали, только угловое стекло бросало желтый треугольник света на темный сугроб, казалось, что он светится изнутри. Белая луна ничего не освещала.
Петлюровцы действительно запуганы. До такой степени, что, уплывая в панике на пароходах, забывают угнать огромный паром.
…Грузится пехота; по одному ведя лошадей под уздцы, всходит Новороссийский эскадрон, и паром неторопливо отплывает от пристани, окутанный белым, как молоко, туманом.
В день Рождества Христова восьмой корпус, пройдя за 35 дней 500 верст, прибыл в Джанкой.
«В воздаяние доблести, проявленной во время похода», главнокомандующий Русской Армией генерал Врангель наградит екатеринославцев серебряными крестами в форме Георгиевского, черной эмали с белой широкой каймой по краям сторон, соединенных серебряным терновым венком, в середине же креста – герб города Екатеринослава. Мало кто из них получит этот крест, коллекционерам достанутся только изготовленные уже в эмиграции, вручную, штучные награды.
8
…В селе Красный Маяк на развалинах Бизюкова монастыря сохранилась старая винодельня. Подземный ход, который прорыли еще запорожцы, за давностью лет разрушился, но до сей поры остался винный погреб. На его стенах вот уже более восьми десятков лет не исчезают темные кровавые потеки…
10 февраля 1919 года в Покровском соборе Бизюкова монастыря шло богослужение. Махновцы, воевавшие тогда на стороне большевиков, ворвались в храм. Схватив священников и служителей из братии, красные партизаны затащили их в «запорожский» погреб. Золото требовалось махновцам; они рассчитывали, что в богатом монастыре, который беспрестанно с конца 1917 года грабили большевистские банды, оставалось еще чем поживиться. Смиренные узники предали себя воле Божьей. От чего больше озверели бандиты – от отсутствия добычи или кротости монашеской? Пленников изрубили шашками: кровь брызгала и темными полосами стекала по стенами подвала… Оставшихся по каменной лестнице свели вниз к покрытому льдом Днепру. Братья, перекрестившись, падали в прорубь.
Спасать монахов прибежала вооруженная екатеринославцами охранная дружина. Отбили у махновцев иссеченных шашками игумена Варсонофия, отца Онуфрия. Тех, кто еще дышал, крестьяне погрузили на телегу и увезли в деревню.
В 1921 году монастырь закрывают. Расхищено, разрушено, пущено по ветру богатейшее хозяйство, веками обрабатываемые поля, виноградники, сады. Уничтожены четыре храма, семинария, больница, которая в годы Первой мировой войны служила лазаретом для раненых фронтовиков, детский приют для 200 воспитанников, гостиницы, пекарня, электростанция. К 1922 году на территории Таврского Афона остается один собор. В 1923 году закрыт и он.
Начинаются эксперименты. Завозят рязанских крестьян, американские колонисты создают артель «Селянская культура» – запустение… Наконец, над входом прибивают надпись «Совецкое хозяйство Красный маяк».
В годы, которые вошли в историю Украины, Поволжья и Казахстана как «голодомор», в большом трехэтажном братском корпусе открывают школу комсомольского и партийного актива. Силы, упавшие в борьбе за счастливое детство, будущие строители коммунизма подкрепляют в бывшей монастырской трапезной продуктами, подвезенными из спецраспределителей. Из окрестных сел сползаются голодающие дети, копошатся во дворе и умирают. Их тихо сносят и скидывают в Пропасную балку.
В единственном не разобранном на кирпичи храме Покрова Пресвятой Богородицы вовсю кипит культмассовая работа. Со сводов над хорами взирают на танцульки лики ангелов и святых. Каждый новый комендант под угрозой срыва антирелигиозной пропаганды забеливает ненавистные образы. Но снова и снова проступают кроткие лица сквозь слои штукатурки. Наконец, самый изобретательный хватается за кисть и дорисовывает вокруг глав православных святых космические скафандры.
Я часто думаю, читая бесчисленные истории о поруганных храмах: святотатство – одно из самых страшных преступлений, и совершить его может только отъявленный безбожник, человек, не верящий ни в Бога, ни в черта. Но, стоя перед на твоих же глазах свершающимся чудом, кощунствовать над ликом святого, неуклонно проступающего пред тобой, несмотря на все твои усилия избавиться от «рисунка», то есть понимать, что перед тобой – иная сила, грозная, недоступная… и, тем не менее, продолжать совершать преступное деяние, – на это простой смертный, который поостережется даже улицу переходить, если ему черная кошка дорогу перебежала, не способен. И, нуждайся я в доказательствах существования мира иного, то последнее сомнение отвергла бы, понимая, что совершить это может только существо, которым завладели бесы.
Зацепив стальным тросом, тянут тремя тракторами алтарную арку Вознесенского собора. подрывают фундамент, закладывают взрывчатку – все бесполезно. Так и стоит она, одна – все, что осталось от пяти величественных храмов. С той поры перестали появляться над селом аисты.
Накануне 100-летия Ленина бульдозерами срезается монастырское кладбище, старые кресты, надгробья. Крестьяне, собравшиеся вкруг отверзшихся могил, видят нетленные мощи святых угодников в облачениях, с деревянными нательными крестами.
Площадку выравнивают под школьный стадион. Дети играют в футбол и гоняют по полю череп монаха.
Те, кто читал или видел фильм по пьесе Булгакова «Бег», хорошо помнят, что первое действие «восьми снов» происходит у стен монастыря: «.внутренность монастырской церкви, где-то в Северной Таврии».
По деталям, по исторической хронологии, по тому, что монастырей с пещерами – «. хор монахов в подземелье поет глухо» – в этой местности больше не было, понятно, что Булгаков описывает Григорие-Бизюков монастырь. В число действующих персонажей, кроме функционального, монаха, введены два духовных лица – сопровождающий генерала Черноту в Крым, в эвакуацию архиерей и игумен монастыря, «дряхлый и начитанный». Этим «начитанным» игуменом с 1916 по 1920 был 40-летний отец Варсонофий.
По ходу пьесы этот персонаж появляется пять или шесть раз. С помощью двух-трех реплик гениальный мастер создает образ жалкого, перепуганного, не блещущего умом начетчика. Оставив искаженный образ духовенства на совести давно стоящего перед иным судом великого писателя, которому я, как читатель, все прощаю за «Белую гвардию», за сияющий образ Христова воина Най-Турса в светозарном шлеме, расскажу, однако, подробнее о судьбе православного старца. «За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!»
9
Детство, благочестивая юность, учеба в Пастырско-миссионерской семинарии – все шло живым и благодатным путем, которым двигалось русское духовенство перед тем, как лицом к лицу встретить годы испытаний. В Григорие-Бизюковом монастыре, где молодым послушником Василий Юрченко принял постриг с именем Варсонофия, он и был оставлен, сначала при семинарии, а затем игуменом самой обители. Провел бы свою жизнь отец Варсонофий в трудах и заботах о монастыре, о братии, о пастве, но в 1917 году Аннушка разлила масло.
…«Под угрозой немедленного расстрела большевики потребовали выкуп в размере многих тысяч рублей», – рассказывал о тех годах своим сокамерникам отец Варсонофий. Такой суммы у братии не было, и монахов поставили к стенке: «Я чувствовал необычайный духовный подъем от того, что скоро буду в Царствии Небесном. И я был горько разочарован, когда прибежал монах с нужной суммой и разстрел отменили».
Когда монастырь закрыли, отец Варсонофий некоторое время скрывался в доме у брата, но его нашли и заперли в подвал. Ряса истлела от сырости, а вшей можно было сгребать руками…
После освобождения отца Варсонофия назначают священником Свято-Натальинской церкви села Высокие Буераки около Елисаветграда. Вместе со своим братом по монастырю, епископом Онуфрием (Гагалюком) он становится ревностным обличителем обновленчества. Власти поощряли и поддерживали обновленцев административным ресурсом вовсе не потому, что их волновало, на каком языке будет вестись богослужение: готовы были раздувать все, что шло во вред православной церкви. Когда же оказалось, что дезориентировать ни паству, ни духовенство не удается, то сектантов за ненадобностью расстреляли.
На проповеди батюшки Варсонофия – смиренное обращение, мягкий голос – собираются со всех храмов. В округе из восьмидесяти обновленческих приходов не остается и десяти. С регулярностью кукушки в храм, где он служит, заявляются красноармейцы. Батюшку арестовывают, допрашивают, сажают в тюрьму, отпускают, против него ведут судебные процессы, но духа сломить не могут.
Накануне Вербного воскресенья 1924 года в Покровскую церковь явился обновленческий епископ и потребовал ключи. Прихожане собрались вкруг храма, особенно неустрашимыми, как пишет свидетель, были женщины, плотно вставшие у дверей. На помощь обновленцам присылают отряды конной милиции, комсомольцев, комбед… Наконец, пожарная команда струями холодной воды из шланга разгоняет народное сопротивление. Власть объявляет отца Варсонофия зачинщиком бунта, арестовывает членов приходского совета и мирян…
В 1925 году отец Варсонофий и владыка Онуфрий оказываются вместе в Харькове, без права выезда. Надо сказать, что судьба владыки Онуфрия, канонизированного Русской Православной Церковью в 2000 году в сонме новомученников и исповедников Российских, также ведет его через аресты, ссылки, служение и мученический венец.
1 января 1931 года повсеместно производятся массовые аресты уцелевших к тому времени епископов, священников, церковных старост и даже прихожан. Схвачен и отец Варсонофий. От него добиваются показаний, применяя средства, уже многажды описанные: не дают спать, инсценируют расстрелы, лишают пищи, а потом кормят и не дают пить. После пяти лет заключения в темниковских лагерях переводят в концлагерь, расположенный в упраздненной Саровской обители.
Мерно, гулко гудит над днепровскими волнами монастырский колокол. Высоко, раскидисто стоит на каменистой круче Таврский Афон. Извилисты, скрыты от праздного взгляда тропы в известковой скале, шиповником и боярышником поросли узкие входы в подземелье и кельи монашеские. Тремя угловыми круглыми башнями, каменной оградой, зубчатой контрфорсной стеной укрыт древний Бизюков монастырь, на запорожские, ох, нелегко добытые казацкие гроши возведенный на беспокойной границе с ляхами оплот православия.
Тяжело, устало поднимается по обрывистому, размытому дождями склону пехотный полк. Лошади, помесив копытами грязь, стали понуро: утомлены так, что не поднять им на скользкий холм обозы с техникой. В придорожной почтовой станции остается броневой дивизион, полувзвод драгун для связи и заслон – несколько старших офицеров.
Лишь только бледно-золотая нить вытянулась над днепровской водой, а офицеры, нехотя выбираясь из теплого, почти домашнего сна, гремели рукомойником, прибитым к влажному березовому стволу у крыльца, отряхивали от налипшей соломы шинели, брились, повернувшись вполоборота к раннему свету, сквозившему в узкую щель меж ставнями, благодать эту утреннюю, полузабытую, прервал, вернув к беспощадной действительности, крик дозорного:
В ружье, пулеметы на позицию! Жив-во!
«Железная бригада» петлюровцев, ведомая в бой севастопольскими матросами, наступала правильными перебежками; за садом в мутном утреннем тумане прорисовывалась конница и длинная лента повозок.
Каменный забор, окружающий почту, служит укрытием, сквозь быстро вынутые бойницы «броневички» ведут частой строчкой огонь, генерал Кислый, принявший на себя командование, отправляет трех драгунов с донесением к Васильченко.
Генерал! – взбегает на крыльцо полковник Люткевич. – Подводу с боеприпасами вчера вмонастырь отправили! У нас заканчиваются патроны!
Всем собраться в доме и набивать пулеметные ленты! На позиции оставить только пулеметыи десять лучших стрелков! – Порфирий Кислый выхватывает из-под рогожи винтовку и командует: – Магдебург, Каштелян, Войнаровский, Гуреев – за мной!
Сад окружен. Металлический вихрь мечется справа, слева, сбоку, над головами. Схватился за плечо ладонью, словно пытаясь удержать льющуюся по рукаву кровь, и уронил оружие генерал Кислый.
Цепи приближаются, – цедит он сквозь зубы, – можно даже рассмотреть лица.
Рожи. Хамские рожи, как сказал бы Ломаковский, – поправляет его Григорий и меняетприцел.
Все сливается в серое поле: линии вражеских цепей, напряженные сосредоточенные руки, прыгающие стволы. Сосед уже начинает прилаживать к ноге веревочную петлю, чтобы в последний момент привязать к спуску.
Гонят лошадей по обледенелому склону новороссийцы. Обгоняет остальных, направляя по каменистым тропкам конский бег, корнет Рубанов и падает, выбитый из седла петлюровской пулей; поднялся на дыбы и медленно повалился на бок конь под юнкером Татарко; скачет, припав к гриве, ротмистр Лабинский, храпит задетый двумя пулями в круп гнедой, но близки уже белые монастырские стены, уже открываются кованые ворота, уже седлают лошадей драгуны, и выкатывают пушки артиллеристы, и выдвигается пехотная дружина, подняв трехцветный флаг. бежит «железная команда», уходит в степь, оставляя неубранных раненных, трупы людей, лошадей, брошенное оружие, но больше всего – ботинки, которые они поскидывали с ног, чтобы быстрее тика?ть…
7
Миром Господу помолимся. – склонился над книгой в стертом сафьяновом переплете отецВарсонофий. Стоят перед игуменом офицеры, сняв фуражки с белой ленточкой. Горят редкие свечи, бросая золотые тени на алтарные иконы, выхватывая из прозрачного полумрака впавшие щеки, небритые бороды, красные прожилки в глазах, устало опущенное плечо; поют монахи, читает Варсонофий – звучит под сводами вечная правда, ради которой ведет их неумолимый долг каменистым, терновым путем с крестом наплечных ремней на спине.
Еще молимся о христосолюбивом воинстве.
У каменного фонтана с замерзшей водой, опершись на бердянки, переминались крестьяне в туго перетянутых нагольных тулупах.
Наша охранная дружина, – объяснил игумен, задержавшись на широких ступенях,полковнику Магдебургу, чье лицо не сразу можно было разглядеть, укрытое низко махровым углом башлыка, только мгновенно схваченные морозом казацкие усы показала желтая полоса света из незатворенной двери храма.
Пойдемте, ребята, со мной к обозу, отгрузите пулеметы и пару ящиков с патронами.Обращаться-то умеете?
Да мы, вашблагородие, – отозвался чернобородый мужик, видно, старший, – еще с Японскойнаучены. А староста наш, стало быть, Нечитайло, с румынского фронта Егория принес.
Не последнее отдаете, Григорий Трофимович? Вам еще неделю идти до переправы, –остановил полковника отец Варсонофий.
У нас достаточный запас, батюшка. Петлюровцев мы порядочно напугали, к нам они,пожалуй, больше не сунутся.
Они помолчали, пряча друг от друга тревогу.
А охране монастырской, – негромко добавил полковник стылым голосом, – патроныпонадобятся.
На все воля Божия, – щуря близорукие глаза, игумен встретил его внимательный взгляд,поднял вдруг и положил на плечо Григория покрасневшую на морозе руку. Ссутулив худые плечи, он повернулся и пошел по протоптанной в снегу тропинке. Ветер мел по земле, раздувая обмерзший край рясы; за освещенными окнами трапезной шевелились быстрые тени; в лазарете уже спали, только угловое стекло бросало желтый треугольник света на темный сугроб, казалось, что он светится изнутри. Белая луна ничего не освещала.
Петлюровцы действительно запуганы. До такой степени, что, уплывая в панике на пароходах, забывают угнать огромный паром.
…Грузится пехота; по одному ведя лошадей под уздцы, всходит Новороссийский эскадрон, и паром неторопливо отплывает от пристани, окутанный белым, как молоко, туманом.
В день Рождества Христова восьмой корпус, пройдя за 35 дней 500 верст, прибыл в Джанкой.
«В воздаяние доблести, проявленной во время похода», главнокомандующий Русской Армией генерал Врангель наградит екатеринославцев серебряными крестами в форме Георгиевского, черной эмали с белой широкой каймой по краям сторон, соединенных серебряным терновым венком, в середине же креста – герб города Екатеринослава. Мало кто из них получит этот крест, коллекционерам достанутся только изготовленные уже в эмиграции, вручную, штучные награды.
8
…В селе Красный Маяк на развалинах Бизюкова монастыря сохранилась старая винодельня. Подземный ход, который прорыли еще запорожцы, за давностью лет разрушился, но до сей поры остался винный погреб. На его стенах вот уже более восьми десятков лет не исчезают темные кровавые потеки…
10 февраля 1919 года в Покровском соборе Бизюкова монастыря шло богослужение. Махновцы, воевавшие тогда на стороне большевиков, ворвались в храм. Схватив священников и служителей из братии, красные партизаны затащили их в «запорожский» погреб. Золото требовалось махновцам; они рассчитывали, что в богатом монастыре, который беспрестанно с конца 1917 года грабили большевистские банды, оставалось еще чем поживиться. Смиренные узники предали себя воле Божьей. От чего больше озверели бандиты – от отсутствия добычи или кротости монашеской? Пленников изрубили шашками: кровь брызгала и темными полосами стекала по стенами подвала… Оставшихся по каменной лестнице свели вниз к покрытому льдом Днепру. Братья, перекрестившись, падали в прорубь.
Спасать монахов прибежала вооруженная екатеринославцами охранная дружина. Отбили у махновцев иссеченных шашками игумена Варсонофия, отца Онуфрия. Тех, кто еще дышал, крестьяне погрузили на телегу и увезли в деревню.
В 1921 году монастырь закрывают. Расхищено, разрушено, пущено по ветру богатейшее хозяйство, веками обрабатываемые поля, виноградники, сады. Уничтожены четыре храма, семинария, больница, которая в годы Первой мировой войны служила лазаретом для раненых фронтовиков, детский приют для 200 воспитанников, гостиницы, пекарня, электростанция. К 1922 году на территории Таврского Афона остается один собор. В 1923 году закрыт и он.
Начинаются эксперименты. Завозят рязанских крестьян, американские колонисты создают артель «Селянская культура» – запустение… Наконец, над входом прибивают надпись «Совецкое хозяйство Красный маяк».
В годы, которые вошли в историю Украины, Поволжья и Казахстана как «голодомор», в большом трехэтажном братском корпусе открывают школу комсомольского и партийного актива. Силы, упавшие в борьбе за счастливое детство, будущие строители коммунизма подкрепляют в бывшей монастырской трапезной продуктами, подвезенными из спецраспределителей. Из окрестных сел сползаются голодающие дети, копошатся во дворе и умирают. Их тихо сносят и скидывают в Пропасную балку.
В единственном не разобранном на кирпичи храме Покрова Пресвятой Богородицы вовсю кипит культмассовая работа. Со сводов над хорами взирают на танцульки лики ангелов и святых. Каждый новый комендант под угрозой срыва антирелигиозной пропаганды забеливает ненавистные образы. Но снова и снова проступают кроткие лица сквозь слои штукатурки. Наконец, самый изобретательный хватается за кисть и дорисовывает вокруг глав православных святых космические скафандры.
Я часто думаю, читая бесчисленные истории о поруганных храмах: святотатство – одно из самых страшных преступлений, и совершить его может только отъявленный безбожник, человек, не верящий ни в Бога, ни в черта. Но, стоя перед на твоих же глазах свершающимся чудом, кощунствовать над ликом святого, неуклонно проступающего пред тобой, несмотря на все твои усилия избавиться от «рисунка», то есть понимать, что перед тобой – иная сила, грозная, недоступная… и, тем не менее, продолжать совершать преступное деяние, – на это простой смертный, который поостережется даже улицу переходить, если ему черная кошка дорогу перебежала, не способен. И, нуждайся я в доказательствах существования мира иного, то последнее сомнение отвергла бы, понимая, что совершить это может только существо, которым завладели бесы.
Зацепив стальным тросом, тянут тремя тракторами алтарную арку Вознесенского собора. подрывают фундамент, закладывают взрывчатку – все бесполезно. Так и стоит она, одна – все, что осталось от пяти величественных храмов. С той поры перестали появляться над селом аисты.
Накануне 100-летия Ленина бульдозерами срезается монастырское кладбище, старые кресты, надгробья. Крестьяне, собравшиеся вкруг отверзшихся могил, видят нетленные мощи святых угодников в облачениях, с деревянными нательными крестами.
Площадку выравнивают под школьный стадион. Дети играют в футбол и гоняют по полю череп монаха.
Те, кто читал или видел фильм по пьесе Булгакова «Бег», хорошо помнят, что первое действие «восьми снов» происходит у стен монастыря: «.внутренность монастырской церкви, где-то в Северной Таврии».
По деталям, по исторической хронологии, по тому, что монастырей с пещерами – «. хор монахов в подземелье поет глухо» – в этой местности больше не было, понятно, что Булгаков описывает Григорие-Бизюков монастырь. В число действующих персонажей, кроме функционального, монаха, введены два духовных лица – сопровождающий генерала Черноту в Крым, в эвакуацию архиерей и игумен монастыря, «дряхлый и начитанный». Этим «начитанным» игуменом с 1916 по 1920 был 40-летний отец Варсонофий.
По ходу пьесы этот персонаж появляется пять или шесть раз. С помощью двух-трех реплик гениальный мастер создает образ жалкого, перепуганного, не блещущего умом начетчика. Оставив искаженный образ духовенства на совести давно стоящего перед иным судом великого писателя, которому я, как читатель, все прощаю за «Белую гвардию», за сияющий образ Христова воина Най-Турса в светозарном шлеме, расскажу, однако, подробнее о судьбе православного старца. «За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!»
9
Детство, благочестивая юность, учеба в Пастырско-миссионерской семинарии – все шло живым и благодатным путем, которым двигалось русское духовенство перед тем, как лицом к лицу встретить годы испытаний. В Григорие-Бизюковом монастыре, где молодым послушником Василий Юрченко принял постриг с именем Варсонофия, он и был оставлен, сначала при семинарии, а затем игуменом самой обители. Провел бы свою жизнь отец Варсонофий в трудах и заботах о монастыре, о братии, о пастве, но в 1917 году Аннушка разлила масло.
…«Под угрозой немедленного расстрела большевики потребовали выкуп в размере многих тысяч рублей», – рассказывал о тех годах своим сокамерникам отец Варсонофий. Такой суммы у братии не было, и монахов поставили к стенке: «Я чувствовал необычайный духовный подъем от того, что скоро буду в Царствии Небесном. И я был горько разочарован, когда прибежал монах с нужной суммой и разстрел отменили».
Когда монастырь закрыли, отец Варсонофий некоторое время скрывался в доме у брата, но его нашли и заперли в подвал. Ряса истлела от сырости, а вшей можно было сгребать руками…
После освобождения отца Варсонофия назначают священником Свято-Натальинской церкви села Высокие Буераки около Елисаветграда. Вместе со своим братом по монастырю, епископом Онуфрием (Гагалюком) он становится ревностным обличителем обновленчества. Власти поощряли и поддерживали обновленцев административным ресурсом вовсе не потому, что их волновало, на каком языке будет вестись богослужение: готовы были раздувать все, что шло во вред православной церкви. Когда же оказалось, что дезориентировать ни паству, ни духовенство не удается, то сектантов за ненадобностью расстреляли.
На проповеди батюшки Варсонофия – смиренное обращение, мягкий голос – собираются со всех храмов. В округе из восьмидесяти обновленческих приходов не остается и десяти. С регулярностью кукушки в храм, где он служит, заявляются красноармейцы. Батюшку арестовывают, допрашивают, сажают в тюрьму, отпускают, против него ведут судебные процессы, но духа сломить не могут.
Накануне Вербного воскресенья 1924 года в Покровскую церковь явился обновленческий епископ и потребовал ключи. Прихожане собрались вкруг храма, особенно неустрашимыми, как пишет свидетель, были женщины, плотно вставшие у дверей. На помощь обновленцам присылают отряды конной милиции, комсомольцев, комбед… Наконец, пожарная команда струями холодной воды из шланга разгоняет народное сопротивление. Власть объявляет отца Варсонофия зачинщиком бунта, арестовывает членов приходского совета и мирян…
В 1925 году отец Варсонофий и владыка Онуфрий оказываются вместе в Харькове, без права выезда. Надо сказать, что судьба владыки Онуфрия, канонизированного Русской Православной Церковью в 2000 году в сонме новомученников и исповедников Российских, также ведет его через аресты, ссылки, служение и мученический венец.
1 января 1931 года повсеместно производятся массовые аресты уцелевших к тому времени епископов, священников, церковных старост и даже прихожан. Схвачен и отец Варсонофий. От него добиваются показаний, применяя средства, уже многажды описанные: не дают спать, инсценируют расстрелы, лишают пищи, а потом кормят и не дают пить. После пяти лет заключения в темниковских лагерях переводят в концлагерь, расположенный в упраздненной Саровской обители.
