Кассиан почувствовал, как в груди шевельнулось нечто среднее между обидой и жгучим желанием ответить какой-нибудь особенно изысканной колкостью. Но он лишь сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Ну что ж, война так война. Если эта невыносимая язва хочет тишины, он обеспечит ей такую тишину, что она сама начнет умолять о паре-тройке его занудных лекций по истории магических войн.
Он медленно, с достоинством, подобающим его статусу, снял свой амулет. Тяжелый диск, веками впитывавший силу его рода, теперь казался просто куском холодного металла. Кассиан уложил его в соседний ящик, и мгновение спустя эмпатический гул, ставший за последние дни привычным фоном его жизни, исчез.
Это было странно.
Мир вокруг внезапно стал плоским и безжизненным. Исчезло ощущение тепла, исходящего от Янины, исчезли обрывки её саркастичных замечаний, которые раньше раздражали, а теперь... теперь их отсутствие ощущалось как внезапная глухота. Кассиан запер ящик на ключ, мысленно возводя вокруг своего сознания непроницаемую стену. Он больше не чувствовал её гнева. Не чувствовал её усталости. И, что самое паршивое, он перестал чувствовать ту тонкую нить связи, которая, вопреки всему, заставляла его чувствовать себя живым.
– Превосходно, – сухо отозвался он, стараясь, чтобы его голос звучал максимально безразлично. – Наконец-то я смогу выспаться без вашего ментального присутствия, которое напоминает назойливое жужжание слепня.
Они легли в постель одновременно, стараясь не касаться друг друга даже краем одежды. Кровать, несмотря на свои размеры, в этом тесном номере казалась островом в океане отчуждения. Янина демонстративно отвернулась к стене, завернувшись в одеяло так плотно, что стала похожа на разгневанную гусеницу. Кассиан замер на самом краю противоположной стороны, рискуя в любую секунду свалиться на пол.
Между ними пролегла невидимая черта — Великий Каньон, заполненный невысказанными упреками и упрямством. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Без магического резонанса каждое движение казалось оглушительным: шорох ткани, далекий лай собаки на улице, скрип половиц в коридоре. Но тишина внутри головы пугала Кассиана гораздо сильнее.
«Это именно то, чего ты хотел, старый дурак», – язвительно шепнул ему внутренний голос. «Никаких лишних эмоций. Только ты и твое хваленое самообладание».
Кассиан закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на технике дыхания, но вместо этого он невольно прислушивался к ритму дыхания Янины. Без амулетов он не мог знать, о чем она думает, но его тело, обостренное годами магической практики, всё равно улавливало её близость. Он ненавидел себя за то, что знал на память запах её волос — смесь болотного багульника, дождя и чего-то неуловимо сладкого, что он отказывался признавать ароматом печенья.
Прошло несколько часов. Трактир погрузился в глубокий сон, и только Кассиан продолжал вести бессмысленный спор с самим собой, глядя в темноту. Он думал о том, что эта женщина — самая большая ошибка в его долгой и, до её появления, вполне упорядоченной жизни. Она была хаосом. Она была язвой, которая разъедала его броню, заставляя совершать безумные поступки вроде кражи алмазов в цирковом наряде.
И всё же, где-то в глубине души, под слоями магистерского высокомерия, он понимал: этот хаос был ему необходим.
Внезапно кровать качнулась. Янина, до этого лежавшая неподвижно, заворочалась во сне. Она издала невнятный звук — полувздох, полувсхлип — и, повинуясь какому-то подсознательному импульсу, перевернулась на другой бок.
Кассиан замер, боясь даже моргнуть. В следующую секунду он почувствовал, как одеяло сползло, и теплое, живое тело Янины придвинулось ближе. Прежде чем он успел осознать происходящее, её рука — мягкая, без привычных когтей сарказма — опустилась ему на грудь. Её ладонь легла ровно над его сердцем.
Мир взорвался.
Без всякой магии, без всяких алмазов Кассиан ощутил такой мощный удар, что у него перехватило дыхание. Его сердце, которое он привык считать холодным механизмом для перекачки крови, вдруг пустилось вскачь, словно испуганный жеребец. Удары были настолько сильными и частыми, что он был уверен: Янина сейчас же проснется от этой барабанной дроби под своей ладонью.
Но она не проснулась. Она лишь уютно уткнулась носом в его плечо, выдохнув ему в шею облачко горячего воздуха.
Кассиан лежал, превратившись в соляной столп. Каждая клетка его тела кричала о том, что это нарушение всех границ, правил и приличий. Он должен был осторожно убрать её руку. Должен был отодвинуться, восстановить дистанцию, прочитать на утро мораль о недопустимости тактильного контакта без предварительного согласования.
Он не сделал ничего из этого.
Вместо этого он позволил себе самую большую слабость за последние триста лет: он остался на месте.
В темноте, лишенной магических красок, это прикосновение казалось честнее любого Эмпатического Резонанса. Это была чистая физика, химия и какая-то древняя, забытая магия, которая не требовала заклинаний. Кассиан чувствовал тяжесть её руки, тепло её кожи через тонкую ткань рубашки, и это ощущение было более интимным, чем если бы они сейчас читали мысли друг друга.
«Ты пропал, Магистр», – с грустной иронией констатировал он про себя.
Он смотрел на её лицо в серых предрассветных сумерках, которые начали медленно просачиваться сквозь щели в ставнях. Без своей вечной маски вредности Янина выглядела почти беззащитной. Её ресницы подрагивали, а губы были слегка приоткрыты. Кассиан поймал себя на мысли, что готов просидеть так вечность — лишь бы не разрушить этот хрупкий момент, где она не была «выгодным вложением» или «невыносимой ведьмой», а была просто... его.
Это осознание ударило сильнее любой боевой магии. Он не просто привык к ней. Он не просто терпел её ради спасения мира. Он любил эту невыносимую женщину со всеми её болотами, лешими и страстью к золоту. Любил так, что само упоминание о её «замужестве» во дворце вызвало у него не просто ревность, а желание испепелить всё королевство, если она решит, что кто-то другой может касаться её так же просто.
Кассиан осторожно, почти не дыша, накрыл своей ладонью её руку, прижимая её пальцы к своему бьющемуся сердцу. Он знал, что утром она снова наденет свою броню, снова спрячет кулон в лиф платья и начнет изводить его колкостями. Она, скорее всего, даже не вспомнит этот ночной порыв, списав всё на тесноту и неудобную кровать.
Но сейчас, в этой пыльной комнатушке, освещенной первыми лучами солнца, он владел этой правдой единолично.
За окном запел первый петух, возвещая о начале нового дня, полного опасностей, интриг и, скорее всего, новых скандалов. Кассиан не закрывал глаз. Он продолжал бодрствовать, оберегая этот нелегальный, абсолютно нелогичный уют, пока тень улыбки, которую он никогда не показал бы ей наяву, медленно таяла в его взгляде.
Он медленно, с достоинством, подобающим его статусу, снял свой амулет. Тяжелый диск, веками впитывавший силу его рода, теперь казался просто куском холодного металла. Кассиан уложил его в соседний ящик, и мгновение спустя эмпатический гул, ставший за последние дни привычным фоном его жизни, исчез.
Это было странно.
Мир вокруг внезапно стал плоским и безжизненным. Исчезло ощущение тепла, исходящего от Янины, исчезли обрывки её саркастичных замечаний, которые раньше раздражали, а теперь... теперь их отсутствие ощущалось как внезапная глухота. Кассиан запер ящик на ключ, мысленно возводя вокруг своего сознания непроницаемую стену. Он больше не чувствовал её гнева. Не чувствовал её усталости. И, что самое паршивое, он перестал чувствовать ту тонкую нить связи, которая, вопреки всему, заставляла его чувствовать себя живым.
– Превосходно, – сухо отозвался он, стараясь, чтобы его голос звучал максимально безразлично. – Наконец-то я смогу выспаться без вашего ментального присутствия, которое напоминает назойливое жужжание слепня.
Они легли в постель одновременно, стараясь не касаться друг друга даже краем одежды. Кровать, несмотря на свои размеры, в этом тесном номере казалась островом в океане отчуждения. Янина демонстративно отвернулась к стене, завернувшись в одеяло так плотно, что стала похожа на разгневанную гусеницу. Кассиан замер на самом краю противоположной стороны, рискуя в любую секунду свалиться на пол.
Между ними пролегла невидимая черта — Великий Каньон, заполненный невысказанными упреками и упрямством. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Без магического резонанса каждое движение казалось оглушительным: шорох ткани, далекий лай собаки на улице, скрип половиц в коридоре. Но тишина внутри головы пугала Кассиана гораздо сильнее.
«Это именно то, чего ты хотел, старый дурак», – язвительно шепнул ему внутренний голос. «Никаких лишних эмоций. Только ты и твое хваленое самообладание».
Кассиан закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на технике дыхания, но вместо этого он невольно прислушивался к ритму дыхания Янины. Без амулетов он не мог знать, о чем она думает, но его тело, обостренное годами магической практики, всё равно улавливало её близость. Он ненавидел себя за то, что знал на память запах её волос — смесь болотного багульника, дождя и чего-то неуловимо сладкого, что он отказывался признавать ароматом печенья.
Прошло несколько часов. Трактир погрузился в глубокий сон, и только Кассиан продолжал вести бессмысленный спор с самим собой, глядя в темноту. Он думал о том, что эта женщина — самая большая ошибка в его долгой и, до её появления, вполне упорядоченной жизни. Она была хаосом. Она была язвой, которая разъедала его броню, заставляя совершать безумные поступки вроде кражи алмазов в цирковом наряде.
И всё же, где-то в глубине души, под слоями магистерского высокомерия, он понимал: этот хаос был ему необходим.
Внезапно кровать качнулась. Янина, до этого лежавшая неподвижно, заворочалась во сне. Она издала невнятный звук — полувздох, полувсхлип — и, повинуясь какому-то подсознательному импульсу, перевернулась на другой бок.
Кассиан замер, боясь даже моргнуть. В следующую секунду он почувствовал, как одеяло сползло, и теплое, живое тело Янины придвинулось ближе. Прежде чем он успел осознать происходящее, её рука — мягкая, без привычных когтей сарказма — опустилась ему на грудь. Её ладонь легла ровно над его сердцем.
Мир взорвался.
Без всякой магии, без всяких алмазов Кассиан ощутил такой мощный удар, что у него перехватило дыхание. Его сердце, которое он привык считать холодным механизмом для перекачки крови, вдруг пустилось вскачь, словно испуганный жеребец. Удары были настолько сильными и частыми, что он был уверен: Янина сейчас же проснется от этой барабанной дроби под своей ладонью.
Но она не проснулась. Она лишь уютно уткнулась носом в его плечо, выдохнув ему в шею облачко горячего воздуха.
Кассиан лежал, превратившись в соляной столп. Каждая клетка его тела кричала о том, что это нарушение всех границ, правил и приличий. Он должен был осторожно убрать её руку. Должен был отодвинуться, восстановить дистанцию, прочитать на утро мораль о недопустимости тактильного контакта без предварительного согласования.
Он не сделал ничего из этого.
Вместо этого он позволил себе самую большую слабость за последние триста лет: он остался на месте.
В темноте, лишенной магических красок, это прикосновение казалось честнее любого Эмпатического Резонанса. Это была чистая физика, химия и какая-то древняя, забытая магия, которая не требовала заклинаний. Кассиан чувствовал тяжесть её руки, тепло её кожи через тонкую ткань рубашки, и это ощущение было более интимным, чем если бы они сейчас читали мысли друг друга.
«Ты пропал, Магистр», – с грустной иронией констатировал он про себя.
Он смотрел на её лицо в серых предрассветных сумерках, которые начали медленно просачиваться сквозь щели в ставнях. Без своей вечной маски вредности Янина выглядела почти беззащитной. Её ресницы подрагивали, а губы были слегка приоткрыты. Кассиан поймал себя на мысли, что готов просидеть так вечность — лишь бы не разрушить этот хрупкий момент, где она не была «выгодным вложением» или «невыносимой ведьмой», а была просто... его.
Это осознание ударило сильнее любой боевой магии. Он не просто привык к ней. Он не просто терпел её ради спасения мира. Он любил эту невыносимую женщину со всеми её болотами, лешими и страстью к золоту. Любил так, что само упоминание о её «замужестве» во дворце вызвало у него не просто ревность, а желание испепелить всё королевство, если она решит, что кто-то другой может касаться её так же просто.
Кассиан осторожно, почти не дыша, накрыл своей ладонью её руку, прижимая её пальцы к своему бьющемуся сердцу. Он знал, что утром она снова наденет свою броню, снова спрячет кулон в лиф платья и начнет изводить его колкостями. Она, скорее всего, даже не вспомнит этот ночной порыв, списав всё на тесноту и неудобную кровать.
Но сейчас, в этой пыльной комнатушке, освещенной первыми лучами солнца, он владел этой правдой единолично.
За окном запел первый петух, возвещая о начале нового дня, полного опасностей, интриг и, скорее всего, новых скандалов. Кассиан не закрывал глаз. Он продолжал бодрствовать, оберегая этот нелегальный, абсолютно нелогичный уют, пока тень улыбки, которую он никогда не показал бы ей наяву, медленно таяла в его взгляде.
