Марина стояла у антикварного магазина и от нетерпения притоптывала на месте. Прикрыв ладонью глаза от яркого весеннего солнца, она, как ребёнок, прильнула к витрине, пытаясь разглядеть, что творится внутри.
Старинное напольное зеркало в тяжёлой бронзовой оправе стояло на прежнем месте — точно там же, где и две недели назад, когда она увидела его впервые. Тогда Марина мысленно решила: если за это время его не купят, она обязательно заберёт его себе.
Наконец дверь магазина отперли, и Марина буквально впорхнула внутрь. Внутри сразу пахнуло тем, что бывает только в помещениях, где вещи старше людей: пылью старого дерева, высохшим лаком, чуть горьковатой, затёртой временем полировкой, и ещё — тонкой, терпкой затхлостью от стеллажей, в которые годами впитывались чужие руки и чужие дни. В лучах из окна висели пылинки — медленные, ленивые, будто воздух тут был плотнее обычного.
Мельком взглянув на скучающего мужчину лет шестидесяти за прилавком, она сразу направилась к зеркалу.
Вблизи оно показалось ещё наряднее. Солнечные блики ползли по бронзовой раме с витиеватыми узорами. Марина провела по ней ладонью — металл хранил дневное тепло, будто живое тело под одеждой. Потом, почти машинально, протянула палец к своему отражению и коснулась стекла.
Поверхность была холодной. Обычный, казалось бы, стеклянный холод, но Марина всё равно невольно поёжилась — контраст с тёплой оправой был слишком резким, слишком «неправильным», будто кто-то держал этот холод изнутри, не давая ему рассеяться.
— Здравствуйте, — услышала она у себя за спиной.
Марина обернулась. Перед ней стоял продавец, тот самый мужчина, которого она мельком заметила у входа.
— Понравилось? — спросил он, оживляясь.
— Очень, — ответила Марина. — Настоящая красота.
Старик кивнул, посмотрел сначала на неё, потом — на зеркало. Взгляд у него на мгновение стал каким-то оценивающим, слишком внимательным, будто он прикидывал не цену, а то, сколько она выдержит.
— Такие вещи… их редко сейчас делают, — сказал он. — Зеркало старое, домовое. Много видело.
Марина улыбнулась:
— Домовое?
— Ну да, — он чуть пожал плечами, словно оправдываясь за странное выражение, — запоминают. Людей, события, голоса. Зеркала — особенно.
Он говорил без наигранной мистики, скорее как человек, который давно живёт среди старья и привык приписывать вещам характер.
— Бабка моя, царство небесное, всегда ругалась, если зеркало на ночь не завесить. «Не держи дверь открытой», — говорила. — Он усмехнулся, будто сам понимал, что звучит это странно. — Суеверия.
Марина вежливо кивнула.
«Ну точно: бывший лектор, нынешний одинокий сказочник», — подумала она, но вслух сказала:
— Атмосферно звучит.
— Атмосфера — это да, — старик провёл пальцами по бронзе, но к стеклу не притронулся. Пальцы у него были сухие, в мелких трещинках, как у человека, который всю жизнь трёт, поднимает, таскает и всё равно боится прикоснуться к чему-то одному. — Главное, чтобы вещь вас приняла. А там уж, как вы с ней… договоритесь.
Последнюю фразу он произнёс рассеянно, почти себе под нос, и Марине показалось — на долю секунды, — что в магазине стало тише, будто половицы перестали скрипеть от собственного возраста.
Повисла короткая пауза.
— Брать будете? — вдруг сухо спросил он, словно спохватившись.
— Да, — ответила Марина, даже не задумавшись. — У вас есть доставка?
— Есть. Оплата наличными, — оживился он уже деловым тоном.
— Хорошо.
Они быстро оформили покупку. Марина расплатилась и, глянув на часы, почти бегом выскочила из магазина — обеденный перерыв заканчивался.
Когда за ней закрылась дверь, старик какое-то время стоял неподвижно, глядя на уходящую фигуру за стеклом. Потом медленно подошёл к зеркалу.
Он поднял руку — и остановился в нескольких сантиметрах от стекла, словно натолкнулся на невидимую преграду. Палец так и не коснулся поверхности. Лицо старика на мгновение перекосилось чем-то похожим на брезгливость, но брезгливость была не «фу», а «страшно». Он резко опустил руку и коротко, зло сплюнул в сторону.
После чего, ещё раз посмотрев в витрину — проверяя, не вернулась ли покупательница, — пробормотал что-то неразборчивое и ушёл в подсобку за брезентовыми рукавицами. К стеклу он так и не притронулся.
— Света, иди есть, — позвала Марина из кухни, расставляя тарелки.
Ответа не последовало. Вместо привычного: «Мам, я не хочу», в квартире стояла тишина. Марина вздохнула и пошла смотреть, чем занята её шестилетняя дочка.
Света стояла напротив зеркала, которое час назад привезли из антикварного, и не отрываясь смотрела в стекло.
— Понравилось?
Девочка не ответила сразу. Она медленно, как во сне, подняла руку и приложила ладонь к поверхности — не кончиками пальцев, а всей кожей, будто проверяла температуру у чьего-то лба.
— Холодное, — спокойно сказала она.
— Стекло всегда холодное, — привычно отозвалась Марина. — Зато красивое.
Света чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к чему-то в глубине зеркала. Отражение девочки повторило движение, но Марине на мгновение показалось, что оно задержалось — совсем чуть-чуть, словно стекло сперва решило, стоит ли показывать.
— Там кто-то есть, — так же серьёзно произнесла Света и ткнула пальцем в отражение.
Марина посмотрела на себя и на отражение дочери, обняла Свету за плечи.
— Это мы, солнышко, — чмокнула её в макушку.
— Нет, — Света покачала головой. — Вон там. Сзади.
Она говорила без игры, без привычной детской театральности — просто фиксировала факт. И от этого «факта» у Марины на секунду свело живот, как от внезапного дурного запаха.
Марина устало подумала, что у ребёнка наконец-то дошли руки до кошмаров и страшилок, но настроение портить не хотелось.
— Пойдём руки мыть, — сказала она, поднимаясь. — А то твой «кто-то» всё съест без нас.
Света нехотя оторвалась от зеркала и позволила увести себя. Когда девочка проходила мимо, Марине показалось, что из коридора тянет слабой сладковатой тухлинкой, как от мокрой тряпки, забытой в тёмном углу, — но она тут же списала это на упаковочную бумагу и старую древесину рамы, на лак, который «дышит» в тепле.
Марина проснулась среди ночи разбитой. Уже две недели она не высыпалась, просыпаясь по нескольку раз за ночь. Её мучили кошмары.
Сначала снились только звуки: женский голос, детский плач, мужской крик. Потом, через пару ночей, к ней стала приходить во сне женщина с ребёнком на руках и тихо, торопливо просить открыть какую-то дверь. Женщина всё время оглядывалась через плечо, будто боялась, что за ней следят. Ребёнок у неё на руках не плакал — он будто уже устал плакать, и только тонко, без воздуха, поскуливал, словно горло было стянуто невидимой петлёй.
В одну из ночей во сне раздался мужской крик — полный безумия и боли, — и Марина увидела человека, охваченного пламенем, который, корчась, шипел проклятия прямо ей в лицо. Пламя было не красивым, киношным, а жирным, коптящим: от него шёл густой дым, липкий, как масло, он забивал нос, саднил горло, оставлял на языке горький привкус, будто обугленный фитиль. Марина просыпалась с сухим кашлем и с ощущением, что в нёбе осела копоть.
Каждый раз, проснувшись, она шла в комнату к дочке. Света тоже стала плохо спать; ей всё время снился один и тот же кошмар: какой-то «дядя» убивает их обеих. Девочка боялась засыпать, и Марине приходилось долго лежать рядом, пока сон наконец не одолевал ребёнка.
В ту ночь, когда ей приснился антикварный магазин, всё стало яснее и… тревожнее.
Ей снился длинный ряд зеркал; в каждом — смазанные, неразборчивые лица. Старик идёт вдоль, что-то негромко бормочет, касается одного зеркала, другого… а у её — останавливается, не дотрагивается. В руках у него вдруг оказывается свеча, он подносит её к стеклу — и огонь гаснет, оставляя в воздухе толстую, жирную струю дыма, которая не поднимается, как положено, а стелется, липнет к стеклу, будто дым тоже хочет войти внутрь.
«Не держат такие дома…» — будто бы произносит он, но голос растворяется, как шорох по лаку, как пыль по старому дереву.
Марина открыла глаза окончательно. Сердце стучало чаще, чем после обычного сна.
Она по привычке пошла в комнату к дочке — проверить Свету. Девочка спала беспокойно, хмурилась, что-то шептала во сне, но дышала ровно.
Марина вернулась в спальню, легла, закрыла глаза — и тут же услышала из коридора тихий, едва уловимый звук: будто кто-то ногтем провёл по стеклу. Совсем коротко. Как проба.
Она открыла глаза. В квартире было тихо. Только холодильник вдалеке щёлкнул, и всё.
Марина повернулась на другой бок, попыталась снова уснуть, но тревога уже поднялась внутри, как холодная вода.
И тогда она встала.
Проходя мимо зеркала, она замедлила шаг.
В полутьме стекло казалось не чёрным, как обычное окно ночью, а каким-то матовым, как вода в глубоком колодце. Марина остановилась, уставилась на своё смазанное отражение и вдруг подумала о свече из сна.
Сама не понимая, зачем ей это, она вернулась в спальню, порылась в тумбочке, нашла старую, ещё не использованную церковную свечку, зажгла её от зажигалки и снова вышла в коридор.
Пламя дрогнуло, выровнялось.
Запах воска был тёплый, почти домашний, но к нему сразу примешался другой — копоть, горький фитиль, тот самый едкий дух, который бывает, когда свеча гаснет не «сама», а будто её задушили.
Она поднесла свечу ближе к зеркалу.
Огонёк, словно споткнувшись о стекло, резко дёрнулся и погас — без сквозняка, без какого-либо движения воздуха. Оставшаяся на фитиле красная точка ещё секунду тлела и тоже исчезла, оставив густую струйку дыма. Дым был не лёгкий, не прозрачный; он казался жирным, тяжёлым, и пах не просто гарью, а чем-то сладковато-приторным, неприятным, словно сжигали не воск, а что-то живое, влажное.
Марина непонимающе моргнула. Зажгла свечу ещё раз. Поднесла ближе.
То же самое — едва она приблизила пламя к стеклу, огонь словно кто-то щипнул двумя пальцами.
С третьей попытки свеча даже не успела разгореться как следует — фитиль вспыхнул и сразу потух.
Ни одно окно не было открыто, ни одна шторка не шевельнулась. Воздух был неподвижен.
На стекле, там, где она держала свечу, осталась тонкая копотная дымка, как лёгкий налёт. И этот налёт, если всматриваться, будто собирался в неясный мазок — не лицо, нет, но намёк на то, что «с той стороны» кто-то тоже смотрел, прижимаясь ближе.
Она осторожно дотронулась до стекла ладонью. Холод оказался резче, чем днём, — словно она приложила руку к чему-то только что вынутому из морозилки. Ладонь на секунду свела судорога, пальцы сами согнулись, как от удара током.
Марина отдёрнула руку, выругалась про себя, потёрла пальцы. Но главное — стекло на ощупь оказалось… не стеклом.
Оно было скользким. И не просто скользким — влажным, будто покрытым тонкой плёнкой. Под ладонью ощущалась едва заметная, противная податливость, как у холодной кожи: не «мягко», а «чуть-чуть сдаётся», словно под поверхностью было что-то плотное и живое.
Марина машинально приложила ладонь снова — и тут же отдёрнула: к коже будто прилипла прозрачная, тягучая нитка. Она потянулась за её пальцами, тонкая, липкая, и оборвалась с мерзким, почти неслышным щелчком.
На ладони осталась влажная прохлада, и она не исчезала, как после воды: она будто впиталась в кожу. И от ладони потянуло тем же странным — лаком, пылью старого дерева и под этой «нормальностью» — сладковатой тухлинкой, как от закрытой влажной пустоты.
Марина с отвращением отдёрнула руку и поспешно включила свет. При обычном освещении зеркало выглядело совершенно нормально. Но стоило дотронуться до него ещё раз — то же омерзение, тот же липкий холод. И теперь — новое: на кончиках пальцев появилось слабое онемение, как после слишком долгого контакта со льдом, и кожа на подушечках стала чуть белее, словно её кто-то «выел» изнутри.
Она несколько раз тщательно помыла руки с мылом, словно пытаясь смыть невидимую слизь. Терла так, что кожа покраснела и стала шероховатой, но ощущение липкости не уходило: будто не на поверхности, а под ней, под верхним слоем. И запах — этот сладковато-гнилостный след — прятался в складках, в ногтях, в линиях ладони.
И, не глядя в зеркало, почти бегом прошмыгнула в спальню.
«Нервы, — сказала она себе. — Накрутила с этими снами. Старая рухлядь, вот и производит впечатление».
Лёжа в кровати, Марина долго ворочалась, прислушиваясь к квартире. Мысли всё равно возвращались к зеркалу: к суевериям старика, к странному сну, к гаснущему огню, к этому невозможному ощущению под ладонью — будто ты трогаешь не вещь, а чью-то поверхность.
Разбить зеркало ей даже в голову не пришло — слишком свежая, желанная покупка. Мелькнула робкая мысль: «Если так будет продолжаться, попрошу батюшку святой водой окропить. Мама обрадуется, что я наконец в церковь собралась».
Она закрыла глаза. Дыхание выровнялось. Сон подступил медленно, вязко, как тот дым в коридоре.
И тогда случилось.
Ей снилось, что она поднимается по широкой деревянной лестнице, крепко держа Свету за руку. Вокруг — непроглядная тьма. Огонёк керосиновой лампы, которую Марина несла в другой руке, отгонял мрак всего на пару шагов. Там, где заканчивался жёлтый круг света, начиналась плотная, живая тьма.
И вместе с этим жёлтым кругом света она вдруг ощутила на себе одежду, которой на ней быть не могло: тяжёлое платье девятнадцатого века легло на плечи и грудь не как театральный костюм, а как неизбежность, как чужая привычка, надетая на тело; корсаж стянул рёбра так, что дыхание стало коротким и высоким, ворот уткнулся в горло, мешая сглотнуть, а юбка, густая и плотная, тянула вниз, и каждый шаг по ступени отдавался в коленях усталостью, которой у неё не было днём. Марина хотела спросить себя, откуда это взялось, но не успела — ощущение оказалось слишком цельным, слишком «правильным» для сна.
Света тоже была не в своей пижаме: на девочке оказалось маленькое платьице с высоким воротничком, тесное, неудобное, с пуговицами на спине, и страшнее всего было то, что Марина знала это не по взгляду, а изнутри, как если бы одновременно чувствовала на своей шее тугую ткань воротника ребёнка и на своей груди — жёсткий корсаж взрослой женщины; их сцепленные руки словно сшивали не только страх, но и кожу, делая их одним существом, у которого две головы, два горла и одно общее, выжидающее сердце.
С каждым шагом по скрипучим ступеням по спине Марины ползли забытые детские страхи. Казалось, стоит зазеваться — и из темноты выскочит что-то мерзкое, кошмарное. Воображение рисовало исполинские тени с когтями и пустыми глазницами. Страх сжимал грудь, ноги наливались свинцом, но останавливаться посередине лестницы казалось ещё страшнее.
Света вцепилась в её ладонь так, что пальцы сводило. Марине казалось, часть детского ужаса перетекает в неё. И при этом в этом ужасе было что-то знакомое, как память тела: она поднималась по этой лестнице уже не впервые, держала маленькую руку и уже знала, что на верхней площадке их ждёт зеркало, а у зеркала — дверь, которую просят открыть, и цена, которую взыскивают, если не открыть.
Она попыталась улыбнуться дочке, как бы успокаивая их обеих: «Это же наш дом. Здесь нечего бояться». Но в этот момент под ногой протяжно скрипнула ступень. Лампа дрогнула, язычок огня качнулся, и тени на стенах зашевелились, потянулись к ним.
Старинное напольное зеркало в тяжёлой бронзовой оправе стояло на прежнем месте — точно там же, где и две недели назад, когда она увидела его впервые. Тогда Марина мысленно решила: если за это время его не купят, она обязательно заберёт его себе.
Наконец дверь магазина отперли, и Марина буквально впорхнула внутрь. Внутри сразу пахнуло тем, что бывает только в помещениях, где вещи старше людей: пылью старого дерева, высохшим лаком, чуть горьковатой, затёртой временем полировкой, и ещё — тонкой, терпкой затхлостью от стеллажей, в которые годами впитывались чужие руки и чужие дни. В лучах из окна висели пылинки — медленные, ленивые, будто воздух тут был плотнее обычного.
Мельком взглянув на скучающего мужчину лет шестидесяти за прилавком, она сразу направилась к зеркалу.
Вблизи оно показалось ещё наряднее. Солнечные блики ползли по бронзовой раме с витиеватыми узорами. Марина провела по ней ладонью — металл хранил дневное тепло, будто живое тело под одеждой. Потом, почти машинально, протянула палец к своему отражению и коснулась стекла.
Поверхность была холодной. Обычный, казалось бы, стеклянный холод, но Марина всё равно невольно поёжилась — контраст с тёплой оправой был слишком резким, слишком «неправильным», будто кто-то держал этот холод изнутри, не давая ему рассеяться.
— Здравствуйте, — услышала она у себя за спиной.
Марина обернулась. Перед ней стоял продавец, тот самый мужчина, которого она мельком заметила у входа.
— Понравилось? — спросил он, оживляясь.
— Очень, — ответила Марина. — Настоящая красота.
Старик кивнул, посмотрел сначала на неё, потом — на зеркало. Взгляд у него на мгновение стал каким-то оценивающим, слишком внимательным, будто он прикидывал не цену, а то, сколько она выдержит.
— Такие вещи… их редко сейчас делают, — сказал он. — Зеркало старое, домовое. Много видело.
Марина улыбнулась:
— Домовое?
— Ну да, — он чуть пожал плечами, словно оправдываясь за странное выражение, — запоминают. Людей, события, голоса. Зеркала — особенно.
Он говорил без наигранной мистики, скорее как человек, который давно живёт среди старья и привык приписывать вещам характер.
— Бабка моя, царство небесное, всегда ругалась, если зеркало на ночь не завесить. «Не держи дверь открытой», — говорила. — Он усмехнулся, будто сам понимал, что звучит это странно. — Суеверия.
Марина вежливо кивнула.
«Ну точно: бывший лектор, нынешний одинокий сказочник», — подумала она, но вслух сказала:
— Атмосферно звучит.
— Атмосфера — это да, — старик провёл пальцами по бронзе, но к стеклу не притронулся. Пальцы у него были сухие, в мелких трещинках, как у человека, который всю жизнь трёт, поднимает, таскает и всё равно боится прикоснуться к чему-то одному. — Главное, чтобы вещь вас приняла. А там уж, как вы с ней… договоритесь.
Последнюю фразу он произнёс рассеянно, почти себе под нос, и Марине показалось — на долю секунды, — что в магазине стало тише, будто половицы перестали скрипеть от собственного возраста.
Повисла короткая пауза.
— Брать будете? — вдруг сухо спросил он, словно спохватившись.
— Да, — ответила Марина, даже не задумавшись. — У вас есть доставка?
— Есть. Оплата наличными, — оживился он уже деловым тоном.
— Хорошо.
Они быстро оформили покупку. Марина расплатилась и, глянув на часы, почти бегом выскочила из магазина — обеденный перерыв заканчивался.
Когда за ней закрылась дверь, старик какое-то время стоял неподвижно, глядя на уходящую фигуру за стеклом. Потом медленно подошёл к зеркалу.
Он поднял руку — и остановился в нескольких сантиметрах от стекла, словно натолкнулся на невидимую преграду. Палец так и не коснулся поверхности. Лицо старика на мгновение перекосилось чем-то похожим на брезгливость, но брезгливость была не «фу», а «страшно». Он резко опустил руку и коротко, зло сплюнул в сторону.
После чего, ещё раз посмотрев в витрину — проверяя, не вернулась ли покупательница, — пробормотал что-то неразборчивое и ушёл в подсобку за брезентовыми рукавицами. К стеклу он так и не притронулся.
— Света, иди есть, — позвала Марина из кухни, расставляя тарелки.
Ответа не последовало. Вместо привычного: «Мам, я не хочу», в квартире стояла тишина. Марина вздохнула и пошла смотреть, чем занята её шестилетняя дочка.
Света стояла напротив зеркала, которое час назад привезли из антикварного, и не отрываясь смотрела в стекло.
— Понравилось?
Девочка не ответила сразу. Она медленно, как во сне, подняла руку и приложила ладонь к поверхности — не кончиками пальцев, а всей кожей, будто проверяла температуру у чьего-то лба.
— Холодное, — спокойно сказала она.
— Стекло всегда холодное, — привычно отозвалась Марина. — Зато красивое.
Света чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к чему-то в глубине зеркала. Отражение девочки повторило движение, но Марине на мгновение показалось, что оно задержалось — совсем чуть-чуть, словно стекло сперва решило, стоит ли показывать.
— Там кто-то есть, — так же серьёзно произнесла Света и ткнула пальцем в отражение.
Марина посмотрела на себя и на отражение дочери, обняла Свету за плечи.
— Это мы, солнышко, — чмокнула её в макушку.
— Нет, — Света покачала головой. — Вон там. Сзади.
Она говорила без игры, без привычной детской театральности — просто фиксировала факт. И от этого «факта» у Марины на секунду свело живот, как от внезапного дурного запаха.
Марина устало подумала, что у ребёнка наконец-то дошли руки до кошмаров и страшилок, но настроение портить не хотелось.
— Пойдём руки мыть, — сказала она, поднимаясь. — А то твой «кто-то» всё съест без нас.
Света нехотя оторвалась от зеркала и позволила увести себя. Когда девочка проходила мимо, Марине показалось, что из коридора тянет слабой сладковатой тухлинкой, как от мокрой тряпки, забытой в тёмном углу, — но она тут же списала это на упаковочную бумагу и старую древесину рамы, на лак, который «дышит» в тепле.
Марина проснулась среди ночи разбитой. Уже две недели она не высыпалась, просыпаясь по нескольку раз за ночь. Её мучили кошмары.
Сначала снились только звуки: женский голос, детский плач, мужской крик. Потом, через пару ночей, к ней стала приходить во сне женщина с ребёнком на руках и тихо, торопливо просить открыть какую-то дверь. Женщина всё время оглядывалась через плечо, будто боялась, что за ней следят. Ребёнок у неё на руках не плакал — он будто уже устал плакать, и только тонко, без воздуха, поскуливал, словно горло было стянуто невидимой петлёй.
В одну из ночей во сне раздался мужской крик — полный безумия и боли, — и Марина увидела человека, охваченного пламенем, который, корчась, шипел проклятия прямо ей в лицо. Пламя было не красивым, киношным, а жирным, коптящим: от него шёл густой дым, липкий, как масло, он забивал нос, саднил горло, оставлял на языке горький привкус, будто обугленный фитиль. Марина просыпалась с сухим кашлем и с ощущением, что в нёбе осела копоть.
Каждый раз, проснувшись, она шла в комнату к дочке. Света тоже стала плохо спать; ей всё время снился один и тот же кошмар: какой-то «дядя» убивает их обеих. Девочка боялась засыпать, и Марине приходилось долго лежать рядом, пока сон наконец не одолевал ребёнка.
В ту ночь, когда ей приснился антикварный магазин, всё стало яснее и… тревожнее.
Ей снился длинный ряд зеркал; в каждом — смазанные, неразборчивые лица. Старик идёт вдоль, что-то негромко бормочет, касается одного зеркала, другого… а у её — останавливается, не дотрагивается. В руках у него вдруг оказывается свеча, он подносит её к стеклу — и огонь гаснет, оставляя в воздухе толстую, жирную струю дыма, которая не поднимается, как положено, а стелется, липнет к стеклу, будто дым тоже хочет войти внутрь.
«Не держат такие дома…» — будто бы произносит он, но голос растворяется, как шорох по лаку, как пыль по старому дереву.
Марина открыла глаза окончательно. Сердце стучало чаще, чем после обычного сна.
Она по привычке пошла в комнату к дочке — проверить Свету. Девочка спала беспокойно, хмурилась, что-то шептала во сне, но дышала ровно.
Марина вернулась в спальню, легла, закрыла глаза — и тут же услышала из коридора тихий, едва уловимый звук: будто кто-то ногтем провёл по стеклу. Совсем коротко. Как проба.
Она открыла глаза. В квартире было тихо. Только холодильник вдалеке щёлкнул, и всё.
Марина повернулась на другой бок, попыталась снова уснуть, но тревога уже поднялась внутри, как холодная вода.
И тогда она встала.
Проходя мимо зеркала, она замедлила шаг.
В полутьме стекло казалось не чёрным, как обычное окно ночью, а каким-то матовым, как вода в глубоком колодце. Марина остановилась, уставилась на своё смазанное отражение и вдруг подумала о свече из сна.
Сама не понимая, зачем ей это, она вернулась в спальню, порылась в тумбочке, нашла старую, ещё не использованную церковную свечку, зажгла её от зажигалки и снова вышла в коридор.
Пламя дрогнуло, выровнялось.
Запах воска был тёплый, почти домашний, но к нему сразу примешался другой — копоть, горький фитиль, тот самый едкий дух, который бывает, когда свеча гаснет не «сама», а будто её задушили.
Она поднесла свечу ближе к зеркалу.
Огонёк, словно споткнувшись о стекло, резко дёрнулся и погас — без сквозняка, без какого-либо движения воздуха. Оставшаяся на фитиле красная точка ещё секунду тлела и тоже исчезла, оставив густую струйку дыма. Дым был не лёгкий, не прозрачный; он казался жирным, тяжёлым, и пах не просто гарью, а чем-то сладковато-приторным, неприятным, словно сжигали не воск, а что-то живое, влажное.
Марина непонимающе моргнула. Зажгла свечу ещё раз. Поднесла ближе.
То же самое — едва она приблизила пламя к стеклу, огонь словно кто-то щипнул двумя пальцами.
С третьей попытки свеча даже не успела разгореться как следует — фитиль вспыхнул и сразу потух.
Ни одно окно не было открыто, ни одна шторка не шевельнулась. Воздух был неподвижен.
На стекле, там, где она держала свечу, осталась тонкая копотная дымка, как лёгкий налёт. И этот налёт, если всматриваться, будто собирался в неясный мазок — не лицо, нет, но намёк на то, что «с той стороны» кто-то тоже смотрел, прижимаясь ближе.
Она осторожно дотронулась до стекла ладонью. Холод оказался резче, чем днём, — словно она приложила руку к чему-то только что вынутому из морозилки. Ладонь на секунду свела судорога, пальцы сами согнулись, как от удара током.
Марина отдёрнула руку, выругалась про себя, потёрла пальцы. Но главное — стекло на ощупь оказалось… не стеклом.
Оно было скользким. И не просто скользким — влажным, будто покрытым тонкой плёнкой. Под ладонью ощущалась едва заметная, противная податливость, как у холодной кожи: не «мягко», а «чуть-чуть сдаётся», словно под поверхностью было что-то плотное и живое.
Марина машинально приложила ладонь снова — и тут же отдёрнула: к коже будто прилипла прозрачная, тягучая нитка. Она потянулась за её пальцами, тонкая, липкая, и оборвалась с мерзким, почти неслышным щелчком.
На ладони осталась влажная прохлада, и она не исчезала, как после воды: она будто впиталась в кожу. И от ладони потянуло тем же странным — лаком, пылью старого дерева и под этой «нормальностью» — сладковатой тухлинкой, как от закрытой влажной пустоты.
Марина с отвращением отдёрнула руку и поспешно включила свет. При обычном освещении зеркало выглядело совершенно нормально. Но стоило дотронуться до него ещё раз — то же омерзение, тот же липкий холод. И теперь — новое: на кончиках пальцев появилось слабое онемение, как после слишком долгого контакта со льдом, и кожа на подушечках стала чуть белее, словно её кто-то «выел» изнутри.
Она несколько раз тщательно помыла руки с мылом, словно пытаясь смыть невидимую слизь. Терла так, что кожа покраснела и стала шероховатой, но ощущение липкости не уходило: будто не на поверхности, а под ней, под верхним слоем. И запах — этот сладковато-гнилостный след — прятался в складках, в ногтях, в линиях ладони.
И, не глядя в зеркало, почти бегом прошмыгнула в спальню.
«Нервы, — сказала она себе. — Накрутила с этими снами. Старая рухлядь, вот и производит впечатление».
Лёжа в кровати, Марина долго ворочалась, прислушиваясь к квартире. Мысли всё равно возвращались к зеркалу: к суевериям старика, к странному сну, к гаснущему огню, к этому невозможному ощущению под ладонью — будто ты трогаешь не вещь, а чью-то поверхность.
Разбить зеркало ей даже в голову не пришло — слишком свежая, желанная покупка. Мелькнула робкая мысль: «Если так будет продолжаться, попрошу батюшку святой водой окропить. Мама обрадуется, что я наконец в церковь собралась».
Она закрыла глаза. Дыхание выровнялось. Сон подступил медленно, вязко, как тот дым в коридоре.
И тогда случилось.
Ей снилось, что она поднимается по широкой деревянной лестнице, крепко держа Свету за руку. Вокруг — непроглядная тьма. Огонёк керосиновой лампы, которую Марина несла в другой руке, отгонял мрак всего на пару шагов. Там, где заканчивался жёлтый круг света, начиналась плотная, живая тьма.
И вместе с этим жёлтым кругом света она вдруг ощутила на себе одежду, которой на ней быть не могло: тяжёлое платье девятнадцатого века легло на плечи и грудь не как театральный костюм, а как неизбежность, как чужая привычка, надетая на тело; корсаж стянул рёбра так, что дыхание стало коротким и высоким, ворот уткнулся в горло, мешая сглотнуть, а юбка, густая и плотная, тянула вниз, и каждый шаг по ступени отдавался в коленях усталостью, которой у неё не было днём. Марина хотела спросить себя, откуда это взялось, но не успела — ощущение оказалось слишком цельным, слишком «правильным» для сна.
Света тоже была не в своей пижаме: на девочке оказалось маленькое платьице с высоким воротничком, тесное, неудобное, с пуговицами на спине, и страшнее всего было то, что Марина знала это не по взгляду, а изнутри, как если бы одновременно чувствовала на своей шее тугую ткань воротника ребёнка и на своей груди — жёсткий корсаж взрослой женщины; их сцепленные руки словно сшивали не только страх, но и кожу, делая их одним существом, у которого две головы, два горла и одно общее, выжидающее сердце.
С каждым шагом по скрипучим ступеням по спине Марины ползли забытые детские страхи. Казалось, стоит зазеваться — и из темноты выскочит что-то мерзкое, кошмарное. Воображение рисовало исполинские тени с когтями и пустыми глазницами. Страх сжимал грудь, ноги наливались свинцом, но останавливаться посередине лестницы казалось ещё страшнее.
Света вцепилась в её ладонь так, что пальцы сводило. Марине казалось, часть детского ужаса перетекает в неё. И при этом в этом ужасе было что-то знакомое, как память тела: она поднималась по этой лестнице уже не впервые, держала маленькую руку и уже знала, что на верхней площадке их ждёт зеркало, а у зеркала — дверь, которую просят открыть, и цена, которую взыскивают, если не открыть.
Она попыталась улыбнуться дочке, как бы успокаивая их обеих: «Это же наш дом. Здесь нечего бояться». Но в этот момент под ногой протяжно скрипнула ступень. Лампа дрогнула, язычок огня качнулся, и тени на стенах зашевелились, потянулись к ним.
