— Все наши друзья остались в Павии, и боюсь, им приходится несладко. — Лицо Вальперта с каждым мгновением багровело все сильнее. — Это миланцы и граф Бозон среди них! Король знал всё! Мы пытались устроить ему западню, а попались сами! Неужели нас выдал Кресченций?
— Что же делать? — В голосе ещё одного из соратников Вальперта противно задребезжало отчаяние.
— Довершить начатое! Вот приближается человек, который каждому из нас нанёс оскорбление и которого каждый из нас поклялся убить, если сойдётся с ним лицом к лицу. Король знает о наших намерениях, ибо уж если среди апостолов оказался предатель, то тем паче таковой нашёлся и среди нас, грешных! Что нам ещё остаётся, как только принять бой и либо восстановить справедливость, либо умереть за неё с честью!
— Умереть с честью! — воскликнул Эверард и, пришпорив своего коня, обнажил меч.
— Кирие Элейсон! — крикнул Вальперт и последовал за Эверардом, также достав меч из ножен. Полный трагического азарта и безрассудной отваги игрока, заключившего своё финальное пари, он оглянулся на своих соратников, и горькая струя желчи обдала его сердце. Никто более не последовал за ними, прочие бароны побросали свои мечи и копья на землю и начали понуро спешиваться.
А Эверард уже оторвался далеко вперёд, он летел на своём коне, не сводя глаз с фигуры короля. Его последним, обжигающим душу желанием в эти мгновения было оказаться перед королём прежде, чем на помощь тому придёт его брат Бозон. Но и этой надежде не суждено было сбыться. Когда до короля оставались считаные метры, когда Эверард уже видел, как на лице Гуго привычная насмешливая маска уступила место тревоге за верность своих расчётов, перед Эверардом возник неведомый всадник, и в следующую секунду мощный удар тупого копья в грудь выбил баварца из седла.
— Прекрасный удар, мессер Теоден! — услышал Эверард голос короля, прятавшийся где-то поверх пылевой тучи, которую поднял Эверард своим падением.
В следующую секунду на Эверарде уже сидели двое слуг и вязали ему руки. Подобная участь постигла и яростно отбивавшегося графа Вальперта, которого чуть погодя спешили слуги графа Бозона.
— Осторожней, они нужны мне живыми! — голос короля продолжал звенеть над схваткой, и слышать его было самой тягостной мукой для обоих мятежников.
Закончив своё дело, слуги встряхнули и вскинули на ноги Вальперта и Эверарда. Подняв глаза, те увидели перед собой надменное лицо короля.
— Павия обычно встречала меня более гостеприимно, — произнёс с издёвкой король.
— Мерзавец! Ты похитил и обесчестил мою дочь!
— Заткнуть клеветникам и мятежникам их ядовитые пасти, привязать обоих к лошадям и в таком виде гнать их к городу, где завтра я предам их справедливому суду. — С этими словами, произнесёнными капризно-брезгливым тоном, король устремился рысью далее, по дороге, ведущей к Павии.
Недалеко от городских ворот ему встретились недавние соратники Вальперта и Эверарда, которые сами, без всякого принуждения покорно встали перед королём на колени и низко опустили повинные головы. Король решил надолго не останавливаться перед ними.
— Связать им руки, к лошадям не привязывать, но также доставить в Павию на мой суд, — небрежно бросил он графу Сансону и продолжил путь.
Вот и Павия, которая к моменту приезда короля снова открыла ворота и выпустила из себя торжественно поющих монахов, священников городских церквей, чудесным образом исцелившегося от утреннего недуга епископа Льва Павийского, а также главу городской милиции со всеми подчинёнными.
— Павия приветствует своего короля! Великому королю жизнь и победа!
Возле городских ворот король узрел ещё одну группу бунтовщиков, которых милиция и горожане уже успели скрутить и поставить на колени перед своим сюзереном. Рядом с ними стоял отец Аттон.
— Прекрасный день, святой отец! Любой день, подаренный нам Господом, прекрасен, но в тысячу раз прекраснее тот, в котором повергаешь врагов своих!
— Счастливы видеть, что Господь услышал наши молитвы и уберёг вас, ваше высочество.
— Итак, я вижу, всё прошло, как мы и ожидали.
— Не совсем, ваше высочество.
— Говори! — встревожился Гуго.
— Ваши враги, перед тем как дьявол искушением своим заставил их напасть на вас, проникли во дворец, убили двух ваших стражников и вызволили оттуда некую деву Розу. Сия девица была вывезена ими и отправлена в Рим.
— Догнать! Граф Сансон, немедленно догнать! — засуетился Гуго, и лицо его побелело от ярости.
— Не тревожьтесь, государь, и не тревожьте понапрасну вашего верного слугу, благочестивого мессера Сансона. Эта девица была отправлена в Рим в сопровождении моих людей, и подозреваю, что они вернут её в ваш дворец не позже вашего туда прибытия, так что, если бы я вам не рассказал эту историю, её исчезновения вы бы и не заметили.
— Чудесно, отец Аттон! Вы великий хитрец! С этого дня я ваш должник, но, уверяю вас, я не буду долго тянуть с платежом. Однако где ваш скользкий соратник, где наш непревзойдённый в своём лукавстве и коварстве отец Гвидолин?
Толпа угоднически рассмеялась словам короля и вытолкнула под копыта его лошади человека, одежда которого была бурой от грязи и крови, а лицо избито до такой степени, что стало неузнаваемым.
С минуту Гуго изучал кровавое месиво, в которое превратилось лицо бывшего епископа Пьяченцы. Молчал и сам Гвидолин, то ли смирившийся с судьбой, то ли по причине того, что уже толком не понимал происходящее вокруг себя. Из ушей его текла кровь, глаза заплыли, опухшим языком было больно шевелить во рту, почти полностью лишённому зубов.
— Полагаю, что суд над ним уже состоялся, народ Павии был в достаточной степени милосерден и справедлив, так что нечего более тратить время на это презренное существо. Также полагаю, что сегодня утром он причащался, а если нет, то тем хуже для него. В петлю его и на городскую стену кормить ворон! Граф Сансон, однако я чертовски проголодался! Вы знаете, эти утренние прогулки, оказывается, так дразнят аппетит!
Гнетущая темнота, затхлость и сырость холодных каменных стен, непонятно откуда просачивающиеся капли воды, с раздражающей размеренностью разбивающиеся об пол, страстное желание слышать мир и страх, пробирающий до костей, при каждом звуке из этого мира и, конечно, тонкий луч солнечного света, робкий, как неистребимая надежда узника на избавление от мук. Все тюрьмы этого мира пугающе одинаковы.
Именно солнечный луч, озорно опустившийся на глаза графа Эверарда, вернул того в сознание. Над ним склонилось чьё-то страшно опухшее лицо со следами запёкшейся крови и волосами, пылью и грязью превращёнными в пучок старой пакли.
— Это вы, мессер Вальперт? — спросил Эверард, ощущая во рту запах крови и дорожной пыли. Лицо, нависшее над ним, невесело усмехнулось.
— К вашим услугам, благородный мессер Эверард. Приветствую вас в нашем с вами предпоследнем пристанище, ибо заключительным для нас будет ров подле павийской стены.
— Господи, мне снился такой прекрасный сон. Мы шли по берегу реки с вашей дочерью, светило яркое солнце, мы держали друг друга за руки… Я бы предпочёл более никогда не просыпаться.
— Молитесь и просите Господа, мессер Эверард, чтобы ваш сон исполнился, ведь нет ничего, что было бы неподвластно Вседержителю.
Эверард застонал.
— Такое ощущение, что на мне нет ни единого клочка несодранной кожи, а левой рукой я вообще не могу пошевелить.
— Что до меня, то я, как и вы, полностью ободран и к тому же у меня выбито плечо. Могло быть и хуже, но те, кто тащил нас, были, несомненно, искусными наездниками, строго исполнившими приказ милостивого короля сохранить нам жизнь.
— Милость короля заключается в том, чтобы продлить наши мучения.
— Может быть, но тем самым король нам всё-таки даёт шанс на спасение. Помолимся же, мессер Эверард, Господу, однажды отворившему дверь темницы перед апостолом своим, а папе Льву за одну ночь вернувшему зрение и язык !
— Но мы не равны ни апостолу Его, ни папе, короновавшему Великого Карла, и вера моя, увы, много меньше горчичного зерна. Мне не на что надеяться.
— Мои же молитвы пока также остаются неуслышанными, и в этом я вижу гнев Господа на меня за то, что я вновь решил связать свою судьбу с этим Гвидолином. Долгие дни я каялся за содеянное вместе с ним в Вероне, когда нашими стараниями окончил свои дни благочестивый император Беренгар. Как страшно я был наказан за это!
— Но в этот раз и вы, и Гвидолин пытались наказать человека действительно преступного.
— Об этом не можете судить ни вы, ни я, а только всемилостивый Господь наш. А Он не допустил нашей расправы над Гуго, зато позволил моей дочери спастись и навсегда избавиться от гнусных притязаний короля. Одно это согревает мне сердце, и разве Господь в решении Своём несправедлив?
— Поверьте, я рад спасению Розы не меньше вашего, и близость смерти не страшит меня, но печалит лишь тем, что я не увижу вашу дочь прежде, чем она сама не взойдёт к воротам рая. Быть может, я был не слишком надёжным защитником для Розы, но я люблю вашу дочь, благороднейший из живущих, и сокрушаюсь, что небеса предопределили нам иную участь и не позволили мне просить у вас её руки.
— Я знаю о ваших чувствах, прекраснейший милес, с момента нашего разговора в Новалезском лесу и как тогда, так и сейчас говорю, что не желал бы для своей дочери иного мужа, кроме вас. И если Господу будет угодно вызволить вас отсюда, считайте, что я настоящим дал вам и ей своё благословение.
Эверард схватил руку Вальперта и прижал её к своим губам. Обоим каждое прикосновение приносило резкую боль, но несколько секунд два рыцаря, старый и молодой, сжимали друг друга в объятиях. Лязг отворяющихся где-то наверху дверей заставил их насторожиться.
— Шаги. Идут к нам, — успел произнести Вальперт, и дверь в их темницу распахнулась. На пороге стояло несколько воинов с обнажёнными мечами и зажжёнными факелами.
— Мессер Вальперт, мессер Эверард, его высочество король Гуго требует вас на суд свой!
— Вот Господь и проявил Свою волю, — обречённо вздохнул Эверард.
Мятежникам снова связали руки и предусмотрительно заткнули кляпом рты, ибо в те времена светский, а потому небезгрешный, судия, и тем более уже заранее принявший своё решение, более прочего боялся услышать от приговорённых предсмертные проклятия себе и своему роду. История знает немало примеров, когда забывчивые или излишне милосердные правители напоследок слышали от жертв жуткие и порой необъяснимо точно сбывавшиеся пророчества. Ну и, наконец, подобная мера имела и вполне себе практичную составляющую, как в данном случае, когда Гуго совершенно не горел желанием, чтобы его двор и город узнали бы о мотивах заговора Вальперта и Эверарда. Мера, искажённые, но узнаваемые следы которой в судопроизводстве сохраняются и по сей день, когда под предлогом сохранения каких-то государственных, военных, экономических и прочих тайн кулуарно решается судьба людей на так называемых закрытых процессах. Закрытый процесс — всегда беззаконная расправа. Суд, претендующий на справедливость, никогда не побоится огласить тайны следствия и подробности судебного производства.
Пленники с трудом могли передвигать ноги, к тому же им предстояло подниматься по узкой и кривой винтовой лестнице. В итоге стража почти что волокла их вверх, в связи с чем оба страдальца претерпевали новые муки. Сосредоточенные на себе, они не утруждались попытками определить место своего нахождения, и только когда перед ними распахнулись последние двери и недобрый гул голосов поприветствовал их, они обернулись по сторонам и немедленно признали, что находятся в приёмной зале королевского дворца.
Их усадили в центре зала, на колени, рядом с их вчерашними сообщниками, которые теперь робко прятали от них глаза. В отличие от Вальперта и Эверарда, их одежда и лица не носили следов вчерашней стычки, руки были развязаны, а рты свободны. Сколь ни рыскал взглядом по их лицам Вальперт, он не мог отыскать среди обвиняемых ни Аттона, ни Гвидолина. Он продолжил свои поиски уже среди собравшейся знати, расположившейся по периметру залы. Практически каждый, на ком Вальперт останавливал свой взгляд, отворачивал лицо, и лишь Кресченций нашёл в себе мужество спокойно встретиться с ним взглядом. Вальперт, пристально изучив печальные карие глаза римлянина, не нашёл для себя оснований заподозрить того в предательстве.
Ударили кимвалы, зазвучали кифары и тибии , и под приветственные гимны вошёл король Гуго в сопровождении своей свиты. Эверард толкнул Вальперта в бок, и тот издал громкий стон при виде сопровождающих короля. Чуть позади Гуго, рядом с епископом Львом, семенил отец Аттон, который, едва вступив в залу, предпочёл спрятаться за спинами охраняющих короля воинов. Эверард и Вальперт повернули друг к другу головы, и Эверард увидел, как по лицу старого рыцаря, наивно доверившего свою дочь предателю, бегут-спускаются два ручейка горьких слёз.
Неверным будет мнение, что в период Тёмных веков, когда пышный лес античной культуры был безжалостно выжжен, а письмом владело около пяти процентов населения, судопроизводство находилось также на самом примитивном уровне. Касайся сегодняшнее разбирательство дел наследственных или семейных, король Гуго не без тщеславного удовольствия поразил бы своих невежественных слушателей прекрасным знанием как римского права, так и эдикта Ротари и даже «бургундской правды», разработанной за четыре века до его рождения древними королями Сигизмундом и Гиндобадом. Последние два свода законов король и его судьи на чужой земле также активно использовали при урегулировании конфликтных ситуаций между подданными, определяя в том числе денежную меру наказания за убийства и покушения. Для смердов, разумеется, но никак не для благородных лиц, и, конечно, не в том случае, когда речь шла о заговоре против короля. Наиболее же примечательной чертой тогдашнего судопроизводства являлось до нелепости строгое подчинение его принципам вассалитета: субъект, подчиняющийся одному праву, не мог быть судим по праву другому, то есть римлянин не мог быть судим по эдикту Ротари, а для павийца или бургундца не являлся законом кодекс Юстиниана .
Тем временем с ленивого разрешения Гуго вперёд выступил архиканцлер Беато и передал нотарию, а тот в свою очередь глашатаю пергамент со свисающими королевскими печатями, который развеял последние сомнения собравшихся в скоротечности королевского суда. Всё обсуждение процесса уже прошло. Прошло накануне. В покоях Гуго и в присутствии графа Бозона, графа Сансона и епископа Манассии. Сейчас же осуждённым и любопытствующим зевакам зачитывался не подлежащий обжалованию приговор.
Глашатай начал с перечисления имён обвиняемых, затем перешёл к сути обвинения.
— Вышеназванные слуги нашего благочестивого короля Гуго, презрев вассальные клятвы, данные ими на Святом Распятии, презрев святое таинство миропомазания нашего короля Гуго, которого сам Господь определил быть повелителем королевства Лангобардского, и, следуя наущениям дьявольским, его посулам, корыстным и гордым, пришли к кощунственному соглашению предательски и тайно напасть на великого короля и своего повелителя и, вопреки заповедям Божиим, лишить жизни смиренного христианина и государя здешних земель.
— Что же делать? — В голосе ещё одного из соратников Вальперта противно задребезжало отчаяние.
— Довершить начатое! Вот приближается человек, который каждому из нас нанёс оскорбление и которого каждый из нас поклялся убить, если сойдётся с ним лицом к лицу. Король знает о наших намерениях, ибо уж если среди апостолов оказался предатель, то тем паче таковой нашёлся и среди нас, грешных! Что нам ещё остаётся, как только принять бой и либо восстановить справедливость, либо умереть за неё с честью!
— Умереть с честью! — воскликнул Эверард и, пришпорив своего коня, обнажил меч.
— Кирие Элейсон! — крикнул Вальперт и последовал за Эверардом, также достав меч из ножен. Полный трагического азарта и безрассудной отваги игрока, заключившего своё финальное пари, он оглянулся на своих соратников, и горькая струя желчи обдала его сердце. Никто более не последовал за ними, прочие бароны побросали свои мечи и копья на землю и начали понуро спешиваться.
А Эверард уже оторвался далеко вперёд, он летел на своём коне, не сводя глаз с фигуры короля. Его последним, обжигающим душу желанием в эти мгновения было оказаться перед королём прежде, чем на помощь тому придёт его брат Бозон. Но и этой надежде не суждено было сбыться. Когда до короля оставались считаные метры, когда Эверард уже видел, как на лице Гуго привычная насмешливая маска уступила место тревоге за верность своих расчётов, перед Эверардом возник неведомый всадник, и в следующую секунду мощный удар тупого копья в грудь выбил баварца из седла.
— Прекрасный удар, мессер Теоден! — услышал Эверард голос короля, прятавшийся где-то поверх пылевой тучи, которую поднял Эверард своим падением.
В следующую секунду на Эверарде уже сидели двое слуг и вязали ему руки. Подобная участь постигла и яростно отбивавшегося графа Вальперта, которого чуть погодя спешили слуги графа Бозона.
— Осторожней, они нужны мне живыми! — голос короля продолжал звенеть над схваткой, и слышать его было самой тягостной мукой для обоих мятежников.
Закончив своё дело, слуги встряхнули и вскинули на ноги Вальперта и Эверарда. Подняв глаза, те увидели перед собой надменное лицо короля.
— Павия обычно встречала меня более гостеприимно, — произнёс с издёвкой король.
— Мерзавец! Ты похитил и обесчестил мою дочь!
— Заткнуть клеветникам и мятежникам их ядовитые пасти, привязать обоих к лошадям и в таком виде гнать их к городу, где завтра я предам их справедливому суду. — С этими словами, произнесёнными капризно-брезгливым тоном, король устремился рысью далее, по дороге, ведущей к Павии.
Недалеко от городских ворот ему встретились недавние соратники Вальперта и Эверарда, которые сами, без всякого принуждения покорно встали перед королём на колени и низко опустили повинные головы. Король решил надолго не останавливаться перед ними.
— Связать им руки, к лошадям не привязывать, но также доставить в Павию на мой суд, — небрежно бросил он графу Сансону и продолжил путь.
Вот и Павия, которая к моменту приезда короля снова открыла ворота и выпустила из себя торжественно поющих монахов, священников городских церквей, чудесным образом исцелившегося от утреннего недуга епископа Льва Павийского, а также главу городской милиции со всеми подчинёнными.
— Павия приветствует своего короля! Великому королю жизнь и победа!
Возле городских ворот король узрел ещё одну группу бунтовщиков, которых милиция и горожане уже успели скрутить и поставить на колени перед своим сюзереном. Рядом с ними стоял отец Аттон.
— Прекрасный день, святой отец! Любой день, подаренный нам Господом, прекрасен, но в тысячу раз прекраснее тот, в котором повергаешь врагов своих!
— Счастливы видеть, что Господь услышал наши молитвы и уберёг вас, ваше высочество.
— Итак, я вижу, всё прошло, как мы и ожидали.
— Не совсем, ваше высочество.
— Говори! — встревожился Гуго.
— Ваши враги, перед тем как дьявол искушением своим заставил их напасть на вас, проникли во дворец, убили двух ваших стражников и вызволили оттуда некую деву Розу. Сия девица была вывезена ими и отправлена в Рим.
— Догнать! Граф Сансон, немедленно догнать! — засуетился Гуго, и лицо его побелело от ярости.
— Не тревожьтесь, государь, и не тревожьте понапрасну вашего верного слугу, благочестивого мессера Сансона. Эта девица была отправлена в Рим в сопровождении моих людей, и подозреваю, что они вернут её в ваш дворец не позже вашего туда прибытия, так что, если бы я вам не рассказал эту историю, её исчезновения вы бы и не заметили.
— Чудесно, отец Аттон! Вы великий хитрец! С этого дня я ваш должник, но, уверяю вас, я не буду долго тянуть с платежом. Однако где ваш скользкий соратник, где наш непревзойдённый в своём лукавстве и коварстве отец Гвидолин?
Толпа угоднически рассмеялась словам короля и вытолкнула под копыта его лошади человека, одежда которого была бурой от грязи и крови, а лицо избито до такой степени, что стало неузнаваемым.
С минуту Гуго изучал кровавое месиво, в которое превратилось лицо бывшего епископа Пьяченцы. Молчал и сам Гвидолин, то ли смирившийся с судьбой, то ли по причине того, что уже толком не понимал происходящее вокруг себя. Из ушей его текла кровь, глаза заплыли, опухшим языком было больно шевелить во рту, почти полностью лишённому зубов.
— Полагаю, что суд над ним уже состоялся, народ Павии был в достаточной степени милосерден и справедлив, так что нечего более тратить время на это презренное существо. Также полагаю, что сегодня утром он причащался, а если нет, то тем хуже для него. В петлю его и на городскую стену кормить ворон! Граф Сансон, однако я чертовски проголодался! Вы знаете, эти утренние прогулки, оказывается, так дразнят аппетит!
Глава 25 - Эпизод 25. 1684-й год с даты основания Рима, 10-й год правления базилевса Романа Лакапина (28 сентября 930 года от Рождества Христова).
Гнетущая темнота, затхлость и сырость холодных каменных стен, непонятно откуда просачивающиеся капли воды, с раздражающей размеренностью разбивающиеся об пол, страстное желание слышать мир и страх, пробирающий до костей, при каждом звуке из этого мира и, конечно, тонкий луч солнечного света, робкий, как неистребимая надежда узника на избавление от мук. Все тюрьмы этого мира пугающе одинаковы.
Именно солнечный луч, озорно опустившийся на глаза графа Эверарда, вернул того в сознание. Над ним склонилось чьё-то страшно опухшее лицо со следами запёкшейся крови и волосами, пылью и грязью превращёнными в пучок старой пакли.
— Это вы, мессер Вальперт? — спросил Эверард, ощущая во рту запах крови и дорожной пыли. Лицо, нависшее над ним, невесело усмехнулось.
— К вашим услугам, благородный мессер Эверард. Приветствую вас в нашем с вами предпоследнем пристанище, ибо заключительным для нас будет ров подле павийской стены.
— Господи, мне снился такой прекрасный сон. Мы шли по берегу реки с вашей дочерью, светило яркое солнце, мы держали друг друга за руки… Я бы предпочёл более никогда не просыпаться.
— Молитесь и просите Господа, мессер Эверард, чтобы ваш сон исполнился, ведь нет ничего, что было бы неподвластно Вседержителю.
Эверард застонал.
— Такое ощущение, что на мне нет ни единого клочка несодранной кожи, а левой рукой я вообще не могу пошевелить.
— Что до меня, то я, как и вы, полностью ободран и к тому же у меня выбито плечо. Могло быть и хуже, но те, кто тащил нас, были, несомненно, искусными наездниками, строго исполнившими приказ милостивого короля сохранить нам жизнь.
— Милость короля заключается в том, чтобы продлить наши мучения.
— Может быть, но тем самым король нам всё-таки даёт шанс на спасение. Помолимся же, мессер Эверард, Господу, однажды отворившему дверь темницы перед апостолом своим, а папе Льву за одну ночь вернувшему зрение и язык !
— Но мы не равны ни апостолу Его, ни папе, короновавшему Великого Карла, и вера моя, увы, много меньше горчичного зерна. Мне не на что надеяться.
— Мои же молитвы пока также остаются неуслышанными, и в этом я вижу гнев Господа на меня за то, что я вновь решил связать свою судьбу с этим Гвидолином. Долгие дни я каялся за содеянное вместе с ним в Вероне, когда нашими стараниями окончил свои дни благочестивый император Беренгар. Как страшно я был наказан за это!
— Но в этот раз и вы, и Гвидолин пытались наказать человека действительно преступного.
— Об этом не можете судить ни вы, ни я, а только всемилостивый Господь наш. А Он не допустил нашей расправы над Гуго, зато позволил моей дочери спастись и навсегда избавиться от гнусных притязаний короля. Одно это согревает мне сердце, и разве Господь в решении Своём несправедлив?
— Поверьте, я рад спасению Розы не меньше вашего, и близость смерти не страшит меня, но печалит лишь тем, что я не увижу вашу дочь прежде, чем она сама не взойдёт к воротам рая. Быть может, я был не слишком надёжным защитником для Розы, но я люблю вашу дочь, благороднейший из живущих, и сокрушаюсь, что небеса предопределили нам иную участь и не позволили мне просить у вас её руки.
— Я знаю о ваших чувствах, прекраснейший милес, с момента нашего разговора в Новалезском лесу и как тогда, так и сейчас говорю, что не желал бы для своей дочери иного мужа, кроме вас. И если Господу будет угодно вызволить вас отсюда, считайте, что я настоящим дал вам и ей своё благословение.
Эверард схватил руку Вальперта и прижал её к своим губам. Обоим каждое прикосновение приносило резкую боль, но несколько секунд два рыцаря, старый и молодой, сжимали друг друга в объятиях. Лязг отворяющихся где-то наверху дверей заставил их насторожиться.
— Шаги. Идут к нам, — успел произнести Вальперт, и дверь в их темницу распахнулась. На пороге стояло несколько воинов с обнажёнными мечами и зажжёнными факелами.
— Мессер Вальперт, мессер Эверард, его высочество король Гуго требует вас на суд свой!
— Вот Господь и проявил Свою волю, — обречённо вздохнул Эверард.
Мятежникам снова связали руки и предусмотрительно заткнули кляпом рты, ибо в те времена светский, а потому небезгрешный, судия, и тем более уже заранее принявший своё решение, более прочего боялся услышать от приговорённых предсмертные проклятия себе и своему роду. История знает немало примеров, когда забывчивые или излишне милосердные правители напоследок слышали от жертв жуткие и порой необъяснимо точно сбывавшиеся пророчества. Ну и, наконец, подобная мера имела и вполне себе практичную составляющую, как в данном случае, когда Гуго совершенно не горел желанием, чтобы его двор и город узнали бы о мотивах заговора Вальперта и Эверарда. Мера, искажённые, но узнаваемые следы которой в судопроизводстве сохраняются и по сей день, когда под предлогом сохранения каких-то государственных, военных, экономических и прочих тайн кулуарно решается судьба людей на так называемых закрытых процессах. Закрытый процесс — всегда беззаконная расправа. Суд, претендующий на справедливость, никогда не побоится огласить тайны следствия и подробности судебного производства.
Пленники с трудом могли передвигать ноги, к тому же им предстояло подниматься по узкой и кривой винтовой лестнице. В итоге стража почти что волокла их вверх, в связи с чем оба страдальца претерпевали новые муки. Сосредоточенные на себе, они не утруждались попытками определить место своего нахождения, и только когда перед ними распахнулись последние двери и недобрый гул голосов поприветствовал их, они обернулись по сторонам и немедленно признали, что находятся в приёмной зале королевского дворца.
Их усадили в центре зала, на колени, рядом с их вчерашними сообщниками, которые теперь робко прятали от них глаза. В отличие от Вальперта и Эверарда, их одежда и лица не носили следов вчерашней стычки, руки были развязаны, а рты свободны. Сколь ни рыскал взглядом по их лицам Вальперт, он не мог отыскать среди обвиняемых ни Аттона, ни Гвидолина. Он продолжил свои поиски уже среди собравшейся знати, расположившейся по периметру залы. Практически каждый, на ком Вальперт останавливал свой взгляд, отворачивал лицо, и лишь Кресченций нашёл в себе мужество спокойно встретиться с ним взглядом. Вальперт, пристально изучив печальные карие глаза римлянина, не нашёл для себя оснований заподозрить того в предательстве.
Ударили кимвалы, зазвучали кифары и тибии , и под приветственные гимны вошёл король Гуго в сопровождении своей свиты. Эверард толкнул Вальперта в бок, и тот издал громкий стон при виде сопровождающих короля. Чуть позади Гуго, рядом с епископом Львом, семенил отец Аттон, который, едва вступив в залу, предпочёл спрятаться за спинами охраняющих короля воинов. Эверард и Вальперт повернули друг к другу головы, и Эверард увидел, как по лицу старого рыцаря, наивно доверившего свою дочь предателю, бегут-спускаются два ручейка горьких слёз.
Неверным будет мнение, что в период Тёмных веков, когда пышный лес античной культуры был безжалостно выжжен, а письмом владело около пяти процентов населения, судопроизводство находилось также на самом примитивном уровне. Касайся сегодняшнее разбирательство дел наследственных или семейных, король Гуго не без тщеславного удовольствия поразил бы своих невежественных слушателей прекрасным знанием как римского права, так и эдикта Ротари и даже «бургундской правды», разработанной за четыре века до его рождения древними королями Сигизмундом и Гиндобадом. Последние два свода законов король и его судьи на чужой земле также активно использовали при урегулировании конфликтных ситуаций между подданными, определяя в том числе денежную меру наказания за убийства и покушения. Для смердов, разумеется, но никак не для благородных лиц, и, конечно, не в том случае, когда речь шла о заговоре против короля. Наиболее же примечательной чертой тогдашнего судопроизводства являлось до нелепости строгое подчинение его принципам вассалитета: субъект, подчиняющийся одному праву, не мог быть судим по праву другому, то есть римлянин не мог быть судим по эдикту Ротари, а для павийца или бургундца не являлся законом кодекс Юстиниана .
Тем временем с ленивого разрешения Гуго вперёд выступил архиканцлер Беато и передал нотарию, а тот в свою очередь глашатаю пергамент со свисающими королевскими печатями, который развеял последние сомнения собравшихся в скоротечности королевского суда. Всё обсуждение процесса уже прошло. Прошло накануне. В покоях Гуго и в присутствии графа Бозона, графа Сансона и епископа Манассии. Сейчас же осуждённым и любопытствующим зевакам зачитывался не подлежащий обжалованию приговор.
Глашатай начал с перечисления имён обвиняемых, затем перешёл к сути обвинения.
— Вышеназванные слуги нашего благочестивого короля Гуго, презрев вассальные клятвы, данные ими на Святом Распятии, презрев святое таинство миропомазания нашего короля Гуго, которого сам Господь определил быть повелителем королевства Лангобардского, и, следуя наущениям дьявольским, его посулам, корыстным и гордым, пришли к кощунственному соглашению предательски и тайно напасть на великого короля и своего повелителя и, вопреки заповедям Божиим, лишить жизни смиренного христианина и государя здешних земель.
