Ускользнувшие от мести римлян жители найдут прибежище в соседнем Фраскати, развалины Тускула быстро зарастут травой и к наступлению наших с вами дней станут желанной добычей дотошных археологов. Всем же прочим сегодня только в некоторой степени, и то при наличии богатого воображения, возможно представить себе этот акт жестокого исторического возмездия Тускулу за причиненное зло своему грозному великому соседу.
Уф-ф! Переведем немного дух, в запале своем мы забежали заметно вперед, а посему отмотаем пленку времени обратно, всего-то на четверть тысячелетия, к тому моменту, когда Тускул только-только начал подниматься к вершинам своей славы. С тех пор как город был подарен Теофилактам, его первой полноценной хозяйкой и постоянным обитателем главной виллы стала Теодора, сестра Мароции. Сюда она переместилась спустя пять лет после переворота, устроенного в Риме Альберихом и ее мужем, сенатором Кресченцием. Сама Теодора, как мы помним, сыграла также заметную роль в низложении своей сестры, но волею судеб, среди которых воля ее супруга превалировала над всеми прочими, она была мягко и ненавязчиво отстранена от дел, творимых в Вечном городе. Аргументы к тому Кресченций нашел предельно веские.
Придя к власти в Риме, Альберих и Кресченций первым делом перетряхнули все высшие слои римского муниципалитета, поставив во главу угла лояльность местных чиновников к новым молодым хозяевам. Естественно, что, когда вдруг зашатались кресла под тучей сенаторов, декархов округов, судей, нотариев и даже священников, каждый из них попробовал найти свой рецепт удержаться на нагретом месте. Многие из них, держа в памяти реалии недавнего прошлого, кинулись за защитой к Теодоре. Та, упиваясь кратковременным исполнением роли всемогущей феи, легкомысленно нараздавала страждущим кучу ничем не обеспеченных словесных гарантий. Так продолжалось до тех пор, пока на пороге ее спальни не возник сердитый силуэт мужа. Кресченций в самом резком тоне отчитал свою половину, фея, как водится, надула губки и не нашла ничего лучшего, чем проигнорировать следующие заседания сената, рассчитывая отсутствием своим внести вселенскую скорбь в сердца отцов города от такой невосполнимой потери. Расчет ожидаемо не оправдался, напротив, сенаторы и сам Кресченций нашли немало позитивного в том, что им более не докучает своими капризами и всякой чепухой сестра их бывшей госпожи.
Ограничение роли женщины тремя ипостасями — киндер, кюхе, кирхен — существовало задолго до кайзера Вильгельма, которому приписывают авторство данной аллитерации. Кресченций, доведись ему услышать это утверждение, подписался бы под каждой его буквой, а потому в отношении своей жены он очень скоро и достаточно целенаправленно повел политику «одомашнивания» супруги. Киндер, кюхе, кирхен — вот чем теперь отныне будет заниматься его жена, а ее сенаторским креслом Кресченций распорядится практично и разумно, то есть сохранит его пустующим, но отнюдь не вакантным, а всегда готовым отдать голос за кого или за что потребуется. Теодора вяло сопротивлялась диктату мужа и только хныкала, что походы в «кирхен» у нее энтузиазма не вызывают, «кюхе» ее интересует, но только с позиции активного потребителя, а что касается «киндер», то эта тема была настолько болезненной для их семьи, что ее лишний раз старались не бередить.
Теодоре тогда было уже под сорок, и она к тому моменту почти простилась с мыслью заиметь когда-нибудь детей. Отсутствие детей от ее первого брака с квиритом Грацианом она легко списала на мужа, за которого пошла без желания и расчета, повинуясь интригам своей матери. Но ее брак с Кресченцием долгое время тоже не давал ожидаемых результатов, и на сей раз свалить вину уже было не на кого. Очевидно, что Господь воздавал Теодоре за всю ее разгульную молодость и теперь отказывал в милости. Кресченций переживал не меньше ее и, надо отдать ему должное, в те годы, видимо, сильно любил ее, иначе, учитывая нравы того времени, Теодора уже давно угодила бы в монастырь за свою бесплодность. И вот когда, казалось, растаяли уже последние надежды Кресченция увидеть наследника и мысли о втором браке начали все чаще и назойливее посещать бессонные ночи сенатора, небеса внезапно смилостивились, и выжженная целина вдруг начала активно плодоносить.
Кресченций обезумел от свалившегося на них счастья. Есть такая порода мужчин, буквально помешанных на идее сохранения своего рода и с прямолинейностью фанатика требующих от жен и матери-природы непременно подарить ему наследника. Кресченций как раз относился к таковым, и летом 934 года райские кущи приветствовали его, когда он воспарил к ним от одного прикосновения к своему первому сыну, получившему — что за вопрос! — имя отца. Обычно суровый и скупой на эмоции сенатор носился по улицам Рима и захлебывающимся от восторга голосом сообщал почти каждому встречному, будь то другу или старому врагу, как он неописуемо счастлив. Теодора и маленький Кресченций были немедленно окружены многослойным уровнем заботливых слуг, нянек и кормилиц. Надо сказать, что сам принцепс Рима в эти дни завидовал дому Кресченциев, тем более что у самого Альбериха дела на этом фронте все никак не складывались.
Но на место любому волнительному шторму судьбы, будь то триумфальному взлету или отчаянному падению в бездну, рано или поздно приходят серые, ничем не примечательные будни, и наступает затишье, позволяющее человеку успокоиться и начать искать новые цели и приоритеты в жизни. Рождение второго сына, Иоанна, Кресченций встретил уже куда менее эмоционально. Согласно традициям того времени, младшего сына чаще всего отдавали на служение церкви, и Кресченций, держа младенца на руках, не мог отделаться от странного ощущения, что держит нечто уже ему не принадлежащее.
Далее последовали еще две дочери, к рождению которых Кресченций отнесся уже с арктическим равнодушием, тем более что к тому моменту Теодора была выслана в Тускулум и супруг навещал ее все реже и реже. И если при родах старшей дочери, Стефании, он еще пожелал присутствовать, то вторую дочь Теодора рожала в полном одиночестве, если не считать, конечно, сонма придворных слуг, копошившихся подле. Это было жестоко и обидно, и Теодора нашла способ отомстить в характерной для себя манере. Когда месяц спустя Кресченций нашел для себя возможность и желание посетить Тускул, он был поставлен перед фактом, что его вторая дочь уже крещена под именем… Мароции. Кресченций, услышав это, наградил жену презрительным взглядом и, не говоря ни слова, сей же час укатил обратно в Рим. При этом он не забыл прихватить с собой старшего сына, которому уже шел седьмой год.
Таким образом, Теодора осталась запертой в Тускуле и с тех пор была обречена заниматься исключительно воспитанием своих детей. Оглядывая их вокруг себя, она с недоумением вспоминала, как еще совсем недавно они с мужем разбивали в кровь лбы, прося у Господа чуда. В самом деле, непросто объяснить, с чем связаны были столь внезапные перемены в ее здоровье. Хотите верьте, хотите нет, но по всему выходило, что милость небес дождем пролилась на их семью после непростого паломничества, предпринятого Теодорой несколько лет назад в Калабрию, к почтенному старцу Элии Спелеоте . Встреча эта, кстати, имела далекие последствия для обеих сторон и спустя полвека привела к тому, что один из учеников отшельника, Нил из Россано , основал на земле, подаренной ему графом Тускулумским, знаменитый монастырь Гроттаферрата, здравствующий и поныне .
Впрочем, возвращаясь к чудесам в славном семействе Кресченциев, но не расставаясь полностью с мистицизмом, есть также основания полагать, что волшебный бальзам Мароции, который до поры до времени получала Теодора, отнюдь не ограничивался чисто косметическим и омолаживающим эффектом. Ведь не стоит забывать, что и сама Мароция, пусть без всякого на то с ее стороны стремления, родила в те годы своего последнего ребенка, а ей, на минуточку, тогда было уже сорок три года. Даже в наше время рождение детей в таком возрасте считается сродни подвигу, чего уж там говорить о десятом веке, когда почиталось за счастье и удачу до сорока просто дотянуть.
Но у всякой медали есть оборотная сторона. Множественные роды не прошли даром для Теодоры, сказалась также ее природная конституция и привычка, если не сказать страсть, хорошо покушать. Опять же стоит добавить, что, возможно, свою роль сыграл и подоспевший к тому времени запрет от ее мужа на посещение Обезьяньего острова, лишивший Теодору волшебного снадобья ее сестры. Теодора уже после первых родов начала быстро набирать вес, и надо ли говорить о том, что сей факт послужил еще одним мотивом к охлаждению их отношений с Кресченцием!
Спустя недолгое время у Теодоры забрали и второго сына. Как уже говорилось чуть выше, у маленького Иоанна Кресченция не было иных вариантов для карьеры, кроме церковной. Ему не исполнилось еще четыре года, как родители отдали его на воспитание монахам аббатства Святых Андрея и Григория, вырастивших в свое время внебрачных детей Мароции. Необыкновенно сильный для ребенка и пронзительно высокий голос очень скоро привлек к нему внимание приора Schola cantorum, первой католической музыкальной школы Италии, и Иоанн переселился поближе к Латерану. Так началась карьера будущего папы Иоанна Тринадцатого.
Грусть матери от разлуки с сыновьями была недолгой и неразрушительной. Она не сильно расстроилась бы, если кто-нибудь сердобольный взял бы к себе на воспитание и ее дочерей. Все эти бытовые и семейные хлопоты были ей абсолютно чужды, и с Бертой Швабской она никогда не нашла бы общего языка. Детьми целыми днями занимались няньки, а она тратила свое время на пустое созерцание окрестностей, беспрестанное и безрезультатное гадание, на банальное чревоугодие и еще на воспоминания о былых подвигах, совершенных ею на пару с сестрой. Лень — страшное дело, она подкрадывается к своей жертве совершенно незаметно, она не терзает и не рвет, а бережно укутывает своим душным одеялом, притупляющим все чувства и желания, и бывает трудно, невероятно трудно вырваться из ее теплого плена. Начиная с какого-то момента Теодоре стало лень делать решительно все, лень заниматься какими-то суетными делами, лень интересоваться чем-либо, даже лень ухаживать за собой, тем более когда понемногу начинаешь забывать внешность мужа, а слуги и без того почтут за милость оказать великие услуги своей госпоже, если ей вдруг захочется сладкого. Как видим, Теодора с годами так и не смогла избавиться от вредной склонности иметь среди своей дворни любовников, и только этой склонности время от времени лень давала возможность ненадолго себя победить.
Дорога от Тускулума до Рима на носилках занимала не более трех часов, но для разленившейся Теодоры это теперь представлялось непреодолимым препятствием. К тому же она начала понемногу стыдиться своей внешности, а в городе меж тем еще жили мужчины, помнившие совсем другую Теодору. Время от времени она получала приглашение от видных семейств Рима стать почетной гостьей на каком-нибудь торжестве, но всякий раз отказывалась, указывая в числе причин недомогание или же необходимость заниматься строительством замка, которое действительно велось, но только не ею, а ее мужем.
Даже с родственниками отношения Теодорой поддерживались на едва тлеющем уровне. Альберих был с ней очень холоден и немногословен, и каждый из них, случайно встретившись взглядом, спешил поскорее отвести глаза. Каждый в этот момент мысленно упрекал другого, но еще более стыдился себя самого за совершенное однажды предательство, кто своей матери, кто своей сестры. Поэтому неудивительно, что Альберих и Теодора избегали лишних встреч.
Остальных же отпрысков сестры Теодора держала за полуродню. Весьма неохотно она в свое время, исполняя поручение принцепса, наведывалась в монастырь Святой Марии, где воспитывались две Берты, ее племянницы, и потому в своей ссылке в Тускул она даже обнаружила приятные для себя моменты. Во всяком случае, теперь у нее был железный повод перестать появляться в том монастыре и разыгрывать из себя заботливую и любящую тетю. Аналогичные чувства у нее вызывали и племянники, а те, повзрослев, платили ей той же монетой. Поэтому Теодора была несказанно удивлена, когда одним мартовским утром в ворота ее виллы постучался Константин, глава городской милиции.
При вести о его визите сенатриса недовольно погримасничала. Верно, он появился в ее доме для того, чтобы заставить ее подписать какие-нибудь скучные пергаменты, подготовленные либо принцепсом, либо сенатом, что, впрочем, было без разницы. Право слово, она давно бы отказалась от этого хлопотного титула сенатрисы, если бы не подспудное желание знать римские сплетни и если бы не просьбы Альбериха, которому был вовсе не лишним ее всегда согласный голос в сенате. Теодора на мгновение замешкалась, размышляя, стоит ли угостить племянника остатками своего аристона, но потом пришла к резонному выводу, что с того будет достаточно чести, если она примет его в летней комнате.
Константин начал беседу издалека и в речи своей старался не смотреть на хозяйку дома, скользя взглядом по массивному потолку гостиной, по камину, который не чистили с зимы, по массивным ставням окон, за которыми виднелись все чудеса расцветающей итальянской весны. Теодора также не утруждала себя излишним изучением мимики непрошеного гостя и мысленно подгоняла того перейти побыстрее к цели визита да и поскорее откланяться.
Первым сдался Константин. Затронув все последние римские новости, включая погоду и здоровье папы, и не добившись от флегматичной хозяйки сколь-либо заметной реакции, он от артобстрела перешел к лобовой атаке.
— В середине июня Рим ожидает прибытия итальянского короля Гуго.
Ноль реакции.
— Наш принцепс объявил-таки о своем согласии на брак с Хильдой, дочерью короля.
Лицо Теодоры слегка вытянулось, но только для того, чтобы удержать челюсть и скрыть невежливый зевок.
— Принцепс просит всех сенаторов Рима, все благородные римские фамилии прибыть в июне в Рим.
Это уже было кое-что. Последними словами Константин вызвал на лице Теодоры страдальческую гримасу. Так вот зачем он прибыл сюда!
— Альбериху мало присутствия в Риме моего мужа?
— Если бы вы были просто супругой Кресченция, то присутствия последнего принцепсу было бы достаточно. Но вы, донна, сами по себе являетесь римской сенатрисой.
Константин пытался сделать комплимент, но Теодоре слышать напоминание о ее должностных обязанностях было скорее неприятно и докучливо.
— До июня еще уйма времени.
— Но вы же знаете своего племянника. Он любит все предусмотреть заранее.
Теодора тяжко вздохнула. Тащиться в Рим? Лет десять назад она бы козочкой скакала от восторга при мысли о готовящихся в Риме торжествах. Но сейчас… Она украдкой разглядела свои полные руки и приподняла подол платья, оголив розовую мясистую щиколотку. На что она может рассчитывать в Риме? Кому она там может такой показаться? А ведь в Рим прибудет тот, на кого она когда-то строила свои планы! Пусть это были планы не ее, пусть это вовсе были не планы, а обман, но кто об этом сейчас помнит?
— К тому же принцепс по-прежнему боится козней короля. Женится на его дочери и все равно боится. Но вы же знаете своего племянника… Вот потому он требует, чтобы все знатные римляне в эти дни были подле него.
Уф-ф! Переведем немного дух, в запале своем мы забежали заметно вперед, а посему отмотаем пленку времени обратно, всего-то на четверть тысячелетия, к тому моменту, когда Тускул только-только начал подниматься к вершинам своей славы. С тех пор как город был подарен Теофилактам, его первой полноценной хозяйкой и постоянным обитателем главной виллы стала Теодора, сестра Мароции. Сюда она переместилась спустя пять лет после переворота, устроенного в Риме Альберихом и ее мужем, сенатором Кресченцием. Сама Теодора, как мы помним, сыграла также заметную роль в низложении своей сестры, но волею судеб, среди которых воля ее супруга превалировала над всеми прочими, она была мягко и ненавязчиво отстранена от дел, творимых в Вечном городе. Аргументы к тому Кресченций нашел предельно веские.
Придя к власти в Риме, Альберих и Кресченций первым делом перетряхнули все высшие слои римского муниципалитета, поставив во главу угла лояльность местных чиновников к новым молодым хозяевам. Естественно, что, когда вдруг зашатались кресла под тучей сенаторов, декархов округов, судей, нотариев и даже священников, каждый из них попробовал найти свой рецепт удержаться на нагретом месте. Многие из них, держа в памяти реалии недавнего прошлого, кинулись за защитой к Теодоре. Та, упиваясь кратковременным исполнением роли всемогущей феи, легкомысленно нараздавала страждущим кучу ничем не обеспеченных словесных гарантий. Так продолжалось до тех пор, пока на пороге ее спальни не возник сердитый силуэт мужа. Кресченций в самом резком тоне отчитал свою половину, фея, как водится, надула губки и не нашла ничего лучшего, чем проигнорировать следующие заседания сената, рассчитывая отсутствием своим внести вселенскую скорбь в сердца отцов города от такой невосполнимой потери. Расчет ожидаемо не оправдался, напротив, сенаторы и сам Кресченций нашли немало позитивного в том, что им более не докучает своими капризами и всякой чепухой сестра их бывшей госпожи.
Ограничение роли женщины тремя ипостасями — киндер, кюхе, кирхен — существовало задолго до кайзера Вильгельма, которому приписывают авторство данной аллитерации. Кресченций, доведись ему услышать это утверждение, подписался бы под каждой его буквой, а потому в отношении своей жены он очень скоро и достаточно целенаправленно повел политику «одомашнивания» супруги. Киндер, кюхе, кирхен — вот чем теперь отныне будет заниматься его жена, а ее сенаторским креслом Кресченций распорядится практично и разумно, то есть сохранит его пустующим, но отнюдь не вакантным, а всегда готовым отдать голос за кого или за что потребуется. Теодора вяло сопротивлялась диктату мужа и только хныкала, что походы в «кирхен» у нее энтузиазма не вызывают, «кюхе» ее интересует, но только с позиции активного потребителя, а что касается «киндер», то эта тема была настолько болезненной для их семьи, что ее лишний раз старались не бередить.
Теодоре тогда было уже под сорок, и она к тому моменту почти простилась с мыслью заиметь когда-нибудь детей. Отсутствие детей от ее первого брака с квиритом Грацианом она легко списала на мужа, за которого пошла без желания и расчета, повинуясь интригам своей матери. Но ее брак с Кресченцием долгое время тоже не давал ожидаемых результатов, и на сей раз свалить вину уже было не на кого. Очевидно, что Господь воздавал Теодоре за всю ее разгульную молодость и теперь отказывал в милости. Кресченций переживал не меньше ее и, надо отдать ему должное, в те годы, видимо, сильно любил ее, иначе, учитывая нравы того времени, Теодора уже давно угодила бы в монастырь за свою бесплодность. И вот когда, казалось, растаяли уже последние надежды Кресченция увидеть наследника и мысли о втором браке начали все чаще и назойливее посещать бессонные ночи сенатора, небеса внезапно смилостивились, и выжженная целина вдруг начала активно плодоносить.
Кресченций обезумел от свалившегося на них счастья. Есть такая порода мужчин, буквально помешанных на идее сохранения своего рода и с прямолинейностью фанатика требующих от жен и матери-природы непременно подарить ему наследника. Кресченций как раз относился к таковым, и летом 934 года райские кущи приветствовали его, когда он воспарил к ним от одного прикосновения к своему первому сыну, получившему — что за вопрос! — имя отца. Обычно суровый и скупой на эмоции сенатор носился по улицам Рима и захлебывающимся от восторга голосом сообщал почти каждому встречному, будь то другу или старому врагу, как он неописуемо счастлив. Теодора и маленький Кресченций были немедленно окружены многослойным уровнем заботливых слуг, нянек и кормилиц. Надо сказать, что сам принцепс Рима в эти дни завидовал дому Кресченциев, тем более что у самого Альбериха дела на этом фронте все никак не складывались.
Но на место любому волнительному шторму судьбы, будь то триумфальному взлету или отчаянному падению в бездну, рано или поздно приходят серые, ничем не примечательные будни, и наступает затишье, позволяющее человеку успокоиться и начать искать новые цели и приоритеты в жизни. Рождение второго сына, Иоанна, Кресченций встретил уже куда менее эмоционально. Согласно традициям того времени, младшего сына чаще всего отдавали на служение церкви, и Кресченций, держа младенца на руках, не мог отделаться от странного ощущения, что держит нечто уже ему не принадлежащее.
Далее последовали еще две дочери, к рождению которых Кресченций отнесся уже с арктическим равнодушием, тем более что к тому моменту Теодора была выслана в Тускулум и супруг навещал ее все реже и реже. И если при родах старшей дочери, Стефании, он еще пожелал присутствовать, то вторую дочь Теодора рожала в полном одиночестве, если не считать, конечно, сонма придворных слуг, копошившихся подле. Это было жестоко и обидно, и Теодора нашла способ отомстить в характерной для себя манере. Когда месяц спустя Кресченций нашел для себя возможность и желание посетить Тускул, он был поставлен перед фактом, что его вторая дочь уже крещена под именем… Мароции. Кресченций, услышав это, наградил жену презрительным взглядом и, не говоря ни слова, сей же час укатил обратно в Рим. При этом он не забыл прихватить с собой старшего сына, которому уже шел седьмой год.
Таким образом, Теодора осталась запертой в Тускуле и с тех пор была обречена заниматься исключительно воспитанием своих детей. Оглядывая их вокруг себя, она с недоумением вспоминала, как еще совсем недавно они с мужем разбивали в кровь лбы, прося у Господа чуда. В самом деле, непросто объяснить, с чем связаны были столь внезапные перемены в ее здоровье. Хотите верьте, хотите нет, но по всему выходило, что милость небес дождем пролилась на их семью после непростого паломничества, предпринятого Теодорой несколько лет назад в Калабрию, к почтенному старцу Элии Спелеоте . Встреча эта, кстати, имела далекие последствия для обеих сторон и спустя полвека привела к тому, что один из учеников отшельника, Нил из Россано , основал на земле, подаренной ему графом Тускулумским, знаменитый монастырь Гроттаферрата, здравствующий и поныне .
Впрочем, возвращаясь к чудесам в славном семействе Кресченциев, но не расставаясь полностью с мистицизмом, есть также основания полагать, что волшебный бальзам Мароции, который до поры до времени получала Теодора, отнюдь не ограничивался чисто косметическим и омолаживающим эффектом. Ведь не стоит забывать, что и сама Мароция, пусть без всякого на то с ее стороны стремления, родила в те годы своего последнего ребенка, а ей, на минуточку, тогда было уже сорок три года. Даже в наше время рождение детей в таком возрасте считается сродни подвигу, чего уж там говорить о десятом веке, когда почиталось за счастье и удачу до сорока просто дотянуть.
Но у всякой медали есть оборотная сторона. Множественные роды не прошли даром для Теодоры, сказалась также ее природная конституция и привычка, если не сказать страсть, хорошо покушать. Опять же стоит добавить, что, возможно, свою роль сыграл и подоспевший к тому времени запрет от ее мужа на посещение Обезьяньего острова, лишивший Теодору волшебного снадобья ее сестры. Теодора уже после первых родов начала быстро набирать вес, и надо ли говорить о том, что сей факт послужил еще одним мотивом к охлаждению их отношений с Кресченцием!
Спустя недолгое время у Теодоры забрали и второго сына. Как уже говорилось чуть выше, у маленького Иоанна Кресченция не было иных вариантов для карьеры, кроме церковной. Ему не исполнилось еще четыре года, как родители отдали его на воспитание монахам аббатства Святых Андрея и Григория, вырастивших в свое время внебрачных детей Мароции. Необыкновенно сильный для ребенка и пронзительно высокий голос очень скоро привлек к нему внимание приора Schola cantorum, первой католической музыкальной школы Италии, и Иоанн переселился поближе к Латерану. Так началась карьера будущего папы Иоанна Тринадцатого.
Грусть матери от разлуки с сыновьями была недолгой и неразрушительной. Она не сильно расстроилась бы, если кто-нибудь сердобольный взял бы к себе на воспитание и ее дочерей. Все эти бытовые и семейные хлопоты были ей абсолютно чужды, и с Бертой Швабской она никогда не нашла бы общего языка. Детьми целыми днями занимались няньки, а она тратила свое время на пустое созерцание окрестностей, беспрестанное и безрезультатное гадание, на банальное чревоугодие и еще на воспоминания о былых подвигах, совершенных ею на пару с сестрой. Лень — страшное дело, она подкрадывается к своей жертве совершенно незаметно, она не терзает и не рвет, а бережно укутывает своим душным одеялом, притупляющим все чувства и желания, и бывает трудно, невероятно трудно вырваться из ее теплого плена. Начиная с какого-то момента Теодоре стало лень делать решительно все, лень заниматься какими-то суетными делами, лень интересоваться чем-либо, даже лень ухаживать за собой, тем более когда понемногу начинаешь забывать внешность мужа, а слуги и без того почтут за милость оказать великие услуги своей госпоже, если ей вдруг захочется сладкого. Как видим, Теодора с годами так и не смогла избавиться от вредной склонности иметь среди своей дворни любовников, и только этой склонности время от времени лень давала возможность ненадолго себя победить.
Дорога от Тускулума до Рима на носилках занимала не более трех часов, но для разленившейся Теодоры это теперь представлялось непреодолимым препятствием. К тому же она начала понемногу стыдиться своей внешности, а в городе меж тем еще жили мужчины, помнившие совсем другую Теодору. Время от времени она получала приглашение от видных семейств Рима стать почетной гостьей на каком-нибудь торжестве, но всякий раз отказывалась, указывая в числе причин недомогание или же необходимость заниматься строительством замка, которое действительно велось, но только не ею, а ее мужем.
Даже с родственниками отношения Теодорой поддерживались на едва тлеющем уровне. Альберих был с ней очень холоден и немногословен, и каждый из них, случайно встретившись взглядом, спешил поскорее отвести глаза. Каждый в этот момент мысленно упрекал другого, но еще более стыдился себя самого за совершенное однажды предательство, кто своей матери, кто своей сестры. Поэтому неудивительно, что Альберих и Теодора избегали лишних встреч.
Остальных же отпрысков сестры Теодора держала за полуродню. Весьма неохотно она в свое время, исполняя поручение принцепса, наведывалась в монастырь Святой Марии, где воспитывались две Берты, ее племянницы, и потому в своей ссылке в Тускул она даже обнаружила приятные для себя моменты. Во всяком случае, теперь у нее был железный повод перестать появляться в том монастыре и разыгрывать из себя заботливую и любящую тетю. Аналогичные чувства у нее вызывали и племянники, а те, повзрослев, платили ей той же монетой. Поэтому Теодора была несказанно удивлена, когда одним мартовским утром в ворота ее виллы постучался Константин, глава городской милиции.
При вести о его визите сенатриса недовольно погримасничала. Верно, он появился в ее доме для того, чтобы заставить ее подписать какие-нибудь скучные пергаменты, подготовленные либо принцепсом, либо сенатом, что, впрочем, было без разницы. Право слово, она давно бы отказалась от этого хлопотного титула сенатрисы, если бы не подспудное желание знать римские сплетни и если бы не просьбы Альбериха, которому был вовсе не лишним ее всегда согласный голос в сенате. Теодора на мгновение замешкалась, размышляя, стоит ли угостить племянника остатками своего аристона, но потом пришла к резонному выводу, что с того будет достаточно чести, если она примет его в летней комнате.
Константин начал беседу издалека и в речи своей старался не смотреть на хозяйку дома, скользя взглядом по массивному потолку гостиной, по камину, который не чистили с зимы, по массивным ставням окон, за которыми виднелись все чудеса расцветающей итальянской весны. Теодора также не утруждала себя излишним изучением мимики непрошеного гостя и мысленно подгоняла того перейти побыстрее к цели визита да и поскорее откланяться.
Первым сдался Константин. Затронув все последние римские новости, включая погоду и здоровье папы, и не добившись от флегматичной хозяйки сколь-либо заметной реакции, он от артобстрела перешел к лобовой атаке.
— В середине июня Рим ожидает прибытия итальянского короля Гуго.
Ноль реакции.
— Наш принцепс объявил-таки о своем согласии на брак с Хильдой, дочерью короля.
Лицо Теодоры слегка вытянулось, но только для того, чтобы удержать челюсть и скрыть невежливый зевок.
— Принцепс просит всех сенаторов Рима, все благородные римские фамилии прибыть в июне в Рим.
Это уже было кое-что. Последними словами Константин вызвал на лице Теодоры страдальческую гримасу. Так вот зачем он прибыл сюда!
— Альбериху мало присутствия в Риме моего мужа?
— Если бы вы были просто супругой Кресченция, то присутствия последнего принцепсу было бы достаточно. Но вы, донна, сами по себе являетесь римской сенатрисой.
Константин пытался сделать комплимент, но Теодоре слышать напоминание о ее должностных обязанностях было скорее неприятно и докучливо.
— До июня еще уйма времени.
— Но вы же знаете своего племянника. Он любит все предусмотреть заранее.
Теодора тяжко вздохнула. Тащиться в Рим? Лет десять назад она бы козочкой скакала от восторга при мысли о готовящихся в Риме торжествах. Но сейчас… Она украдкой разглядела свои полные руки и приподняла подол платья, оголив розовую мясистую щиколотку. На что она может рассчитывать в Риме? Кому она там может такой показаться? А ведь в Рим прибудет тот, на кого она когда-то строила свои планы! Пусть это были планы не ее, пусть это вовсе были не планы, а обман, но кто об этом сейчас помнит?
— К тому же принцепс по-прежнему боится козней короля. Женится на его дочери и все равно боится. Но вы же знаете своего племянника… Вот потому он требует, чтобы все знатные римляне в эти дни были подле него.
