— Вы слышали это, мессер? Это слова не вашего вассала!
— Это слова того, кто сражался с сарацинами под Гарильяно, того, чье лицо, в отличие от вашего, украшено следами доблести поверженных мной врагов. Это слова сполетца, которым, в отличие от бургундцев, неизвестны страх и трусость!
— И мозги! — выпалил Викберт, и руки обоих баронов потянулись к своим притороченным к талии мечам.
— Хватит! Вы договорились до ссоры! — вскричал герцог. — Как вы собираетесь выдерживать долгую осаду, мессер Викберт, если уже в первый день вы готовы вцепиться друг в друга? Крикните мистиков, пусть принесут пергамент и чернила, я принял решение завтра в полдень атаковать мессера Сарлиона и его лживое войско, а до той поры буду молить Господа присоединить силу и гнев Свой к силе и гневу моему, дабы вместе мы сокрушили мятежников и призвали к порядку прочих. Мессер Аркод, распорядитесь проверить римскую дорогу на предмет засады. Мессер Викберт, благодарю вас за ваши мудрые и рассудительные слова. Да не постигнет вас печаль от того, что я прислушался к совету другого.
На сей раз Сарлион не задержался с ответом, еще до заката солнца Анскарий получил письмо о том, что его вызов принят. Герцог лишь саркастически усмехнулся, когда гонец, зачитывая ответ Сарлиона, дошел до того места, где узурпатор сокрушался, признавая невозможность решить исход дела, не проливая кровь.
Утро следующего дня выдалось в Сполето невероятно прекрасным, слишком прекрасным, чтобы умирать. Однако незадолго до полудня все Сполето услышало скрип открывающихся дверей замка и топот копыт сотни лошадей, чьи всадники решили-таки поставить на кон свои жизни. Внизу, у подножия горы, их поджидали еще три сотни разгоряченных мужчин, которые, в отличие от своих оппонентов, предпочли в основном спешиться.
Дружина герцога стальной лавиной спустилась с горы. С обеих сторон тут же раздалось многоголосое «Кирие Элейсон!», которое было быстро заглушено звоном мечей, свистом стрел, дикими криками победы и стонами первых сраженных. Анскарий, находясь во главе своего войска, словно стальным наконечником копья вонзился в каре сторонников Сарлиона и, рубя мечом налево и направо, не выпускал из поля зрения своего главного противника, пытаясь приблизиться к нему наикратчайшим путем. В какой-то момент Сарлион не совладал со страхом, сорвал и бросил наземь свой пышный и выделяющийся среди прочих шлем и уже в следующий миг растворился в толпе подданных. Анскарий подоспел только к его оруженосцу, который остался стоять с баннером своего хозяина и онемело смотрел на надвигающегося герцога.
— Где твой господин?! — вскричал Анскарий и, не дожидаясь ответа, снес пажу голову.
Только после этого герцог осадил коня и осмотрелся вокруг. Его люди, очевидно, везде брали верх. Сторонники Сарлиона разбежались по городу, и сражение превратилось в то там то сям спорадически возникающие короткие стычки. К герцогу подскочил Викберт.
— Слава Господу, враг разбит! — сказал Анскарий. — Где Аркод и его люди?
— Не знаю, мой господин. Все они сейчас рассеяны по городу. Мне кажется, надо собрать людей в одном месте и выставить заставы на дорогах.
— Согласен. Еще бы найти Сарлиона, и можно было бы возвратиться в замок.
Над городом прозвенел звук горна. Спустя несколько мгновений ему ответил другой, много тише и, очевидно, находящийся в отдалении.
— Что это? — вздрогнул Анскарий.
— Это рог Аркода. Но кто ответил ему?
Замешательство герцога длилось не более секунды.
— Скорее к римской дороге! Собирайте людей! — крикнул он.
Но было уже поздно. По римской дороге к Сполето неслась конная колонна всадников, за которыми бодро поспешали копьеносцы.
— Они таки устроили засаду, мой кир, — сказал Викберт.
— Но ведь Аркод… — начал было герцог и осекся, на мгновение в ужасе закрыв лицо руками. — О небо! Верно ли то, что видит глаз мой?
— Ваш глаз верен вам, мой кир, в отличие от Аркода.
— Предатель! Подлый предатель!
— Пока не поздно, отступим в замок, мой кир.
— Никогда! — воскликнул Анскарий и пришпорил лошадь навстречу конной лавине.
— Викберт! Викберт! — услышал молодой бургундец зов своего господина. Викберт вытащил из-за пазухи нательный крест, поцеловал его, запихнул обратно под рубаху и, решившись, отчаянно последовал за Анскарием. К ним присоединились еще три-четыре десятка человек, которым в этот день уже нечего было терять.
Контратака сторонников герцога была восхитительна в своей отваге обреченных. Всадники изменника Аркода рассеялись еще до начала боя, а сам предатель бежал одним из первых. Но за ними в бой вошли греческие дорифоры, и воздух завибрировал от десятков дротиков, взлетевших в небо. Вскоре завязалась новая схватка, и Аркод со своими людьми, воспользовавшись тем, что дружина герцога увязла с греками в клинче, снова ударила в тыл. Аркод налетел на Викберта и несколькими мощными ударами меча поверг бургундца наземь.
— Будь ты проклят, иуда! — успел воскликнуть Викберт, прежде чем подоспевшие к упавшему слуги Аркода перерезали бургундцу горло.
— Будь ты проклят! — повторил за своим верным вассалом Анскарий, но в ответ услышал лишь громкий смех предателя.
Снова, как в битве против Сарлиона, герцог начал протискиваться к главарю мятежников, уже не рассчитывая на общую победу и мечтая лишь прихватить с собой на тот свет подлого изменника. Анскарий сразил двух человек на пути к Аркоду, но прекратившийся в какой-то момент издевательский смех вдруг разразился над полем схватки громче прежнего. Третий слуга, схлестнувшийся с герцогом, отразил удар его копья топором и отсек копью наконечник. Между герцогом и предателем оставалось еще несколько метров и человек пять слуг, что дало повод Аркоду еще раз хорошенько проветрить свою глотку, исторгнув из нее новый залп дьявольского смеха.
— Ты, который, презрев клятву, лживо данную во имя Бога на кресте и мощах святых, покинул своего господина! Получай же мзду свою! — крикнул Анскарий и, собрав воедино все свое отчаяние, весь свой гнев, всю свою ненависть, остервенело метнул обрубок копья. Древко вошло точно в глазницу предателю, оросив всех вокруг вылетевшими на свободу мозгами.
Враги, ахнув, отпрянули от Анскария. Но в следующий миг кто-то из них, первый совладавший со страхом, крикнул, что герцог совсем безоружен. Вы видели когда-нибудь, как стая гиен добивает смертельно раненного льва? Тогда вы предельно ясно можете представить себе последние секунды жизни герцога Анскария Сполетского. Срезанный с его головы белокурый локон, в точности как тот локон, что был сострижен с головы его матери более десяти лет назад, этим же вечером преподнесли в дар новому хозяину Сполето. Рыжебородый Сарлион, деловито осматривавший спальни Альбериха и Мароции, рассчитывал провести здесь долгие и сытые дни. Кто хочет может пожелать ему в этом удачи!
Священный Рим во все времена, как мало кто другой из городов подлунного мира, отличался редкой мстительностью и злопамятством. В древние века это более прочих на себе прочувствовал Карфаген, подвергшийся полному уничтожению в момент, когда уже очевидно не представлял собой серьезной угрозы могуществу Вечного города. Но слишком свежи были в памяти римлян воспоминания об их недавних воинских унижениях, слишком многое претерпели они за те годы, когда Ганнибал Барка барином прохаживался вдоль Апеннинского хребта, чтобы примириться с самим фактом существования ненавистного Карфагена. Рупором тех, кому претил один гордый вид стен Бирсы , был римский цензор и консул Марк Порций Катон, чьи пламенные речи неизменно заканчивались всем известным выражением, вошедшим во все хрестоматии мира .
То-то бы удивился прославленный римский цензор, если бы однажды, в момент его пылких декламаций, нашелся какой-нибудь оракул, который поведал бы ему, что однажды настанет день, когда Рим со столь же неукротимой яростью будет требовать полного уничтожения города, в котором консул Катон впервые увидел божий свет. И причины этой ненависти будут во многом схожи с теми, что привели в итоге к исчезновению грозной столицы пунов, — позор поражений на поле брани и долгий период пресмыкания великого Рима перед удачливым конкурентом. Период, который, в отличие от Ганнибалова похода, растянется на двести с лишним лет. Забавно, что об этом времени обыватель знает куда менее, чем о том, как быстро отомстил античный Рим своему смертельному врагу.
Судьба города Тускула, или Тускулума, основанного, по легенде, отцеубийцей Телегоном , долгое время рука об руку шла с судьбой самого Рима. Здесь, на Альбанских холмах, родились Ромул и Рем, здесь создавался Латинский союз , сюда за помощью к своему зятю Оттавио бежал последний римский царь Тарквиний Гордый . Наказанный за неуемную похоть Тарквиний впервые обратил Тускулум против своего соседа. Эпическая битва у Регильского озера, в которой на стороне римлян приняли участие Кастор и Поллукс, завершилась тем, что Тускулум на долгие полторы тысячи лет согласился на роль римской тени, став излюбленным местом для строительства загородных вилл процветающих римских фамилий.
Фитиль нового противостояния двух древних городов был зажжен в тот момент, когда папа Иоанн Девятый подарил Тускул сенатору Теофилакту, обеспечившему Иоанну победу на папских выборах в смутные годы Трупного синода. Для семьи сенатора Тускул поначалу служил лишь фетишем, уравнивавшим их с патрициями Рима. Сам Теофилакт и его дочь, несравненная Мароция, редко появлялись здесь, боясь надолго оставлять вздорный Рим без своего попечительства. Однако уже внуки старого Теофилакта сделали Тускул своей главной резиденцией. Именно с высоты его стен они в течение следующих двухсот лет повелевали Римом, направляя к нему из числа своей многочисленной родни то свежеиспеченных демагогов-сенаторов, то преемников святого Петра, как один отличавшихся деспотическими замашками и вызывающей порочностью. Помимо «славных» пап периода порнократии, Тускулум, в частности, делегировал Риму первого открытого покупателя папской тиары Иоанна Девятнадцатого , не стеснявшегося впоследствии брать взятки у патриарха Константинопольского за признание прав последнего. Ему наследовал еще один талантливый тускуланец, одиознейший папа Бенедикт Девятый, поведший христианский мир к спасению, будучи двенадцати лет от роду и в течение своего понтификата распоряжавшийся тиарой словно биржевой спекулянт акциями, попеременно покупая и продавая ее. Стоит также упомянуть антипап Бенедикта и Виктора, также снизошедших в свое время с Альбанских гор . Последний, не иначе как под влиянием дурной наследственности своих предков, отличился тем, что во время коронации папы Александра Третьего , пытался сорвать с него праздничное облачение. Новому папе с помощью множества слуг удалось отстоять свои одежды, но упорный потомок Мароции раздобыл у свиты запасной комплект, однако, впопыхах и чрезвычайно взволновавшись, надел его задом наперед. Антипапу Виктора в миру звали Оттавио ди Монтичелли, и это имя, если обратиться к древней истории Тускулума, свидетельствовало о раздувшемся пузырем честолюбии тогдашних властелинов Альбанских холмов. Им уже было мало родства с Мароцией, они считали, что их род ведет свою историю от древних римских царей!
И долгие двести лет Рим вынужден был терпеть над собой диктат этих развращенных тускуланских графов, участвовать в их кровавых разборках с родственниками из побочной ветви Кресченциев, поклоняться одиозным фигурам на Святом престоле, которых неутомимо подкидывали плодовитые тускуланские жены. Сюжет противостояний был бы, в принципе, достаточно банален для итальянских городов Средневековья, если бы жгучей остроты соперничеству не придавал особый статус Рима как столицы католического христианства и как места коронации императоров Запада. В Рим все чаще и с каждым разом все более хозяйски начали наведываться германские короли, умело стравливая римлян между собой и узурпировав их право выбора своего епископа. Вечный город моментально почувствовал бульдожью хватку северных гостей, тогда как силы римских противоборствующих родов, в том числе и тускуланской семьи, заметно пошли на убыль. В один прекрасный день тускуланские графы были навсегда изгнаны из Рима, а их обанкротившийся потомок заложил тогда добрую часть фамильных имений Святому престолу.
Однако коварный Тускул еще был способен на последний смертельный выпад. Его он нанес Риму 29 мая 1167 года в битве у Монте Порчи, почти в том самом месте, где некогда Оттавио и Тарквиний окончательно потеряли свою власть. В этот день Райнон, граф Тусколо, один из последних прямых потомков Мароции, с отрядом в несколько сот тускуланцев и германцев воина-епископа Кристиана фон Буха в пух и прах разбили двадцатикратно превосходящих по численности римлян. Катастрофа при Монте Порчи по своему резонансу не уступила тогда крушению римлян при Каннах и в Тевтобургском лесу , а по последствиям намного превзошла результаты тех былинных битв. Весть о массовой резне под стенами Тускула, стоившей жизни десяти тысячам римлян, в считаные часы волной докатилась до улиц христианской столицы и подготовила почву для въезда в Рим нового рыжебородого тирана из германских земель. Сам папа Александр III вынужден был бежать из Рима и долгое время прятаться на гаэтанском берегу, в то время как Фридрих Барбаросса , на ступенях забрызганной кровью лестницы базилики Святого Петра и при гробовой тишине униженных римлян, вторично принимал императорскую корону из рук наспех выбранного папой Пасхалия. Кто мог в этот момент прийти на помощь раздавленному Риму? Только Тот, Кому подвластно все существующее в мире сем, только Тот, Чьи апостолы нашли в стенах Рима смерть и бессмертие! Три дня пропировал Фридрих со своей свитой на костях и крови римлян, после чего ему самому довелось испытать всю ярость высочайшего гнева. Чума подстерегла его армию, как волк овечью отару. По словам хронистов, германские всадники уже на четвертый день начали падать замертво прямо во время праздничных процессий своего господина, за короткие часы король потерял ряд своих самых доблестных рыцарей и родственников, и можно понять, какой ужас обуял чужеземное войско, не знавшее дотоле, что такое страх. Фридрих очертя голову кинулся прочь из Рима, город вновь вздохнул спокойно, возблагодарил небесных защитников своих, после чего первым же возгласом, раздавшимся из груди обитателей Семи холмов, стала отнюдь не просьба вернуть им их епископа. Рим гневно потребовал стереть с лица земли предательский Тускул!
Соседний город простоит еще четверть века. За это время воин-епископ Кристиан Майнцский еще пару раз прогонит римлян от его стен, а папа Александр успеет принять Тускул в свои владения, а со стороны римлян познать как страстную любовь, так и пламенную ненависть. Новая война в Вечном городе уже разразится между сторонниками папы и сената. Обе стороны — хвала небесам! — придут к компромиссу, подпишут мирный договор, но одним из пунктов его — и папа на это даст свое высочайшее разрешение — будет полное уничтожение Тускула.
Тускул исчезнет с лица Италии 17 апреля 1191 года.
— Это слова того, кто сражался с сарацинами под Гарильяно, того, чье лицо, в отличие от вашего, украшено следами доблести поверженных мной врагов. Это слова сполетца, которым, в отличие от бургундцев, неизвестны страх и трусость!
— И мозги! — выпалил Викберт, и руки обоих баронов потянулись к своим притороченным к талии мечам.
— Хватит! Вы договорились до ссоры! — вскричал герцог. — Как вы собираетесь выдерживать долгую осаду, мессер Викберт, если уже в первый день вы готовы вцепиться друг в друга? Крикните мистиков, пусть принесут пергамент и чернила, я принял решение завтра в полдень атаковать мессера Сарлиона и его лживое войско, а до той поры буду молить Господа присоединить силу и гнев Свой к силе и гневу моему, дабы вместе мы сокрушили мятежников и призвали к порядку прочих. Мессер Аркод, распорядитесь проверить римскую дорогу на предмет засады. Мессер Викберт, благодарю вас за ваши мудрые и рассудительные слова. Да не постигнет вас печаль от того, что я прислушался к совету другого.
На сей раз Сарлион не задержался с ответом, еще до заката солнца Анскарий получил письмо о том, что его вызов принят. Герцог лишь саркастически усмехнулся, когда гонец, зачитывая ответ Сарлиона, дошел до того места, где узурпатор сокрушался, признавая невозможность решить исход дела, не проливая кровь.
Утро следующего дня выдалось в Сполето невероятно прекрасным, слишком прекрасным, чтобы умирать. Однако незадолго до полудня все Сполето услышало скрип открывающихся дверей замка и топот копыт сотни лошадей, чьи всадники решили-таки поставить на кон свои жизни. Внизу, у подножия горы, их поджидали еще три сотни разгоряченных мужчин, которые, в отличие от своих оппонентов, предпочли в основном спешиться.
Дружина герцога стальной лавиной спустилась с горы. С обеих сторон тут же раздалось многоголосое «Кирие Элейсон!», которое было быстро заглушено звоном мечей, свистом стрел, дикими криками победы и стонами первых сраженных. Анскарий, находясь во главе своего войска, словно стальным наконечником копья вонзился в каре сторонников Сарлиона и, рубя мечом налево и направо, не выпускал из поля зрения своего главного противника, пытаясь приблизиться к нему наикратчайшим путем. В какой-то момент Сарлион не совладал со страхом, сорвал и бросил наземь свой пышный и выделяющийся среди прочих шлем и уже в следующий миг растворился в толпе подданных. Анскарий подоспел только к его оруженосцу, который остался стоять с баннером своего хозяина и онемело смотрел на надвигающегося герцога.
— Где твой господин?! — вскричал Анскарий и, не дожидаясь ответа, снес пажу голову.
Только после этого герцог осадил коня и осмотрелся вокруг. Его люди, очевидно, везде брали верх. Сторонники Сарлиона разбежались по городу, и сражение превратилось в то там то сям спорадически возникающие короткие стычки. К герцогу подскочил Викберт.
— Слава Господу, враг разбит! — сказал Анскарий. — Где Аркод и его люди?
— Не знаю, мой господин. Все они сейчас рассеяны по городу. Мне кажется, надо собрать людей в одном месте и выставить заставы на дорогах.
— Согласен. Еще бы найти Сарлиона, и можно было бы возвратиться в замок.
Над городом прозвенел звук горна. Спустя несколько мгновений ему ответил другой, много тише и, очевидно, находящийся в отдалении.
— Что это? — вздрогнул Анскарий.
— Это рог Аркода. Но кто ответил ему?
Замешательство герцога длилось не более секунды.
— Скорее к римской дороге! Собирайте людей! — крикнул он.
Но было уже поздно. По римской дороге к Сполето неслась конная колонна всадников, за которыми бодро поспешали копьеносцы.
— Они таки устроили засаду, мой кир, — сказал Викберт.
— Но ведь Аркод… — начал было герцог и осекся, на мгновение в ужасе закрыв лицо руками. — О небо! Верно ли то, что видит глаз мой?
— Ваш глаз верен вам, мой кир, в отличие от Аркода.
— Предатель! Подлый предатель!
— Пока не поздно, отступим в замок, мой кир.
— Никогда! — воскликнул Анскарий и пришпорил лошадь навстречу конной лавине.
— Викберт! Викберт! — услышал молодой бургундец зов своего господина. Викберт вытащил из-за пазухи нательный крест, поцеловал его, запихнул обратно под рубаху и, решившись, отчаянно последовал за Анскарием. К ним присоединились еще три-четыре десятка человек, которым в этот день уже нечего было терять.
Контратака сторонников герцога была восхитительна в своей отваге обреченных. Всадники изменника Аркода рассеялись еще до начала боя, а сам предатель бежал одним из первых. Но за ними в бой вошли греческие дорифоры, и воздух завибрировал от десятков дротиков, взлетевших в небо. Вскоре завязалась новая схватка, и Аркод со своими людьми, воспользовавшись тем, что дружина герцога увязла с греками в клинче, снова ударила в тыл. Аркод налетел на Викберта и несколькими мощными ударами меча поверг бургундца наземь.
— Будь ты проклят, иуда! — успел воскликнуть Викберт, прежде чем подоспевшие к упавшему слуги Аркода перерезали бургундцу горло.
— Будь ты проклят! — повторил за своим верным вассалом Анскарий, но в ответ услышал лишь громкий смех предателя.
Снова, как в битве против Сарлиона, герцог начал протискиваться к главарю мятежников, уже не рассчитывая на общую победу и мечтая лишь прихватить с собой на тот свет подлого изменника. Анскарий сразил двух человек на пути к Аркоду, но прекратившийся в какой-то момент издевательский смех вдруг разразился над полем схватки громче прежнего. Третий слуга, схлестнувшийся с герцогом, отразил удар его копья топором и отсек копью наконечник. Между герцогом и предателем оставалось еще несколько метров и человек пять слуг, что дало повод Аркоду еще раз хорошенько проветрить свою глотку, исторгнув из нее новый залп дьявольского смеха.
— Ты, который, презрев клятву, лживо данную во имя Бога на кресте и мощах святых, покинул своего господина! Получай же мзду свою! — крикнул Анскарий и, собрав воедино все свое отчаяние, весь свой гнев, всю свою ненависть, остервенело метнул обрубок копья. Древко вошло точно в глазницу предателю, оросив всех вокруг вылетевшими на свободу мозгами.
Враги, ахнув, отпрянули от Анскария. Но в следующий миг кто-то из них, первый совладавший со страхом, крикнул, что герцог совсем безоружен. Вы видели когда-нибудь, как стая гиен добивает смертельно раненного льва? Тогда вы предельно ясно можете представить себе последние секунды жизни герцога Анскария Сполетского. Срезанный с его головы белокурый локон, в точности как тот локон, что был сострижен с головы его матери более десяти лет назад, этим же вечером преподнесли в дар новому хозяину Сполето. Рыжебородый Сарлион, деловито осматривавший спальни Альбериха и Мароции, рассчитывал провести здесь долгие и сытые дни. Кто хочет может пожелать ему в этом удачи!
Глава 33 - Эпизод 33. 1694-й год с даты основания Рима, 21-й год правления базилевса Романа Лакапина (март 941 года от Рождества Христова)
Священный Рим во все времена, как мало кто другой из городов подлунного мира, отличался редкой мстительностью и злопамятством. В древние века это более прочих на себе прочувствовал Карфаген, подвергшийся полному уничтожению в момент, когда уже очевидно не представлял собой серьезной угрозы могуществу Вечного города. Но слишком свежи были в памяти римлян воспоминания об их недавних воинских унижениях, слишком многое претерпели они за те годы, когда Ганнибал Барка барином прохаживался вдоль Апеннинского хребта, чтобы примириться с самим фактом существования ненавистного Карфагена. Рупором тех, кому претил один гордый вид стен Бирсы , был римский цензор и консул Марк Порций Катон, чьи пламенные речи неизменно заканчивались всем известным выражением, вошедшим во все хрестоматии мира .
То-то бы удивился прославленный римский цензор, если бы однажды, в момент его пылких декламаций, нашелся какой-нибудь оракул, который поведал бы ему, что однажды настанет день, когда Рим со столь же неукротимой яростью будет требовать полного уничтожения города, в котором консул Катон впервые увидел божий свет. И причины этой ненависти будут во многом схожи с теми, что привели в итоге к исчезновению грозной столицы пунов, — позор поражений на поле брани и долгий период пресмыкания великого Рима перед удачливым конкурентом. Период, который, в отличие от Ганнибалова похода, растянется на двести с лишним лет. Забавно, что об этом времени обыватель знает куда менее, чем о том, как быстро отомстил античный Рим своему смертельному врагу.
Судьба города Тускула, или Тускулума, основанного, по легенде, отцеубийцей Телегоном , долгое время рука об руку шла с судьбой самого Рима. Здесь, на Альбанских холмах, родились Ромул и Рем, здесь создавался Латинский союз , сюда за помощью к своему зятю Оттавио бежал последний римский царь Тарквиний Гордый . Наказанный за неуемную похоть Тарквиний впервые обратил Тускулум против своего соседа. Эпическая битва у Регильского озера, в которой на стороне римлян приняли участие Кастор и Поллукс, завершилась тем, что Тускулум на долгие полторы тысячи лет согласился на роль римской тени, став излюбленным местом для строительства загородных вилл процветающих римских фамилий.
Фитиль нового противостояния двух древних городов был зажжен в тот момент, когда папа Иоанн Девятый подарил Тускул сенатору Теофилакту, обеспечившему Иоанну победу на папских выборах в смутные годы Трупного синода. Для семьи сенатора Тускул поначалу служил лишь фетишем, уравнивавшим их с патрициями Рима. Сам Теофилакт и его дочь, несравненная Мароция, редко появлялись здесь, боясь надолго оставлять вздорный Рим без своего попечительства. Однако уже внуки старого Теофилакта сделали Тускул своей главной резиденцией. Именно с высоты его стен они в течение следующих двухсот лет повелевали Римом, направляя к нему из числа своей многочисленной родни то свежеиспеченных демагогов-сенаторов, то преемников святого Петра, как один отличавшихся деспотическими замашками и вызывающей порочностью. Помимо «славных» пап периода порнократии, Тускулум, в частности, делегировал Риму первого открытого покупателя папской тиары Иоанна Девятнадцатого , не стеснявшегося впоследствии брать взятки у патриарха Константинопольского за признание прав последнего. Ему наследовал еще один талантливый тускуланец, одиознейший папа Бенедикт Девятый, поведший христианский мир к спасению, будучи двенадцати лет от роду и в течение своего понтификата распоряжавшийся тиарой словно биржевой спекулянт акциями, попеременно покупая и продавая ее. Стоит также упомянуть антипап Бенедикта и Виктора, также снизошедших в свое время с Альбанских гор . Последний, не иначе как под влиянием дурной наследственности своих предков, отличился тем, что во время коронации папы Александра Третьего , пытался сорвать с него праздничное облачение. Новому папе с помощью множества слуг удалось отстоять свои одежды, но упорный потомок Мароции раздобыл у свиты запасной комплект, однако, впопыхах и чрезвычайно взволновавшись, надел его задом наперед. Антипапу Виктора в миру звали Оттавио ди Монтичелли, и это имя, если обратиться к древней истории Тускулума, свидетельствовало о раздувшемся пузырем честолюбии тогдашних властелинов Альбанских холмов. Им уже было мало родства с Мароцией, они считали, что их род ведет свою историю от древних римских царей!
И долгие двести лет Рим вынужден был терпеть над собой диктат этих развращенных тускуланских графов, участвовать в их кровавых разборках с родственниками из побочной ветви Кресченциев, поклоняться одиозным фигурам на Святом престоле, которых неутомимо подкидывали плодовитые тускуланские жены. Сюжет противостояний был бы, в принципе, достаточно банален для итальянских городов Средневековья, если бы жгучей остроты соперничеству не придавал особый статус Рима как столицы католического христианства и как места коронации императоров Запада. В Рим все чаще и с каждым разом все более хозяйски начали наведываться германские короли, умело стравливая римлян между собой и узурпировав их право выбора своего епископа. Вечный город моментально почувствовал бульдожью хватку северных гостей, тогда как силы римских противоборствующих родов, в том числе и тускуланской семьи, заметно пошли на убыль. В один прекрасный день тускуланские графы были навсегда изгнаны из Рима, а их обанкротившийся потомок заложил тогда добрую часть фамильных имений Святому престолу.
Однако коварный Тускул еще был способен на последний смертельный выпад. Его он нанес Риму 29 мая 1167 года в битве у Монте Порчи, почти в том самом месте, где некогда Оттавио и Тарквиний окончательно потеряли свою власть. В этот день Райнон, граф Тусколо, один из последних прямых потомков Мароции, с отрядом в несколько сот тускуланцев и германцев воина-епископа Кристиана фон Буха в пух и прах разбили двадцатикратно превосходящих по численности римлян. Катастрофа при Монте Порчи по своему резонансу не уступила тогда крушению римлян при Каннах и в Тевтобургском лесу , а по последствиям намного превзошла результаты тех былинных битв. Весть о массовой резне под стенами Тускула, стоившей жизни десяти тысячам римлян, в считаные часы волной докатилась до улиц христианской столицы и подготовила почву для въезда в Рим нового рыжебородого тирана из германских земель. Сам папа Александр III вынужден был бежать из Рима и долгое время прятаться на гаэтанском берегу, в то время как Фридрих Барбаросса , на ступенях забрызганной кровью лестницы базилики Святого Петра и при гробовой тишине униженных римлян, вторично принимал императорскую корону из рук наспех выбранного папой Пасхалия. Кто мог в этот момент прийти на помощь раздавленному Риму? Только Тот, Кому подвластно все существующее в мире сем, только Тот, Чьи апостолы нашли в стенах Рима смерть и бессмертие! Три дня пропировал Фридрих со своей свитой на костях и крови римлян, после чего ему самому довелось испытать всю ярость высочайшего гнева. Чума подстерегла его армию, как волк овечью отару. По словам хронистов, германские всадники уже на четвертый день начали падать замертво прямо во время праздничных процессий своего господина, за короткие часы король потерял ряд своих самых доблестных рыцарей и родственников, и можно понять, какой ужас обуял чужеземное войско, не знавшее дотоле, что такое страх. Фридрих очертя голову кинулся прочь из Рима, город вновь вздохнул спокойно, возблагодарил небесных защитников своих, после чего первым же возгласом, раздавшимся из груди обитателей Семи холмов, стала отнюдь не просьба вернуть им их епископа. Рим гневно потребовал стереть с лица земли предательский Тускул!
Соседний город простоит еще четверть века. За это время воин-епископ Кристиан Майнцский еще пару раз прогонит римлян от его стен, а папа Александр успеет принять Тускул в свои владения, а со стороны римлян познать как страстную любовь, так и пламенную ненависть. Новая война в Вечном городе уже разразится между сторонниками папы и сената. Обе стороны — хвала небесам! — придут к компромиссу, подпишут мирный договор, но одним из пунктов его — и папа на это даст свое высочайшее разрешение — будет полное уничтожение Тускула.
Тускул исчезнет с лица Италии 17 апреля 1191 года.
