Это место напомнило ему камеру, где его держали работорговцы. Вспомнились холодные камни стен, страх и отчаяние, которые казались бездонными. Энтони слегка вздрогнул, борясь с нахлынувшими воспоминаниями. Ему предстояло пройти через осуждение и недовольство тех, кто мог вынести решающую оценку. Он был готов к презрительным взглядам, к грубым словам и испытаниям. Но больше всего он боялся разочаровать самого себя.
— Тут есть кто-нибудь?.. Я Энтони Лайт, направлен на обучение и прохождение службы в вашем отряде, — Энтони совладал с нервами и заставил себя говорить чётко и уверенно, хотя сердце бешено колотилось.
Из темноты возник силуэт, медленно идущий к нему. Высокий парень крепкого телосложения вышел на свет. Его плечи были шире дверного проёма, руки, толщиной с добрую ветчину, казалось, могли согнуть подкову голыми пальцами, а суровое выражение лица не предвещало ничего хорошего. Чёрные, как тьма, волосы лишь усиливали устрашающий образ.
— Энтони? — прозвучал громогласный и насмешливый голос. — Так это ты тот дохляк, что попал к нам? — Он сделал шаг ближе, заслоняя свет. — А ты уверен, что справишься? Или надеешься на особое отношение?
В этот момент из глубины комнаты донёсся другой голос:
— Годвин, прекращай пугать новенького. Лучше открой ставни.
Здоровяк слегка поморщился, но, не говоря ни слова, направился к окну и открыл ставни. Яркий солнечный свет залил помещение, освещая каждый его угол. Энтони моргнул, привыкая к свету, и впервые смог полностью рассмотреть комнату. Это было просторное помещение с высокими потолками. Стены украшали доспехи и мечи, создавая атмосферу дисциплины и мощи. В центре стоял длинный стол, уставленный картами и планами, свидетельствующими о важных тактических совещаниях. Большой камин с прогоревшими дровами придавал уют и теплоту этому суровому месту.
В углу комнаты Энтони заметил группу людей, сидящих у второго стола, заваленного пустыми бутылками. Некоторые из них лежали на полу, явно в полудрёме, создавая впечатление абсолютного хаоса.
«Так это же алкоголики», — подумал Энтони, наблюдая, как они медленно поднимаются, гремя бутылками и роняя их на пол.
Один из них подошёл к Энтони, протягивая руку.
— Привет, Энтони. Меня зовут Артур Редверс. Я командир шестого отряда стражей.
Перед Энтони стоял молодой парень лет двадцати, высокий и крепкого телосложения. Его благородные черты лица и голубые глаза излучали позитив и решимость. В его взгляде не было и следа презрения или насмешки — только дружелюбие и уважение. Это было настолько неожиданно, что Энтони почти растерялся, но тут же взял себя в руки, крепко пожимая протянутую руку.
Взгляд Артура был проницателен, но в то же время полон тепла, словно он видел тебя насквозь, но всё равно хотел помочь. Его улыбка, наполненная оптимизмом, озаряла комнату, как луч солнца, пробивающийся сквозь густые облака.
— Присаживайся, — спокойно предложил он, указывая на стол и усаживаясь сам. — Познакомимся. Тот парень, что встретил тебя у двери, — это Годвин, наш силач.
Энтони непроизвольно бросил взгляд на Годвина. Тот стоял в углу, не сводя с новичка своих стальных глаз, и одной рукой, без видимого усилия, поднимал тяжёлую чугунную гантелю, которую Энтони не сдвинул бы с места. От этого спокойного демонстративного взгляда по спине парня пробежали мурашки, и он торопливо отвёл глаза.
— Не переживай, — сказал Артур с лёгкой, доброжелательной ухмылкой, уловив его тревогу. — Это только с виду он такой грозный. На самом деле Годвин — ещё тот добряк, хоть и выглядит сурово.
— А это, — Артур кивнул в сторону второго стола, где у окна, закинув ноги в потрёпанных сапогах прямо на заваленный стол, сидела девушка. Она невозмутимо допивала остатки мутной жидкости из стеклянной бутылки, даже не повернув головы в сторону новичка. Закончив, она, не глядя, резким движением запястья швырнула пробку через всю комнату. Та со звоном угодила точно в пустое ведро для мусора. Чёрные волосы, собранные в небрежный хвост, резкие, волевые черты лица, загорелая кожа, мускулистое телосложение, видимое даже сквозь мешковатую форму. — ...Оливия. Наша лучница. И... — Артур понизил голос до полушёпота, наклонившись к Энтони, — ...младшая сестра Годвина. Поэтому совет: не пытайся с ней флиртовать. Ну, или хотя бы не делай этого при нём. Если, конечно, жизнь дорога.
Энтони посмотрел на Оливию. Её взгляд, скользнувший мимо него, был холодным, оценивающим, без интереса. Он тут же перевёл взгляд на Годвина. Тот, казалось, уже мысленно разрывал его на части. Энтони быстро опустил глаза на стол.
— Наши мечники, — Артур обвёл рукой окружающих. На противоположной стороне комнаты, за вторым столом, сидели трое молодых парней, которые, неохотно пробуждённые, выглядели так, словно спорили во сне о том, стоит ли им вообще вставать. Каждый был похож на другого: ясные карие глаза, непослушные каштановые волосы, торчащие в разные стороны, и лёгкая щетина на щеках, придававшая их лицам взрослый вид. У них даже манера сидеть и смотреть была схожей, будто они всю жизнь провели бок о бок. С первого взгляда можно было подумать, что они кровные братья.
Они синхронно, с одинаково сонным выражением лиц, зевнули.
— Роберт, — проговорил Артур, указывая на первого. Тот лениво поднял руку, не спеша отвлекаясь от внутренних размышлений. — Следующий — Томас, — едва уловив своё имя, он сделал то же движение, глядя при этом словно сквозь всех собравшихся. — Генри, — закончил Артур, и третий, явно не сильно отличавшийся от товарищей, также поднял руку, чуть качнувшись.
Но не только мечники привлекали внимание Артура. Его голос стал воодушевлённее, когда он перешёл к следующему представлению:
— И, конечно же, мозг отряда, возможно, умнейший человек всего королевства — наш лекарь Вальтер.
Движение руки Артура замерло над телом, лежащим почти без сознания на полу возле стола. Парень выглядел так, словно потерял сознание от избытка мыслей. На вид ему было едва двадцать лет, телосложение худощавое, кожа бледная, светлые волосы чуть заворачивались на кончиках. Очки в квадратной оправе, сползшие на лоб, свидетельствовали о недавнем теоретическом споре, который, судя по всему, завершился тяжёлым поражением для Вальтера. Он что-то бормотал во сне:
— ...нет, валериана не сочетается с чертополохом, ибо кислотность...
Энтони не мог скрыть скептицизма. Внутренний монолог бил ключом:
«Умнейший человек королевства? Груда мышц, чей взгляд внушает ужас. А его сестра? Взгляни на неё — и смерть от её брата-психопата становится гарантированной. Мечники, которые, судя по виду, не имеют понятия, где находятся. И этим Артур гордится?»
Энтони оглядел собравшихся, словно древний философ, впервые увидевший общество с его недостатками. Все они с настороженной апатией продолжали свои дела. Лишь Артур, сидящий напротив, не утратил оптимизма. С широкой, открытой улыбкой он промолвил почти нежно, убеждённый в искренности своих слов, словно включая всех в нечто большее, чем просто группа людей:
— Добро пожаловать в семью.
Время в Академии текло не как река, а как песок сквозь пальцы воина, зажатые в кулаке перед роковой схваткой — медленно, неумолимо, оставляя на ладони лишь горьковатую пыль воспоминаний и мозоли опыта. Энтони и не заметил, как позади остался целый год. Не год — эпоха. Эпоха, наполненная до краёв едким потом, пропитавшим одежду; болью в мышцах, превращавшей каждое утреннее пробуждение в испытание; жжением в лёгких, будто от вдыхания раскалённых углей, после кроссов по предрассветному Рамфорду; и едким, въедливым запахом чернил, въевшимся в кожу пальцев от бесконечных лекций и тактических схем. Дни сливались в недели под монотонное жужжание Вальтера о повадках тварей, недели — в месяцы под грохочущие команды Годвина и ледяной прищур Оливии. Всё это — под неусыпным, эксцентричным, но неожиданно надёжным взором его новой, странной «семьи» из Шестого отряда.
Физические муки стали его второй кожей, его ежедневным хлебом — и всё это под недобрым, но эффективным началом Годвина. Исполин, казалось, дышал одной идеей: мускулистое превосходство — залог жизни. Его любимая мантра, выкрикиваемая с гранитной, непоколебимой серьёзностью, гремела над тренировочным полем, заглушая птиц и скрип колёсниц:
— Чем больше мышцы — тем громче победа! И тем тише смерть под твоими сапогами!
Однажды, когда Энтони в сотый раз ронял тяжеленную гирю себе на ногу, корчась от боли, Годвин не засмеялся. Он молча подошёл, его тень накрыла Энтони, как скала.
— Боль — это друг, — проскрежетал исполин, вкладывая холодный металл обратно в его распухшие, содранные до крови пальцы. — Он учит, где предел. А твой предел — это ложь, которую тебе внушили. Снова.
Ирония судьбы заключалась в том, что за этой суровой, скалистой маской скрывался парень с душой деревенского балагура и сердцем, способным растрогаться до слёз над щенком. Он мог в самый мрачный, проливной день рассмешить всю караульную до икоты анекдотом про пьяного кузнеца и его козу, притворявшуюся лошадью лорда. Но стоило лишь заикнуться, лишь краем глаза неосторожно задержаться на его сестре, Оливии, как Годвин преображался мгновенно. Его широкое лицо застывало, как каменная маска древнего идола, а в глазах, обычно насмешливых или просто усталых, вспыхивал такой ледяной, первобытный гнев, смешанный с глухой, непонятной посторонним печалью, что даже самые дерзкие остряки замолкали, инстинктивно отступая на шаг и пряча взгляд. Воздух вокруг него становился колючим.
Жестоким контрастом этим примитивным истинам силы звучали бесконечные споры Годвина с Вальтером. Худощавый лекарь, казалось, дышал не воздухом, а чистым знанием, стратегией, холодным расчётом и пониманием врага. Их дебаты о методах подготовки Энтони достигали эпических масштабов прямо в столовой или на плацу: Годвин, потрясая гирей размером с голову телёнка, багровел и вопил о незыблемости физической мощи, о том, что никакая хитрость не спасёт, когда клыки уже у горла; Вальтер же, нервно поправляя сползшие на кончик носа квадратные очки, тихим, но неумолимым, как горный ручей, голосом доказывал, что истинный воин побеждает не грудью, а умом, предвидя шаг противника, читая его намерения в микродвижениях, в блеске глаз, в напряжении мышц. Что сталь должна быть направлена разумом, а не инстинктом.
Стрельба из лука проходила под ледяным, оценивающим взором самой Оливии. Первый месяц она держала дистанцию, как хищница, наблюдающая за неуклюжей добычей. Её взгляд — острый, как наконечник её лучших стрел, — сканировал каждое движение Энтони: дрожание рук, неточную стойку, промахи — с холодным, безразличным презрением. Но постепенно, капля за каплей, лёд тронулся. Появилась редкая, чуть кривая ухмылка, когда он наконец всадил стрелу в край мишени.
В один день, после особенно унизительной серии промахов, когда стрелы Энтони даже не долетали до соломенного чучела, Оливия молча подошла. От неё пахло кожей, луком и чем-то терпким, травяным.
— Ты тянешь тетиву грудью, Кролик, — хрипло бросила она, и прозвище от её голоса звучало не насмешкой, а констатацией факта. — А надо — спиной. Чувствуй, как лопатки сводятся. Как будто хочешь сжать между ними орех.
Она не стала его поправлять, просто показала на себе — плавное, мощное движение. И отошла. Следующая стрела Энтони воткнулась в мишень с глухим, уверенным стуком. И в тот же миг, со спины он снова почувствовал тот самый леденящий затылок холод. «Годвин наблюдает».
Фехтование… Здесь безраздельно царил Артур. Когда он выходил на тренировочную площадку, воздух мгновенно сгущался, наполняясь электричеством концентрации. Его движения были выверены до миллиметра, атаки — молниеносны, безжалостны и красивы в своей смертоносной эффективности. Он был живым учебником боя. Но когда командир отсутствовал — а такое бывало нередко — бразды правления с радостным хохотом перехватывали Роберт, Томас и Генри. Трио неразличимых мечников с вечно взъерошенными каштановыми вихрами и глазами, в которых читалась вечная сонная отрешённость. Их подход к обучению был полной, сногсшибательной противоположностью дисциплине Артура.
Однажды Роберт, с хитрой, как у лисы, ухмылкой, предложил:
— А давайте… верхом! Настоящие рыцари ведь так сражались!
Так Энтони очутился, сидя на плечах Генри, пытаясь парировать дикие, но весёлые удары Томаса, сидевшего верхом на Роберте. Хаос, визг, падения в пыль, взрывы искреннего смеха и отборный мат, когда кто-то больно приземлялся — но сквозь этот сюрреалистичный абсурд проступал неожиданный, ценный урок. Баланс. Доверие к своему «коню». Умение фехтовать не только мускулами и сталью, но и лёгкостью духа, находчивостью, способностью найти игру и смех даже в самом суровом испытании. Энтони понял: сталь может звенеть не только от ярости, но и от чистой, бесшабашной радости.
Как-то раз, пересекая плац, Энтони увидел Рейка. Тот стоял в кругу своих приспешников, сияющих от пота и самодовольства, и громко разбирал чью-то неудачную стойку. Их взгляды встретились. Рейк не сказал ни слова, лишь медленно, преувеличенно явно оглядел Энтони с ног до головы, пренебрежительно усмехнулся и повернулся спиной, как будто отгоняя назойливую муху. Горячая волна стыда и злости ударила Энтони в лицо. Он сжал кулаки, но не опустил глаз. Этот взгляд он запомнит.
Каждый наставник оставлял на Энтони свой неизгладимый след. От Годвина — крепнущие, как канаты, мышцы на руках и спине, упругие, как тетива натянутого лука, и робкая, но упорная тень уверенности, пробивавшаяся сквозь толщу привычной неуверенности. От Вальтера — не просто сухие знания из свитков, а настоящие озарения, переворачивающие сознание. Мир открывался новыми, опасными и манящими гранями. Особенно врезалась в память одна поздняя лекция в полутёмной комнате отряда, когда Вальтер, забыв о времени и сне, погрузился в пучину темы трёх великих угроз королевств.
— За стенами, за огнями костров таятся не просто звери, — начал он, его обычно рассеянный взгляд за очками стал острым, пронзительным, как скальпель лекаря на поле боя. — Существуют виды. Три великих бича. Оборотни. Суккубы. Вампиры. Каждый вид — отдельная вселенная ужаса, строго привязанная к своей территории, словно по негласному древнему договору, не нарушая границ друг друга. Но для человека… везде смерть.
Энтони слушал, заворожённый и леденящий от ужаса одновременно. В его воображении вставали жуткие, нечеловеческие фигуры, отбрасываемые дрожащим светом единственной свечи. Оборотни Эмбера — не сказочные полулюди, а гиганты под два метра, с телами, покрытыми грубой, свалявшейся шерстью цвета грязи и крови. Вытянутые волчьи морды, увенчанные острыми, чуткими ушами, пасти, полные кинжаловидных клыков, и глаза… горящие жёлтым, безумным светом глаза без тени разума — только первобытный голод, неутолимая ярость и холодная жестокость хищника, для которого человек — лишь кусок мяса.
— Они не ведают страха, — голос Вальтера понизился до леденящего душу шепота, но каждое слово звучало громче любого крика в тишине комнаты. — Не чувствуют боли, как мы. Не ведают усталости. Отрубите лапу — они поползут к вам на культях, вцепившись клыками в горло, пока бьётся сердце. Сожгите их заживо — и они успеют вырвать кусок плоти, пока не обратились в зловонный прах. Они — сама неостановимая сила разрушения.
— Тут есть кто-нибудь?.. Я Энтони Лайт, направлен на обучение и прохождение службы в вашем отряде, — Энтони совладал с нервами и заставил себя говорить чётко и уверенно, хотя сердце бешено колотилось.
Из темноты возник силуэт, медленно идущий к нему. Высокий парень крепкого телосложения вышел на свет. Его плечи были шире дверного проёма, руки, толщиной с добрую ветчину, казалось, могли согнуть подкову голыми пальцами, а суровое выражение лица не предвещало ничего хорошего. Чёрные, как тьма, волосы лишь усиливали устрашающий образ.
— Энтони? — прозвучал громогласный и насмешливый голос. — Так это ты тот дохляк, что попал к нам? — Он сделал шаг ближе, заслоняя свет. — А ты уверен, что справишься? Или надеешься на особое отношение?
В этот момент из глубины комнаты донёсся другой голос:
— Годвин, прекращай пугать новенького. Лучше открой ставни.
Здоровяк слегка поморщился, но, не говоря ни слова, направился к окну и открыл ставни. Яркий солнечный свет залил помещение, освещая каждый его угол. Энтони моргнул, привыкая к свету, и впервые смог полностью рассмотреть комнату. Это было просторное помещение с высокими потолками. Стены украшали доспехи и мечи, создавая атмосферу дисциплины и мощи. В центре стоял длинный стол, уставленный картами и планами, свидетельствующими о важных тактических совещаниях. Большой камин с прогоревшими дровами придавал уют и теплоту этому суровому месту.
В углу комнаты Энтони заметил группу людей, сидящих у второго стола, заваленного пустыми бутылками. Некоторые из них лежали на полу, явно в полудрёме, создавая впечатление абсолютного хаоса.
«Так это же алкоголики», — подумал Энтони, наблюдая, как они медленно поднимаются, гремя бутылками и роняя их на пол.
Один из них подошёл к Энтони, протягивая руку.
— Привет, Энтони. Меня зовут Артур Редверс. Я командир шестого отряда стражей.
Перед Энтони стоял молодой парень лет двадцати, высокий и крепкого телосложения. Его благородные черты лица и голубые глаза излучали позитив и решимость. В его взгляде не было и следа презрения или насмешки — только дружелюбие и уважение. Это было настолько неожиданно, что Энтони почти растерялся, но тут же взял себя в руки, крепко пожимая протянутую руку.
Взгляд Артура был проницателен, но в то же время полон тепла, словно он видел тебя насквозь, но всё равно хотел помочь. Его улыбка, наполненная оптимизмом, озаряла комнату, как луч солнца, пробивающийся сквозь густые облака.
— Присаживайся, — спокойно предложил он, указывая на стол и усаживаясь сам. — Познакомимся. Тот парень, что встретил тебя у двери, — это Годвин, наш силач.
Энтони непроизвольно бросил взгляд на Годвина. Тот стоял в углу, не сводя с новичка своих стальных глаз, и одной рукой, без видимого усилия, поднимал тяжёлую чугунную гантелю, которую Энтони не сдвинул бы с места. От этого спокойного демонстративного взгляда по спине парня пробежали мурашки, и он торопливо отвёл глаза.
— Не переживай, — сказал Артур с лёгкой, доброжелательной ухмылкой, уловив его тревогу. — Это только с виду он такой грозный. На самом деле Годвин — ещё тот добряк, хоть и выглядит сурово.
— А это, — Артур кивнул в сторону второго стола, где у окна, закинув ноги в потрёпанных сапогах прямо на заваленный стол, сидела девушка. Она невозмутимо допивала остатки мутной жидкости из стеклянной бутылки, даже не повернув головы в сторону новичка. Закончив, она, не глядя, резким движением запястья швырнула пробку через всю комнату. Та со звоном угодила точно в пустое ведро для мусора. Чёрные волосы, собранные в небрежный хвост, резкие, волевые черты лица, загорелая кожа, мускулистое телосложение, видимое даже сквозь мешковатую форму. — ...Оливия. Наша лучница. И... — Артур понизил голос до полушёпота, наклонившись к Энтони, — ...младшая сестра Годвина. Поэтому совет: не пытайся с ней флиртовать. Ну, или хотя бы не делай этого при нём. Если, конечно, жизнь дорога.
Энтони посмотрел на Оливию. Её взгляд, скользнувший мимо него, был холодным, оценивающим, без интереса. Он тут же перевёл взгляд на Годвина. Тот, казалось, уже мысленно разрывал его на части. Энтони быстро опустил глаза на стол.
— Наши мечники, — Артур обвёл рукой окружающих. На противоположной стороне комнаты, за вторым столом, сидели трое молодых парней, которые, неохотно пробуждённые, выглядели так, словно спорили во сне о том, стоит ли им вообще вставать. Каждый был похож на другого: ясные карие глаза, непослушные каштановые волосы, торчащие в разные стороны, и лёгкая щетина на щеках, придававшая их лицам взрослый вид. У них даже манера сидеть и смотреть была схожей, будто они всю жизнь провели бок о бок. С первого взгляда можно было подумать, что они кровные братья.
Они синхронно, с одинаково сонным выражением лиц, зевнули.
— Роберт, — проговорил Артур, указывая на первого. Тот лениво поднял руку, не спеша отвлекаясь от внутренних размышлений. — Следующий — Томас, — едва уловив своё имя, он сделал то же движение, глядя при этом словно сквозь всех собравшихся. — Генри, — закончил Артур, и третий, явно не сильно отличавшийся от товарищей, также поднял руку, чуть качнувшись.
Но не только мечники привлекали внимание Артура. Его голос стал воодушевлённее, когда он перешёл к следующему представлению:
— И, конечно же, мозг отряда, возможно, умнейший человек всего королевства — наш лекарь Вальтер.
Движение руки Артура замерло над телом, лежащим почти без сознания на полу возле стола. Парень выглядел так, словно потерял сознание от избытка мыслей. На вид ему было едва двадцать лет, телосложение худощавое, кожа бледная, светлые волосы чуть заворачивались на кончиках. Очки в квадратной оправе, сползшие на лоб, свидетельствовали о недавнем теоретическом споре, который, судя по всему, завершился тяжёлым поражением для Вальтера. Он что-то бормотал во сне:
— ...нет, валериана не сочетается с чертополохом, ибо кислотность...
Энтони не мог скрыть скептицизма. Внутренний монолог бил ключом:
«Умнейший человек королевства? Груда мышц, чей взгляд внушает ужас. А его сестра? Взгляни на неё — и смерть от её брата-психопата становится гарантированной. Мечники, которые, судя по виду, не имеют понятия, где находятся. И этим Артур гордится?»
Энтони оглядел собравшихся, словно древний философ, впервые увидевший общество с его недостатками. Все они с настороженной апатией продолжали свои дела. Лишь Артур, сидящий напротив, не утратил оптимизма. С широкой, открытой улыбкой он промолвил почти нежно, убеждённый в искренности своих слов, словно включая всех в нечто большее, чем просто группа людей:
— Добро пожаловать в семью.
Глава 5: Огонь под пеплом
Время в Академии текло не как река, а как песок сквозь пальцы воина, зажатые в кулаке перед роковой схваткой — медленно, неумолимо, оставляя на ладони лишь горьковатую пыль воспоминаний и мозоли опыта. Энтони и не заметил, как позади остался целый год. Не год — эпоха. Эпоха, наполненная до краёв едким потом, пропитавшим одежду; болью в мышцах, превращавшей каждое утреннее пробуждение в испытание; жжением в лёгких, будто от вдыхания раскалённых углей, после кроссов по предрассветному Рамфорду; и едким, въедливым запахом чернил, въевшимся в кожу пальцев от бесконечных лекций и тактических схем. Дни сливались в недели под монотонное жужжание Вальтера о повадках тварей, недели — в месяцы под грохочущие команды Годвина и ледяной прищур Оливии. Всё это — под неусыпным, эксцентричным, но неожиданно надёжным взором его новой, странной «семьи» из Шестого отряда.
Физические муки стали его второй кожей, его ежедневным хлебом — и всё это под недобрым, но эффективным началом Годвина. Исполин, казалось, дышал одной идеей: мускулистое превосходство — залог жизни. Его любимая мантра, выкрикиваемая с гранитной, непоколебимой серьёзностью, гремела над тренировочным полем, заглушая птиц и скрип колёсниц:
— Чем больше мышцы — тем громче победа! И тем тише смерть под твоими сапогами!
Однажды, когда Энтони в сотый раз ронял тяжеленную гирю себе на ногу, корчась от боли, Годвин не засмеялся. Он молча подошёл, его тень накрыла Энтони, как скала.
— Боль — это друг, — проскрежетал исполин, вкладывая холодный металл обратно в его распухшие, содранные до крови пальцы. — Он учит, где предел. А твой предел — это ложь, которую тебе внушили. Снова.
Ирония судьбы заключалась в том, что за этой суровой, скалистой маской скрывался парень с душой деревенского балагура и сердцем, способным растрогаться до слёз над щенком. Он мог в самый мрачный, проливной день рассмешить всю караульную до икоты анекдотом про пьяного кузнеца и его козу, притворявшуюся лошадью лорда. Но стоило лишь заикнуться, лишь краем глаза неосторожно задержаться на его сестре, Оливии, как Годвин преображался мгновенно. Его широкое лицо застывало, как каменная маска древнего идола, а в глазах, обычно насмешливых или просто усталых, вспыхивал такой ледяной, первобытный гнев, смешанный с глухой, непонятной посторонним печалью, что даже самые дерзкие остряки замолкали, инстинктивно отступая на шаг и пряча взгляд. Воздух вокруг него становился колючим.
Жестоким контрастом этим примитивным истинам силы звучали бесконечные споры Годвина с Вальтером. Худощавый лекарь, казалось, дышал не воздухом, а чистым знанием, стратегией, холодным расчётом и пониманием врага. Их дебаты о методах подготовки Энтони достигали эпических масштабов прямо в столовой или на плацу: Годвин, потрясая гирей размером с голову телёнка, багровел и вопил о незыблемости физической мощи, о том, что никакая хитрость не спасёт, когда клыки уже у горла; Вальтер же, нервно поправляя сползшие на кончик носа квадратные очки, тихим, но неумолимым, как горный ручей, голосом доказывал, что истинный воин побеждает не грудью, а умом, предвидя шаг противника, читая его намерения в микродвижениях, в блеске глаз, в напряжении мышц. Что сталь должна быть направлена разумом, а не инстинктом.
Стрельба из лука проходила под ледяным, оценивающим взором самой Оливии. Первый месяц она держала дистанцию, как хищница, наблюдающая за неуклюжей добычей. Её взгляд — острый, как наконечник её лучших стрел, — сканировал каждое движение Энтони: дрожание рук, неточную стойку, промахи — с холодным, безразличным презрением. Но постепенно, капля за каплей, лёд тронулся. Появилась редкая, чуть кривая ухмылка, когда он наконец всадил стрелу в край мишени.
В один день, после особенно унизительной серии промахов, когда стрелы Энтони даже не долетали до соломенного чучела, Оливия молча подошла. От неё пахло кожей, луком и чем-то терпким, травяным.
— Ты тянешь тетиву грудью, Кролик, — хрипло бросила она, и прозвище от её голоса звучало не насмешкой, а констатацией факта. — А надо — спиной. Чувствуй, как лопатки сводятся. Как будто хочешь сжать между ними орех.
Она не стала его поправлять, просто показала на себе — плавное, мощное движение. И отошла. Следующая стрела Энтони воткнулась в мишень с глухим, уверенным стуком. И в тот же миг, со спины он снова почувствовал тот самый леденящий затылок холод. «Годвин наблюдает».
Фехтование… Здесь безраздельно царил Артур. Когда он выходил на тренировочную площадку, воздух мгновенно сгущался, наполняясь электричеством концентрации. Его движения были выверены до миллиметра, атаки — молниеносны, безжалостны и красивы в своей смертоносной эффективности. Он был живым учебником боя. Но когда командир отсутствовал — а такое бывало нередко — бразды правления с радостным хохотом перехватывали Роберт, Томас и Генри. Трио неразличимых мечников с вечно взъерошенными каштановыми вихрами и глазами, в которых читалась вечная сонная отрешённость. Их подход к обучению был полной, сногсшибательной противоположностью дисциплине Артура.
Однажды Роберт, с хитрой, как у лисы, ухмылкой, предложил:
— А давайте… верхом! Настоящие рыцари ведь так сражались!
Так Энтони очутился, сидя на плечах Генри, пытаясь парировать дикие, но весёлые удары Томаса, сидевшего верхом на Роберте. Хаос, визг, падения в пыль, взрывы искреннего смеха и отборный мат, когда кто-то больно приземлялся — но сквозь этот сюрреалистичный абсурд проступал неожиданный, ценный урок. Баланс. Доверие к своему «коню». Умение фехтовать не только мускулами и сталью, но и лёгкостью духа, находчивостью, способностью найти игру и смех даже в самом суровом испытании. Энтони понял: сталь может звенеть не только от ярости, но и от чистой, бесшабашной радости.
Как-то раз, пересекая плац, Энтони увидел Рейка. Тот стоял в кругу своих приспешников, сияющих от пота и самодовольства, и громко разбирал чью-то неудачную стойку. Их взгляды встретились. Рейк не сказал ни слова, лишь медленно, преувеличенно явно оглядел Энтони с ног до головы, пренебрежительно усмехнулся и повернулся спиной, как будто отгоняя назойливую муху. Горячая волна стыда и злости ударила Энтони в лицо. Он сжал кулаки, но не опустил глаз. Этот взгляд он запомнит.
Каждый наставник оставлял на Энтони свой неизгладимый след. От Годвина — крепнущие, как канаты, мышцы на руках и спине, упругие, как тетива натянутого лука, и робкая, но упорная тень уверенности, пробивавшаяся сквозь толщу привычной неуверенности. От Вальтера — не просто сухие знания из свитков, а настоящие озарения, переворачивающие сознание. Мир открывался новыми, опасными и манящими гранями. Особенно врезалась в память одна поздняя лекция в полутёмной комнате отряда, когда Вальтер, забыв о времени и сне, погрузился в пучину темы трёх великих угроз королевств.
— За стенами, за огнями костров таятся не просто звери, — начал он, его обычно рассеянный взгляд за очками стал острым, пронзительным, как скальпель лекаря на поле боя. — Существуют виды. Три великих бича. Оборотни. Суккубы. Вампиры. Каждый вид — отдельная вселенная ужаса, строго привязанная к своей территории, словно по негласному древнему договору, не нарушая границ друг друга. Но для человека… везде смерть.
Энтони слушал, заворожённый и леденящий от ужаса одновременно. В его воображении вставали жуткие, нечеловеческие фигуры, отбрасываемые дрожащим светом единственной свечи. Оборотни Эмбера — не сказочные полулюди, а гиганты под два метра, с телами, покрытыми грубой, свалявшейся шерстью цвета грязи и крови. Вытянутые волчьи морды, увенчанные острыми, чуткими ушами, пасти, полные кинжаловидных клыков, и глаза… горящие жёлтым, безумным светом глаза без тени разума — только первобытный голод, неутолимая ярость и холодная жестокость хищника, для которого человек — лишь кусок мяса.
— Они не ведают страха, — голос Вальтера понизился до леденящего душу шепота, но каждое слово звучало громче любого крика в тишине комнаты. — Не чувствуют боли, как мы. Не ведают усталости. Отрубите лапу — они поползут к вам на культях, вцепившись клыками в горло, пока бьётся сердце. Сожгите их заживо — и они успеют вырвать кусок плоти, пока не обратились в зловонный прах. Они — сама неостановимая сила разрушения.
