Она тут же отпрянула, смущённо опустив изумрудные глаза, пряча лицо за прядью выбившихся рыжих волос. Щёки Энтони тоже запылали, но по совершенно иной, тревожной причине. В огромной, полузаполненной кадетами аудитории воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Десятки пар глаз — мужских, в основном, жёстких, оценивающих, привыкших к суровой дисциплине — уставились на него. Взгляды были разными: удивление, любопытство, плохо скрываемая зависть, а в некоторых, особенно в глубине зала, где сидели крупные, уверенные в себе парни, — холодная, нескрываемая, хищная ненависть. Новенький? Щупляк? А уже пользуется вниманием такой девчонки? Наглость! И кто он вообще такой, чтобы…? В этот момент, словно по зловещему сигналу этой немой вражды, в аудиторию стремительно вошёл человек в форме офицера Академии. Но его форма не была похожа на мундир капитана Вильяма. Она была строже, аскетичнее, угольно-чёрного оттенка, с минимумом отделки, словно выкроенная из куска ночи и сшитая ледяным ветром. На лице, изборождённом старым, глубоким шрамом — три параллельные борозды на левой щеке — отметина когтей какого-то чудовища, давно зажившая, но навсегда исказившая плоть, придав лицу жестокое, нечеловеческое выражение. Это был он. Тот самый командир гвардейцев, что рассёк тьму в подполье работорговцев. Энтони узнал его мгновенно, инстинктивно, по тому же леденящему чувству, что охватило его тогда, на полу у ног твари. Его глаза, холодные и пронзительные, как стальные шипы на зимнем ветру, медленно, не спеша, с ледяной, методичной расчётливостью обошли аудиторию. Они скользнули по Энтони, на его всё ещё пылающем от смущения и тревоги лице, на смущённо потупившей взгляд Кирии, стоявшей рядом, как виноватая. Задержались на них на мгновение дольше, чем на других. Взгляд был безоценочным. Как взгляд хирурга на пациенте перед операцией.
— Всех прошу сесть, — его голос был низким, ровным, лишённым интонаций, но он разрезал звенящую тишину, как острый клинок по горлу. Никто не осмелился шелохнуться. Энтони, Алан и смущённая Кирия почти рухнули на ближайшую скамью.
— Для вновь прибывших, — начал он, не повышая тона, но каждое слово падало в гулкую тишину, как обтёсанный камень гробницы, холодный и неумолимый, — меня зовут Адам Вэйн. Я — командир Первого Отряда Королевской Гвардии. — В его голосе звучала не гордость, а констатация неоспоримого, сурового факта, как название горной вершины.
— Первый отряд… — прошипел Алан, наклонившись к Энтони так близко, что его дыхание обожгло ухо. Голос его дрожал от смеси страха и почтения. — …Элита. Лучшие из лучших. Но никто добровольно туда не рвётся. Потому что Адам… он не знает слова «поблажка». Пока другие отряды могут передохнуть, его люди льют пот и кровь на плацу от зари до зари. Он выжимает из человека всё. До последней капли пота. До последнего вздоха. Его отряду всегда дают самые сложные задания. Самые смертельные. И он всегда приводит их обратно.
— Как вам известно, — продолжал Адам, его стальной взгляд металлически скользнул по рядам, заставляя даже самых дерзких опустить глаза, — королевство Эмбер простирается от Седых Утёсов на севере, где ветер ревёт, как загнанный зверь, до зловонных Болот Кровавой Росы на юге, где трясина ждёт неосторожного. Эти земли — ваш долг. Ваша клятва крови. Ваша могила, если вы окажетесь недостойны или слабы. Вы будете стоять на стенах форпостов, вглядываясь в предрассветный туман, пока глаза не заболят. Вы будете патрулировать дороги, где тень каждого куста, каждый шорох в канаве может скрывать клыки или сталь. Вы будете гнаться за мародёрами в глухих, непроходимых лесах, где деревья шепчут предательство. Вы будете спускаться в пещеры, где тьма не просто отсутствие света, а нечто живое, шевелящееся, враждебное. Вы будете защищать каждый камень, каждую пядь земли Эмбера. Ценой пота. Ценой крови. Ценой жизни, если потребуется. Именно для этого вы здесь. Не для парадов в сияющих доспехах. Для войны. Вечной войны за право этого королевства дышать. Распорядок в Академии прост, как удар топора по плахе: подъём с первым лучом солнца. Теория. Практика. Физическая подготовка до изнеможения. Стратегия. Тактика выживания в аду. Один выходной в неделю. Но помните: — он сделал паузу, и тишина стала ещё глуше, — оружие — ваша вторая кожа. Ваше дыхание. Продолжение вашей воли. Оно с вами всегда. Даже в выходной. Даже во сне. Забыл оружие — забыл о долге. Забыл о долге — ты уже мертвец, просто ещё не упал.
Его взгляд ещё раз, как кнутом, ожёг ряды, проверяя на прочность, на страх, на готовность.
— Завтра испытания. — Слово повисло в воздухе, как приговор. — Покажете, чего стоите. Меч, лук, знание трав и ран — демонстрируйте то, в чём сильны. Или то, что считаете своей силой. После этого командиры отрядов будут выбирать. Кто достоин служить под их началом. Кто попадёт в их ряды. Его взгляд намеренно, тяжело, как гиря, задержался на Энтони. В глазах Адама не было ни ненависти, ни одобрения — лишь холодная оценка ресурса. — А если окажется, — он сделал театральную, леденящую душу паузу, — что никто из командиров не захочет видеть кого-то в своём отряде… — пауза затянулась, — …тот отправится в Дозор. Нести службу на стенах. Надеюсь, вы понимаете разницу между жизнью и существованием в пыли? Между славой и забвением в каменной нише сторожа?
В аудитории повисла гробовая, давящая тишина. Слышно было, как где-то далеко скрипит дверь, как кто-то сглатывает, затаив дыхание. Даже самые самоуверенные кадеты сидели, не шелохнувшись, впившись взглядами в парту перед собой. Алан замер, словно превратился в камень. Энтони почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не просто выбор. Это был приговор.
— Всем разойтись. Увидимся завтра. На испытаниях. Не опаздывать.
Адам резко, без лишних движений, повернулся и исчез в боковой двери так же внезапно, как и появился, оставив за собой ледяное эхо своих слов и тяжёлое, как свинцовое облако, предчувствие завтрашнего дня, который мог стать для кого-то концом пути ещё до его начала. Только когда дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным стуком, аудитория выдохнула. Послышались сдавленные вздохи, нервное перешёптывание, скрип скамеек. Но смеха и болтовни не было. Была тишина, полная тревоги. Все понимали: игра началась. И ставки в ней — жизнь.
Вступительные испытания. Именно так это событие громогласно называли служители академии, хотя на деле оно представляло собой обычную проверку сил и навыков новичков. Только по его итогам можно было определить род оружия, чтобы в дальнейшем развивать необходимые качества. Для Энтони этот день был особенно волнительным: он даже не представлял, к чему лежала его душа и в каком направлении ему предстояло двигаться.
Плац академии кипел, словно муравейник, потревоженный палкой. В воздухе висел звон стали, хлопки тетивы, резкие команды инструкторов и одобрительные возгласы. Кто-то на соседней площадке метко всадил стрелу в самую середину соломенной мишени, и его похлопали по плечу. Другой, ловко орудуя тренировочным мечом, отбивал атаки напарника; сталь гулко стучала о сталь. Энтони чувствовал себя чужим на этом празднике силы и ловкости.
Сначала он решил попробовать себя в качестве лекаря. Хотя его мать была деревенским целителем, сам Энтони никогда не создавал снадобий — лишь изредка помогал собирать травы и наблюдал за её искусными руками, смешивающими целебные настои. Однако простое наблюдение — не то же самое, что практическое применение знаний.
Стол был завален пучками трав, ступками, мензурками и глиняными горшочками. Запах шалфея, мяты и полыни ударил в нос, и на мгновение Энтони перенёсся домой, к матери. Он видел её руки — ловкие и уверенные, растирающие корни в мелкую пыль, — её спокойную улыбку, когда она капала настойку на язык плачущему ребёнку.
— Запомни, Энтони, — слышался её голос, — самое главное — это точность. Лишняя щепотка может навредить, недобранная — не помочь.
Приступая к своему первому заданию, Энтони старался вспомнить всё, что видел у матери: знание трав, их свойства, важность точной консистенции. Всё это требовало большой внимательности и аккуратности. Сначала он взялся за дело с рвением и лёгким волнением. Но вскоре выяснилось, что руки дрожат, когда он пытается смешивать ингредиенты, глаза путаются, стараясь различить одну траву от другой, а ум упорно отказывается воспринимать знания, которые он так старательно впихивал в себя. Вместо тонкого аромата ромашки в ноздри ударил едкий дым сгоревшего дома. Вместо уверенности — леденящая пустота. Он перепутал корни, насыпал слишком много горькой полыни. Смесь получилась комковатой и неоднородной. Инструктор — пожилой мужчина с умными, усталыми глазами — молча вздохнул и покачал головой.
С отчаянием в сердце Энтони понял, что, несмотря на все старания, лечение — не его призвание. Лекаря из него не выйдет. Он отошёл от стола, смывая с пальцев зеленоватую жижу. Он не смог сохранить даже это — последнюю крупицу её наследия. Боль от неудачи побуждала сомневаться в себе, но он знал, что впереди — новые испытания, и какая-то из ролей ему обязательно подойдёт.
Следующим этапом была стрельба из лука — испытание, нависшее над Энтони как тень и с каждой минутой казавшееся всё более устрашающим. В глубине души он знал, что охота не была его стезёй. Его семья в основном собирала плоды и ловила озёрную рыбу. Мясо на их столе появлялось лишь по особым дням, и Энтони мечтал с гордостью принести домой трофей настоящей охоты. Но мечты оставались мечтами.
Деревянная основа лука была тяжёлой и неудобной в его хрупких руках. Тетива, тугая, как струна, впивалась в пальцы, а мышцы плеча горели огнём после пяти секунд натяжения. Он медленно подошёл к линии стрельбы, но потерпел неудачу уже вначале. Слабые руки едва держали лук, а попытка натянуть тетиву вызвала сильное напряжение. Боясь стать объектом насмешек, он с трудом выпустил стрелу, которая с глухим стуком упала в нескольких шагах от мишени. Рядом коренастый парень одним плавным движением отправил стрелу в «яблочко», и его друзья радостно заулюлюкали. В душе Энтони затаилась горечь — вновь провал. Он молча положил лук на место. Горечь во рту была вкусом полного поражения.
Следующим испытанием было владение мечом. Взять в руки меч — это была не просто физическая задача, но и проверка характера. Энтони встал перед деревянным манекеном, держа в руках гладкую рукоять, которая казалась ему чужой. Он сосредоточился, вглядываясь в неподвижное, безжизненное лицо манекена. Собрался с духом, поднял меч над головой для рубящего удара — базового, простого. Мускулы дрогнули. Меч пошёл по дуге слишком медленно, неуклюже. Лезвие со слабым шлепком коснулось плеча манекена и соскользнуло вниз, не оставив и царапины. Ни мощи, ни точности. Только жалкая демонстрация немощи.
Второй удар — горизонтальный, в корпус. Энтони рванул клинок сбоку. Меч завизжал в воздухе, но рука не успела за импульсом. Удар пришёлся плашмя, глухо бухнув, но не врезавшись. Манекен лишь слегка качнулся. Третий удар — колющий. Он ткнул остриём вперёд. Клинок дрогнул, отклонился, едва царапнув дерево. Каждое движение было борьбой с весом стали, с предательской дрожью в запястьях, с нарастающим отчаянием. Свист клинка мимо цели звучал насмешкой, эхом его собственного бессилия. Он бил снова и снова — слабее, неувереннее. Руки наливались свинцовой усталостью, дыхание сбивалось. Пустота внутри росла с каждым жалким стуком.
Рядом, на соседнем секторе, высокий широкоплечий парень с карими глазами, горящими вызовом, и чёрными, коротко остриженными волосами обрушил на свой манекен град ударов. Его меч свистел в воздухе, рубя, коля, отбивая — движения были резкими, мощными, отточенными. Деревянная голова манекена с треском отлетела, а туловище треснуло по швам. Он стоял, тяжело дыша, пот стекал по его шее, но на лице сияла победоносная ухмылка.
Инструктор хлопнул его по плечу:
— Отлично, Рейк! Сила, напор! Вот это я понимаю — мечник! Именно такие бойцы нужны королевству.
Взгляд Рейка, полный самодовольства, скользнул по окружающим, ловя восхищённые или завистливые взгляды. И тут он увидел Энтони. Увидел его потупившийся взгляд, худощавую фигуру, дрожащие руки, ещё помнящие позорное падение меча. Увидел саму ауру неудачи, витавшую над ним.
Преисполненный презрения и внезапного гнева от одного вида такого «неудачника» в стенах Академии, Рейк громко, на весь плац, крикнул:
— Ха! И таких хлюпиков берут в Академию? Смотрите все! — он театрально указал пальцем на Энтони. — Он и меч-то удержать не может! Как он противников собирается рубить? Палкой пугать? Или надеется, что они сдохнут со смеху, глядя на него?
Хохот, громкий и унизительный, прокатился по части плаца. Наставники сдержанно усмехнулись или отвернулись. Рейк, довольный эффектом, сделал несколько шагов в сторону Энтони. Он был выше, шире в плечах, его тень накрыла парня, как могильная плита.
— Тебе бы в прачки, щенок, — продолжил он, уже в упор, его голос был низким и ядовитым. — Или травы рвать, как баба. Тут место для воинов, а не для костей, обтянутых кожей. — Он нарочито медленно оглядел Энтони с ног до головы, его взгляд был как плевок. — Королевство защищать? Да ты позорище!
Рейк намеренно задел Энтони плечом, когда проходил мимо, едва не сбив его с ног. Энтони едва устоял, чувствуя, как по щекам пылает пожар стыда, а внутри всё сжимается от беспомощной ярости. Он не мог ответить. Слова застревали в горле комом, тело отказывалось повиноваться, кроме как сжимать кулаки до хруста в костяшках. Он мог только стоять, опустив голову, глотая пыль унижения под смешки приспешников Рейка и равнодушные взгляды остальных.
Он понимал, что провалил все испытания, и горечь поражения заполнила его сердце. Но, до глубины души осознавая, что это всего лишь одна битва в долгой войне, Энтони взял себя в руки. Он был полон решимости развиваться и улучшать свои навыки, несмотря на все препятствия.
В конце концов ему присвоили ранг мечника. Видимо, сам факт, что он смог поднять меч, сочли единственным достижением. Он сжал деревянную табличку с номером отряда так, что щепки впились в ладонь. Это было не достижение. Это была насмешка. Но даже насмешка — это хоть что-то. Значит, он кому-то нужен. Хотя бы для галочки. Слабейший. Дохляк. Пустое место. Прозвища липли к нему, как смола, едва он вышел за ворота плаца. Он оказался на дне социального болота Академии. И это был лишь первый день ада.
По распределению его согласился принять только Шестой отряд стражей. «Согласился» звучало как «смилостивились». Шептались, что другие командиры отказались наотрез. Лишь Шестой не стал очень уж возражать.
«Предвестие унижений? Или просто свалка для неудачников?» — подумал Энтони, подходя к двери штаб-квартиры. Старая деревянная дверь с аккуратно выведенной цифрой «VI» в самом конце тёмного, сырого коридора скрипнула под его нажимом, открывая путь во мрак внутри. Стены комнаты были окутаны полумраком, только слабые лучи света проникали через щели закрытых окон, и эти лучи начинали наполняться призраками его прошлого.
Каждый шаг отдавался эхом в огромном зале. Тишина, которая висела в воздухе, была гнетущей.
— Всех прошу сесть, — его голос был низким, ровным, лишённым интонаций, но он разрезал звенящую тишину, как острый клинок по горлу. Никто не осмелился шелохнуться. Энтони, Алан и смущённая Кирия почти рухнули на ближайшую скамью.
— Для вновь прибывших, — начал он, не повышая тона, но каждое слово падало в гулкую тишину, как обтёсанный камень гробницы, холодный и неумолимый, — меня зовут Адам Вэйн. Я — командир Первого Отряда Королевской Гвардии. — В его голосе звучала не гордость, а констатация неоспоримого, сурового факта, как название горной вершины.
— Первый отряд… — прошипел Алан, наклонившись к Энтони так близко, что его дыхание обожгло ухо. Голос его дрожал от смеси страха и почтения. — …Элита. Лучшие из лучших. Но никто добровольно туда не рвётся. Потому что Адам… он не знает слова «поблажка». Пока другие отряды могут передохнуть, его люди льют пот и кровь на плацу от зари до зари. Он выжимает из человека всё. До последней капли пота. До последнего вздоха. Его отряду всегда дают самые сложные задания. Самые смертельные. И он всегда приводит их обратно.
— Как вам известно, — продолжал Адам, его стальной взгляд металлически скользнул по рядам, заставляя даже самых дерзких опустить глаза, — королевство Эмбер простирается от Седых Утёсов на севере, где ветер ревёт, как загнанный зверь, до зловонных Болот Кровавой Росы на юге, где трясина ждёт неосторожного. Эти земли — ваш долг. Ваша клятва крови. Ваша могила, если вы окажетесь недостойны или слабы. Вы будете стоять на стенах форпостов, вглядываясь в предрассветный туман, пока глаза не заболят. Вы будете патрулировать дороги, где тень каждого куста, каждый шорох в канаве может скрывать клыки или сталь. Вы будете гнаться за мародёрами в глухих, непроходимых лесах, где деревья шепчут предательство. Вы будете спускаться в пещеры, где тьма не просто отсутствие света, а нечто живое, шевелящееся, враждебное. Вы будете защищать каждый камень, каждую пядь земли Эмбера. Ценой пота. Ценой крови. Ценой жизни, если потребуется. Именно для этого вы здесь. Не для парадов в сияющих доспехах. Для войны. Вечной войны за право этого королевства дышать. Распорядок в Академии прост, как удар топора по плахе: подъём с первым лучом солнца. Теория. Практика. Физическая подготовка до изнеможения. Стратегия. Тактика выживания в аду. Один выходной в неделю. Но помните: — он сделал паузу, и тишина стала ещё глуше, — оружие — ваша вторая кожа. Ваше дыхание. Продолжение вашей воли. Оно с вами всегда. Даже в выходной. Даже во сне. Забыл оружие — забыл о долге. Забыл о долге — ты уже мертвец, просто ещё не упал.
Его взгляд ещё раз, как кнутом, ожёг ряды, проверяя на прочность, на страх, на готовность.
— Завтра испытания. — Слово повисло в воздухе, как приговор. — Покажете, чего стоите. Меч, лук, знание трав и ран — демонстрируйте то, в чём сильны. Или то, что считаете своей силой. После этого командиры отрядов будут выбирать. Кто достоин служить под их началом. Кто попадёт в их ряды. Его взгляд намеренно, тяжело, как гиря, задержался на Энтони. В глазах Адама не было ни ненависти, ни одобрения — лишь холодная оценка ресурса. — А если окажется, — он сделал театральную, леденящую душу паузу, — что никто из командиров не захочет видеть кого-то в своём отряде… — пауза затянулась, — …тот отправится в Дозор. Нести службу на стенах. Надеюсь, вы понимаете разницу между жизнью и существованием в пыли? Между славой и забвением в каменной нише сторожа?
В аудитории повисла гробовая, давящая тишина. Слышно было, как где-то далеко скрипит дверь, как кто-то сглатывает, затаив дыхание. Даже самые самоуверенные кадеты сидели, не шелохнувшись, впившись взглядами в парту перед собой. Алан замер, словно превратился в камень. Энтони почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не просто выбор. Это был приговор.
— Всем разойтись. Увидимся завтра. На испытаниях. Не опаздывать.
Адам резко, без лишних движений, повернулся и исчез в боковой двери так же внезапно, как и появился, оставив за собой ледяное эхо своих слов и тяжёлое, как свинцовое облако, предчувствие завтрашнего дня, который мог стать для кого-то концом пути ещё до его начала. Только когда дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным стуком, аудитория выдохнула. Послышались сдавленные вздохи, нервное перешёптывание, скрип скамеек. Но смеха и болтовни не было. Была тишина, полная тревоги. Все понимали: игра началась. И ставки в ней — жизнь.
Глава 4. Дно
Вступительные испытания. Именно так это событие громогласно называли служители академии, хотя на деле оно представляло собой обычную проверку сил и навыков новичков. Только по его итогам можно было определить род оружия, чтобы в дальнейшем развивать необходимые качества. Для Энтони этот день был особенно волнительным: он даже не представлял, к чему лежала его душа и в каком направлении ему предстояло двигаться.
Плац академии кипел, словно муравейник, потревоженный палкой. В воздухе висел звон стали, хлопки тетивы, резкие команды инструкторов и одобрительные возгласы. Кто-то на соседней площадке метко всадил стрелу в самую середину соломенной мишени, и его похлопали по плечу. Другой, ловко орудуя тренировочным мечом, отбивал атаки напарника; сталь гулко стучала о сталь. Энтони чувствовал себя чужим на этом празднике силы и ловкости.
Сначала он решил попробовать себя в качестве лекаря. Хотя его мать была деревенским целителем, сам Энтони никогда не создавал снадобий — лишь изредка помогал собирать травы и наблюдал за её искусными руками, смешивающими целебные настои. Однако простое наблюдение — не то же самое, что практическое применение знаний.
Стол был завален пучками трав, ступками, мензурками и глиняными горшочками. Запах шалфея, мяты и полыни ударил в нос, и на мгновение Энтони перенёсся домой, к матери. Он видел её руки — ловкие и уверенные, растирающие корни в мелкую пыль, — её спокойную улыбку, когда она капала настойку на язык плачущему ребёнку.
— Запомни, Энтони, — слышался её голос, — самое главное — это точность. Лишняя щепотка может навредить, недобранная — не помочь.
Приступая к своему первому заданию, Энтони старался вспомнить всё, что видел у матери: знание трав, их свойства, важность точной консистенции. Всё это требовало большой внимательности и аккуратности. Сначала он взялся за дело с рвением и лёгким волнением. Но вскоре выяснилось, что руки дрожат, когда он пытается смешивать ингредиенты, глаза путаются, стараясь различить одну траву от другой, а ум упорно отказывается воспринимать знания, которые он так старательно впихивал в себя. Вместо тонкого аромата ромашки в ноздри ударил едкий дым сгоревшего дома. Вместо уверенности — леденящая пустота. Он перепутал корни, насыпал слишком много горькой полыни. Смесь получилась комковатой и неоднородной. Инструктор — пожилой мужчина с умными, усталыми глазами — молча вздохнул и покачал головой.
С отчаянием в сердце Энтони понял, что, несмотря на все старания, лечение — не его призвание. Лекаря из него не выйдет. Он отошёл от стола, смывая с пальцев зеленоватую жижу. Он не смог сохранить даже это — последнюю крупицу её наследия. Боль от неудачи побуждала сомневаться в себе, но он знал, что впереди — новые испытания, и какая-то из ролей ему обязательно подойдёт.
Следующим этапом была стрельба из лука — испытание, нависшее над Энтони как тень и с каждой минутой казавшееся всё более устрашающим. В глубине души он знал, что охота не была его стезёй. Его семья в основном собирала плоды и ловила озёрную рыбу. Мясо на их столе появлялось лишь по особым дням, и Энтони мечтал с гордостью принести домой трофей настоящей охоты. Но мечты оставались мечтами.
Деревянная основа лука была тяжёлой и неудобной в его хрупких руках. Тетива, тугая, как струна, впивалась в пальцы, а мышцы плеча горели огнём после пяти секунд натяжения. Он медленно подошёл к линии стрельбы, но потерпел неудачу уже вначале. Слабые руки едва держали лук, а попытка натянуть тетиву вызвала сильное напряжение. Боясь стать объектом насмешек, он с трудом выпустил стрелу, которая с глухим стуком упала в нескольких шагах от мишени. Рядом коренастый парень одним плавным движением отправил стрелу в «яблочко», и его друзья радостно заулюлюкали. В душе Энтони затаилась горечь — вновь провал. Он молча положил лук на место. Горечь во рту была вкусом полного поражения.
Следующим испытанием было владение мечом. Взять в руки меч — это была не просто физическая задача, но и проверка характера. Энтони встал перед деревянным манекеном, держа в руках гладкую рукоять, которая казалась ему чужой. Он сосредоточился, вглядываясь в неподвижное, безжизненное лицо манекена. Собрался с духом, поднял меч над головой для рубящего удара — базового, простого. Мускулы дрогнули. Меч пошёл по дуге слишком медленно, неуклюже. Лезвие со слабым шлепком коснулось плеча манекена и соскользнуло вниз, не оставив и царапины. Ни мощи, ни точности. Только жалкая демонстрация немощи.
Второй удар — горизонтальный, в корпус. Энтони рванул клинок сбоку. Меч завизжал в воздухе, но рука не успела за импульсом. Удар пришёлся плашмя, глухо бухнув, но не врезавшись. Манекен лишь слегка качнулся. Третий удар — колющий. Он ткнул остриём вперёд. Клинок дрогнул, отклонился, едва царапнув дерево. Каждое движение было борьбой с весом стали, с предательской дрожью в запястьях, с нарастающим отчаянием. Свист клинка мимо цели звучал насмешкой, эхом его собственного бессилия. Он бил снова и снова — слабее, неувереннее. Руки наливались свинцовой усталостью, дыхание сбивалось. Пустота внутри росла с каждым жалким стуком.
Рядом, на соседнем секторе, высокий широкоплечий парень с карими глазами, горящими вызовом, и чёрными, коротко остриженными волосами обрушил на свой манекен град ударов. Его меч свистел в воздухе, рубя, коля, отбивая — движения были резкими, мощными, отточенными. Деревянная голова манекена с треском отлетела, а туловище треснуло по швам. Он стоял, тяжело дыша, пот стекал по его шее, но на лице сияла победоносная ухмылка.
Инструктор хлопнул его по плечу:
— Отлично, Рейк! Сила, напор! Вот это я понимаю — мечник! Именно такие бойцы нужны королевству.
Взгляд Рейка, полный самодовольства, скользнул по окружающим, ловя восхищённые или завистливые взгляды. И тут он увидел Энтони. Увидел его потупившийся взгляд, худощавую фигуру, дрожащие руки, ещё помнящие позорное падение меча. Увидел саму ауру неудачи, витавшую над ним.
Преисполненный презрения и внезапного гнева от одного вида такого «неудачника» в стенах Академии, Рейк громко, на весь плац, крикнул:
— Ха! И таких хлюпиков берут в Академию? Смотрите все! — он театрально указал пальцем на Энтони. — Он и меч-то удержать не может! Как он противников собирается рубить? Палкой пугать? Или надеется, что они сдохнут со смеху, глядя на него?
Хохот, громкий и унизительный, прокатился по части плаца. Наставники сдержанно усмехнулись или отвернулись. Рейк, довольный эффектом, сделал несколько шагов в сторону Энтони. Он был выше, шире в плечах, его тень накрыла парня, как могильная плита.
— Тебе бы в прачки, щенок, — продолжил он, уже в упор, его голос был низким и ядовитым. — Или травы рвать, как баба. Тут место для воинов, а не для костей, обтянутых кожей. — Он нарочито медленно оглядел Энтони с ног до головы, его взгляд был как плевок. — Королевство защищать? Да ты позорище!
Рейк намеренно задел Энтони плечом, когда проходил мимо, едва не сбив его с ног. Энтони едва устоял, чувствуя, как по щекам пылает пожар стыда, а внутри всё сжимается от беспомощной ярости. Он не мог ответить. Слова застревали в горле комом, тело отказывалось повиноваться, кроме как сжимать кулаки до хруста в костяшках. Он мог только стоять, опустив голову, глотая пыль унижения под смешки приспешников Рейка и равнодушные взгляды остальных.
Он понимал, что провалил все испытания, и горечь поражения заполнила его сердце. Но, до глубины души осознавая, что это всего лишь одна битва в долгой войне, Энтони взял себя в руки. Он был полон решимости развиваться и улучшать свои навыки, несмотря на все препятствия.
В конце концов ему присвоили ранг мечника. Видимо, сам факт, что он смог поднять меч, сочли единственным достижением. Он сжал деревянную табличку с номером отряда так, что щепки впились в ладонь. Это было не достижение. Это была насмешка. Но даже насмешка — это хоть что-то. Значит, он кому-то нужен. Хотя бы для галочки. Слабейший. Дохляк. Пустое место. Прозвища липли к нему, как смола, едва он вышел за ворота плаца. Он оказался на дне социального болота Академии. И это был лишь первый день ада.
По распределению его согласился принять только Шестой отряд стражей. «Согласился» звучало как «смилостивились». Шептались, что другие командиры отказались наотрез. Лишь Шестой не стал очень уж возражать.
«Предвестие унижений? Или просто свалка для неудачников?» — подумал Энтони, подходя к двери штаб-квартиры. Старая деревянная дверь с аккуратно выведенной цифрой «VI» в самом конце тёмного, сырого коридора скрипнула под его нажимом, открывая путь во мрак внутри. Стены комнаты были окутаны полумраком, только слабые лучи света проникали через щели закрытых окон, и эти лучи начинали наполняться призраками его прошлого.
Каждый шаг отдавался эхом в огромном зале. Тишина, которая висела в воздухе, была гнетущей.
