Но вдруг… что-то изменилось. Рычание стихло. Глаза зверя, казалось, кого-то узнали. Он медленно выпрямился во весь свой огромный рост, скрыв клыки. Напряжение из его позы ушло, сменившись… настороженным вниманием? Ожиданием?
— И что теперь делать? — прошептал Голос, и в его тоне прозвучала тревога. — Это не бандит. Это… куда опаснее.
Энтони не ответил. Он медленно, не отрывая взгляда от светящихся глаз, убрал меч в ножны. Шаг. Ещё шаг. Он шёл прямо к зверю.
— Это безумие! Что ты творишь? — завопил Голос, но Энтони его игнорировал.
Зверь тоже двинулся навстречу. Сначала на двух ногах, затем, приблизившись, опустился на передние конечности, став похож на гигантского волка. Оказавшись совсем рядом, он вдруг склонил свою огромную голову, уткнувшись мокрым носом почти в ноги Энтони, как преданный пёс, опустив глаза.
Энтони протянул руку. Не дрогнув, он провёл ладонью по загривку зверя. Шерсть была густой, жестковатой, как щетина дикого кабана, пропитанной запахом леса, крови и звериного пота. Но под ней чувствовалась мощная мускулатура и жар живого существа. Зверь замер, издав тихое, почти мурлыкающее урчание. Его глаза прикрылись. Энтони чувствовал не страх, а странное, глубокое спокойствие. Связь. Понимание.
— Ты его ещё домой забери, — съязвил Голос, но уже без прежней силы, скорее с недоумением. — Будет комнату охранять… от гостей.
— ЭН-ТО-НИИИ!.. — далёкий, напряжённый крик Джонатана прорезал лесную тишину.
Зверь мгновенно преобразился. Он взметнулся, как пружина, обернувшись в сторону крика. Шерсть на загривке встала дыбом; губы оттянулись, обнажая клыки в низком, предупреждающем рыке. Зверь готовился к нападению.
— Нет! — скомандовал Энтони резко, властно.
Рык оборвался. Зверь тут же повернул голову к нему, настороженный, но послушный.
— Уходи, — Энтони указал пальцем вглубь чащи, туда, где лес был особенно густ и непроницаем. — Быстро!
Зверь метнул последний взгляд в сторону крика, потом на Энтони. Он кивнул огромной головой, развернулся и бесшумно, как призрак, растворился в темноте между деревьями, не оставив и следа.
— Энтони! — Джонатан выбежал на полянку, за ним — Освалд, Лоренцо, Алан. Они были изранены, залиты кровью и грязью, но держались на ногах. Джонатан окинул взглядом Энтони: — Ты в порядке? Ох, ни… — Его взгляд упал на растерзанное тело Коркотуна. — Ничего себе… Кто его так?
Энтони стоял спиной к ним, глядя в чащу, куда скрылся зверь. Он обернулся; его лицо было спокойным, слегка усталым.
— Не знаю, — ответил он ровным тоном. — Когда я пришёл… он уже лежал здесь. Вот так.
— Получил своё, сволочь, — с глухой злобой произнёс Джонатан, плюнув в сторону тела. — Пойдём. Нам пора. Рудники — не место ночлега.
У старой конторы их встретил сэр Адам. Он сидел на обломке стены, сняв наплечники. Лицо его было серым от боли и усталости; одна рука прижимала бок, где под кольчугой темнело большое пятно крови — вероятно, от осколков или удара при падении. Он тяжело дышал, но, увидев отряд, попытался встать.
— Все… целы? — выдохнул он; его голос был хриплым и слабым. — Что с… Коркотуном?
— Остался в лесу, — мрачно отрезал Джонатан. — Разорванный. На части. Оборотень, похоже.
Адам закрыл глаза на мгновение. Боль? Облегчение? Горечь?
— Тогда… уходим отсюда. Сейчас же, — скомандовал он, с трудом поднимаясь. Его взгляд скользнул по Энтони, задержался на мгновение — вопрошающе, оценивающе. Но промолчал. — Помогите… встать.
Отряд, израненный, но выполнивший задачу ценой невероятной крови, двинулся в обратный путь, унося с собой мрачную тайну ущелья «Воронья Пасть» и ещё более страшную тайну одного из своих бойцов.
Рыцари — стальные клыки королевства. Так их называют в народе.
Они не носили золочёных плащей и не пировали в залах, утопая в вине и лести. Рыцари не были теми, кого воспевали в балладах — благородными щеголями, чьи мечи сверкали лишь на турнирах. Нет. Их клинки пахли гарью и гнилью, потому что рубили не людей, а то, что скрывалось во тьме. Их тела несли на себе карту сражений: шрамы, каждый из которых мог бы стать смертельным для обычного человека.
По закону рыцарь приравнивался к барону. Но если барон правил землями, то рыцарь правил смертью. Его слово весило в совете больше, чем золото; его герб вселял не почтение, а животный страх. Его приказ мог отменить волю даже знатного дворянина.
Но за эту честь платили жизнями.
Звание рыцаря не купишь, не выпросишь, не унаследуешь. Его можно только заслужить.
Если твой подвиг признан достойным, тебя призовут в Зал Славы, где старые воины, чьи лица изрезаны шрамами, а взгляды холоднее зимнего ветра, будут решать твою судьбу. Для крестьянского сына, для уличного вора — это единственный шанс. Неважно, кем ты был. Если пройдёшь отбор — твои дети станут дворянами. Твоё имя будут бояться. Твою спину не согнёт барщина.
Но рыцари не умирали в тёплых постелях.
Они гибли с оружием в руках — растерзанные когтями, разорванные зубами тех, кого обычные люди даже не смели называть вслух. Они отдавали свои жизни, чтобы другие могли спать спокойно.
Лишь один из десяти доживал до седины. И когда юнцы спрашивали их, как они выжили, старые рыцари лишь хрипло смеялись и отвечали:
— Просто я ещё не встретил того монстра, который окажется сильнее.
Но все знали — их час ещё придёт.
Когда умирал рыцарь, королевство задерживало дыхание. Не потому, что скорбело, а потому, что боялось.
Тело павшего в бою с нечистью нельзя было оставлять без обряда. Кто знал, какие тени цеплялись к его ранам? Какой морок шептался в его остывшей крови?
Поэтому рыцарей сжигали.
Но не всех.
Того, кто пал достойно, но без великого подвига, предавали огню. Его меч ломали пополам — одна половина оставалась в пламени, другая отправлялась в столицу, где её вмуровывали в Стену Памяти.
Сжигать нужно было до рассвета. Если огонь гас раньше — это была плохая примета. Знак того, что смерть рыцаря была не последней.
Над пеплом сыпали соль и читали древнюю клятву:
— Гори, брат. Чтоб не оставить тьме даже тени.
Но были те, чьи имена нельзя было забыть. Те, кто пал, спасая других. Те, чьи подвиги меняли ход войны.
Их не сжигали. Их хоронили в Каменном Чреве — древнем склепе под королевским замком, где покоились лишь избранные.
Энтони стоял у дороги.
Его отряд выстроился в ряд, как и полагалось, когда провожали павшего.
Тело рыцаря везли на чёрных дрогах, покрытых алым плащом — цветом пролитой крови. Впереди шёл капитан рыцарей, сэр Вильям; его лицо было каменным, без намёка на скорбь. За повозкой следовали остальные — даже сэр Адам на этот раз шёл вместе со всеми.
Никто не рыдал. Никто не пел погребальных песен.
Только стук копыт.
Только скрип колёс.
Только ветер, шепчущий что-то в листве деревьев.
Потому что плач — удел обычных смертных.
Рыцарь же уходил так, как и должен был.
— Как звали этого рыцаря? — тихо спросил Энтони у Джонатана, стоявшего рядом.
— Эдвард Норт.
Имя ударило в виски, как молот. В ушах зазвенело, а в сознании вспыхнуло воспоминание: молодой лучник, высокий и жилистый, стоит перед строем рыцарей, и капитан представляет его отряду.
— «Тот самый лучник. Родрик». Мысль пронеслась, как стрела.»
— Они с командиром были близки, как братья, — добавил Джонатан.
И снова — вспышка.
Молодой Адам смеётся, запрокинув голову. Его смех громкий, искренний, будто он ещё не знает, что такое боль потери.
Всю ночь воспоминания — чужие, но такие яркие, будто его собственные — не давали Энтони покоя. Он чувствовал всё: радость, усталость, злость, тепло дружбы.
Как будто в нём жил кто-то ещё.
Утром он решил пройтись по столице, надеясь, что движение разгонит этот морок. Но тени прошлого не отпускали.
Возле городской стены перед ним возникло новое видение: Эдвард, полный сил, с усмешкой оглядывается на еле поспевающего за ним Адама.
— Это не тренировка, — запыхавшись, говорит Адам, — это прямо наказание.
— Уже устал? — ухмыляется Эдвард. — Давай ещё кружок, и на сегодня хватит.
Центральная аллея. Спор.
— Ты проиграл, — говорит Эдвард.
— Это глупо, — морщится Адам.
— Ты проиграл.
— Но…
— Но ты проиграл.
— Хорошо, — сдаётся Адам, тяжело выдыхая.
И вот уже Адам идёт по той же аллее, а Эдвард восседает у него на спине, как на запряжённом коне. Он приветствует проходящих девушек, которые смеются, а Адам пылает от стыда.
Таверна. Дверь распахивается, и оттуда выходит Эдвард, волоча на плече пьяного Адама.
— Опять напился, рохля, — ворчит он, поправляя бесчувственное тело. — Не умеешь ты вовремя останавливаться.
— Я могу ещё… — бормочет Адам еле слышно.
Когда Энтони зашёл в штаб, отряд уже был там.
Все сидели в тягостном молчании, будто ожидая чего-то.
— Сэр Адам так и не вернулся? — спросил Энтони, опускаясь рядом с Джонатаном.
— Уже второй день его не видно, — ответил Освальд.
Все молча переглянулись.
— Представляю, каково ему, — вздохнул Лоренцо. — Дважды хоронить своего друга.
— Дважды? — нахмурился Энтони.
— Эдвард Норт пропал около десяти лет назад, — пояснил Джонатан. — Считалось, что он погиб в битве с оборотнями. Но два дня назад в столице обнаружили его тело.
— Погибнуть в бою — честь, — добавил Седрик. — И хоронить товарищей — норма. Но именно после смерти Эдварда сэр Адам перестал улыбаться.
Энтони почувствовал, как в груди сжимается холодный ком. Вина. Острая, режущая, как нож.
Вечером он пришёл к кабинету Адама.
Постучал. Ответа так и не послышалось.
Дверь была не заперта.
Энтони заколебался на пороге. Войти без приглашения было грубейшим нарушением, но тишина внутри была тревожнее любой опасности.
— Сэр Адам? — громко позвал Энтони, переступая порог.
Комната тонула в полумраке. Последние лучи солнца цеплялись за пустые бутылки, разбросанные по полу.
Среди них лежал Адам.
От него разило перегаром; одежда была помята, лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами.
Энтони поднял его, перекинув руку через плечо. И тут из его губ, сам того не ожидая, вырвалось:
— Говорили же тебе, не умеешь ты пить, рохля.
Адам дёрнулся.
— Эдвард?.. Это ты? — попытавшись поднять голову, произнёс Адам.
Энтони не ответил, молча уложив его на диван.
— Где ты был все эти годы? — прошептал Адам.
Энтони не выдержал.
Он развернулся и пошёл к выходу.
И тогда за спиной услышал:
— Не уходи… Не оставляй меня снова…
Каменное Чрево дышало холодом могилы.
Энтони спускался по ступеням, каждая из которых была уже предыдущей.
Стены здесь были сложены из базальта — чёрного, как грех, и холодного, как последний вздох. Они впитывали свет, не отдавая ничего взамен, словно жадно пожирали сам воздух. А воздух… он был густым, тяжёлым, как в забытой могиле. Каждый вдох обжигал лёгкие, словно Энтони вдыхал не просто пыль веков, а пепел тех, кого оставил позади.
Тишина в склепе была иной — не просто отсутствием звука, а чем-то плотным, давящим, будто сама тьма поглощала каждый шорох. Даже шаги Энтони не оставляли эха, словно каменные стены пожирали их, не позволяя нарушить покой мёртвых.
Гроб рыцаря — это каменный саркофаг, выдолбленный ещё при первых королях. Когда крышку сдвигают на место, старейший из рыцарей бросает внутрь горсть земли с поля последней битвы павшего.
Энтони всё это знал, хоть и лично никогда не присутствовал.
Он подошёл к саркофагу, на котором было написано:
«Спи. Но если тьма постучится, вставай.»
Ходят слухи. Что однажды, когда королевство будет на краю гибели, мёртвые рыцари проснутся. Что их кости срастутся, их пустые глазницы вспыхнут пламенем, и они выйдут из склепа — чтобы сразиться в последний раз.
Энтони молча смотрел на саркофаг, и его рука сама потянулась к холодному камню. Он опустился на колено, и в гробовой тишине склепа прозвучал лишь сдавленный шёпот:
— Прости меня.
Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, рассекали темноту комнаты, как лезвия кинжалов. Они высвечивали медленно пляшущие в воздухе частицы пыли и золотили холодный каменный пол. Но для Энтони утро не принесло света. Оно принесло лишь тяжесть, свинцовым плащом окутавшую его плечи и давившую на виски. Он сидел на краю кровати, безучастно глядя на грубые дубовые доски под ногами, но видел не их, а нечто иное.
Всё утро он не мог сосредоточиться. Мысли, навязчивые и тёмные, кружились в голове стаей голодных воронов, не давая покоя, выклёвывая по кусочку его спокойствие.
— Что же на этот раз тебя так печалит? — раздался внутри насмешливый и холодный Голос. — Из-за смерти того лучника? Результат был очевиден с самого начала. Либо ты, либо он. И ты сделал единственно верный выбор.
Голос звучал так ясно, будто в комнате стоял невидимый собеседник. Энтони сжал веки, пытаясь выдавить из себя образ — застывшее в предсмертной гримасе лицо, широко раскрытые глаза, в которых угас весь свет.
— Не было там никакого выбора, — почти беззвучно прошептал он в ответ. — Только инстинкт. Голая, животная жажда убийства.
— Он ведь тоже хотел убить тебя, — недовольно возразил Голос, и в его тоне послышалась стальная терка. — Или ты считаешь, что благородно было бы пожертвовать собой ради этого отребья? Такова природа вещей, Энтони. Выживает сильнейший. И в вашей схватке сильнейшим оказался ты. Это повод для гордости, а не для самокопания.
— Я мог просто ранить его. Оставить в живых, — тихо, но отчётливо произнёс Энтони, снова переживая тот миг, ощущая в ладони упругое сопротивление рукояти меча, входящего в плоть.
— Оставить в живых? — Голос исторг ледяную, ядовитую усмешку. — Вспомни, ради чего ты вообще поднял меч! Вспомни тех, кого ты уже потерял. Каждое такое убийство закаляет тебя, делает сильнее. А каждая жалость к врагу лишь ослабляет, отнимает шансы на победу.
И тогда в памяти Энтони всплыли не одно, а многие лица. Не только лучник. Те, что были после. Их глаза, полные слепого ужаса.
— Те люди… некоторые из них не хотели сражаться… их смерть, их предсмертные крики… — он сглотнул ком в горле. — Всё это… доставляло мне удовольствие. И самое страшное, что я хочу ощутить это ещё раз.
— Иногда, чтобы достичь великой цели, необходимо идти по головам, — Голос зазвучал почти разумно, убедительно. — Смерть нескольких, чтобы спасти множество. Это простая истина. Не стоит сдерживать то, что делает тебя сильнее.
— Нет! — Энтони резко вскинул голову и крикнул в пустоту комнаты, заставив пылинки замереть в воздухе. — Каждое новое убийство лишь усиливает это… это ужасное желание. Я должен что-то сделать. Должен понять, как это остановить.
— И как же ты собираешься с этим бороться? — Голос прозвучал с ледяным любопытством.
Некоторое время спустя.
— Да ты шутишь! — прошипел Голос, полный самого неподдельного недовольства.
Энтони стоял посреди просторного двора, утопая по щиколотку в смеси соломы и навоза. Воздух был густым и сладковатым от запахов скотины, земли и дыма. Перед ним, скрестив руки на груди, стоял коренастый фермер с лицом, прожжённым солнцем и ветром, и смотрел на гвардейца с немым недоумением.
Энтони, краснея и чувствуя себя последним дураком, пытался объяснить фермеру, что хочет… зарубить одну из куриц.
— И что теперь делать? — прошептал Голос, и в его тоне прозвучала тревога. — Это не бандит. Это… куда опаснее.
Энтони не ответил. Он медленно, не отрывая взгляда от светящихся глаз, убрал меч в ножны. Шаг. Ещё шаг. Он шёл прямо к зверю.
— Это безумие! Что ты творишь? — завопил Голос, но Энтони его игнорировал.
Зверь тоже двинулся навстречу. Сначала на двух ногах, затем, приблизившись, опустился на передние конечности, став похож на гигантского волка. Оказавшись совсем рядом, он вдруг склонил свою огромную голову, уткнувшись мокрым носом почти в ноги Энтони, как преданный пёс, опустив глаза.
Энтони протянул руку. Не дрогнув, он провёл ладонью по загривку зверя. Шерсть была густой, жестковатой, как щетина дикого кабана, пропитанной запахом леса, крови и звериного пота. Но под ней чувствовалась мощная мускулатура и жар живого существа. Зверь замер, издав тихое, почти мурлыкающее урчание. Его глаза прикрылись. Энтони чувствовал не страх, а странное, глубокое спокойствие. Связь. Понимание.
— Ты его ещё домой забери, — съязвил Голос, но уже без прежней силы, скорее с недоумением. — Будет комнату охранять… от гостей.
— ЭН-ТО-НИИИ!.. — далёкий, напряжённый крик Джонатана прорезал лесную тишину.
Зверь мгновенно преобразился. Он взметнулся, как пружина, обернувшись в сторону крика. Шерсть на загривке встала дыбом; губы оттянулись, обнажая клыки в низком, предупреждающем рыке. Зверь готовился к нападению.
— Нет! — скомандовал Энтони резко, властно.
Рык оборвался. Зверь тут же повернул голову к нему, настороженный, но послушный.
— Уходи, — Энтони указал пальцем вглубь чащи, туда, где лес был особенно густ и непроницаем. — Быстро!
Зверь метнул последний взгляд в сторону крика, потом на Энтони. Он кивнул огромной головой, развернулся и бесшумно, как призрак, растворился в темноте между деревьями, не оставив и следа.
— Энтони! — Джонатан выбежал на полянку, за ним — Освалд, Лоренцо, Алан. Они были изранены, залиты кровью и грязью, но держались на ногах. Джонатан окинул взглядом Энтони: — Ты в порядке? Ох, ни… — Его взгляд упал на растерзанное тело Коркотуна. — Ничего себе… Кто его так?
Энтони стоял спиной к ним, глядя в чащу, куда скрылся зверь. Он обернулся; его лицо было спокойным, слегка усталым.
— Не знаю, — ответил он ровным тоном. — Когда я пришёл… он уже лежал здесь. Вот так.
— Получил своё, сволочь, — с глухой злобой произнёс Джонатан, плюнув в сторону тела. — Пойдём. Нам пора. Рудники — не место ночлега.
***
У старой конторы их встретил сэр Адам. Он сидел на обломке стены, сняв наплечники. Лицо его было серым от боли и усталости; одна рука прижимала бок, где под кольчугой темнело большое пятно крови — вероятно, от осколков или удара при падении. Он тяжело дышал, но, увидев отряд, попытался встать.
— Все… целы? — выдохнул он; его голос был хриплым и слабым. — Что с… Коркотуном?
— Остался в лесу, — мрачно отрезал Джонатан. — Разорванный. На части. Оборотень, похоже.
Адам закрыл глаза на мгновение. Боль? Облегчение? Горечь?
— Тогда… уходим отсюда. Сейчас же, — скомандовал он, с трудом поднимаясь. Его взгляд скользнул по Энтони, задержался на мгновение — вопрошающе, оценивающе. Но промолчал. — Помогите… встать.
Отряд, израненный, но выполнивший задачу ценой невероятной крови, двинулся в обратный путь, унося с собой мрачную тайну ущелья «Воронья Пасть» и ещё более страшную тайну одного из своих бойцов.
Глава 27. Не оставляй меня
Рыцари — стальные клыки королевства. Так их называют в народе.
Они не носили золочёных плащей и не пировали в залах, утопая в вине и лести. Рыцари не были теми, кого воспевали в балладах — благородными щеголями, чьи мечи сверкали лишь на турнирах. Нет. Их клинки пахли гарью и гнилью, потому что рубили не людей, а то, что скрывалось во тьме. Их тела несли на себе карту сражений: шрамы, каждый из которых мог бы стать смертельным для обычного человека.
По закону рыцарь приравнивался к барону. Но если барон правил землями, то рыцарь правил смертью. Его слово весило в совете больше, чем золото; его герб вселял не почтение, а животный страх. Его приказ мог отменить волю даже знатного дворянина.
Но за эту честь платили жизнями.
Звание рыцаря не купишь, не выпросишь, не унаследуешь. Его можно только заслужить.
Если твой подвиг признан достойным, тебя призовут в Зал Славы, где старые воины, чьи лица изрезаны шрамами, а взгляды холоднее зимнего ветра, будут решать твою судьбу. Для крестьянского сына, для уличного вора — это единственный шанс. Неважно, кем ты был. Если пройдёшь отбор — твои дети станут дворянами. Твоё имя будут бояться. Твою спину не согнёт барщина.
Но рыцари не умирали в тёплых постелях.
Они гибли с оружием в руках — растерзанные когтями, разорванные зубами тех, кого обычные люди даже не смели называть вслух. Они отдавали свои жизни, чтобы другие могли спать спокойно.
Лишь один из десяти доживал до седины. И когда юнцы спрашивали их, как они выжили, старые рыцари лишь хрипло смеялись и отвечали:
— Просто я ещё не встретил того монстра, который окажется сильнее.
Но все знали — их час ещё придёт.
Когда умирал рыцарь, королевство задерживало дыхание. Не потому, что скорбело, а потому, что боялось.
Тело павшего в бою с нечистью нельзя было оставлять без обряда. Кто знал, какие тени цеплялись к его ранам? Какой морок шептался в его остывшей крови?
Поэтому рыцарей сжигали.
Но не всех.
Того, кто пал достойно, но без великого подвига, предавали огню. Его меч ломали пополам — одна половина оставалась в пламени, другая отправлялась в столицу, где её вмуровывали в Стену Памяти.
Сжигать нужно было до рассвета. Если огонь гас раньше — это была плохая примета. Знак того, что смерть рыцаря была не последней.
Над пеплом сыпали соль и читали древнюю клятву:
— Гори, брат. Чтоб не оставить тьме даже тени.
Но были те, чьи имена нельзя было забыть. Те, кто пал, спасая других. Те, чьи подвиги меняли ход войны.
Их не сжигали. Их хоронили в Каменном Чреве — древнем склепе под королевским замком, где покоились лишь избранные.
***
Энтони стоял у дороги.
Его отряд выстроился в ряд, как и полагалось, когда провожали павшего.
Тело рыцаря везли на чёрных дрогах, покрытых алым плащом — цветом пролитой крови. Впереди шёл капитан рыцарей, сэр Вильям; его лицо было каменным, без намёка на скорбь. За повозкой следовали остальные — даже сэр Адам на этот раз шёл вместе со всеми.
Никто не рыдал. Никто не пел погребальных песен.
Только стук копыт.
Только скрип колёс.
Только ветер, шепчущий что-то в листве деревьев.
Потому что плач — удел обычных смертных.
Рыцарь же уходил так, как и должен был.
— Как звали этого рыцаря? — тихо спросил Энтони у Джонатана, стоявшего рядом.
— Эдвард Норт.
Имя ударило в виски, как молот. В ушах зазвенело, а в сознании вспыхнуло воспоминание: молодой лучник, высокий и жилистый, стоит перед строем рыцарей, и капитан представляет его отряду.
— «Тот самый лучник. Родрик». Мысль пронеслась, как стрела.»
— Они с командиром были близки, как братья, — добавил Джонатан.
И снова — вспышка.
Молодой Адам смеётся, запрокинув голову. Его смех громкий, искренний, будто он ещё не знает, что такое боль потери.
***
Всю ночь воспоминания — чужие, но такие яркие, будто его собственные — не давали Энтони покоя. Он чувствовал всё: радость, усталость, злость, тепло дружбы.
Как будто в нём жил кто-то ещё.
Утром он решил пройтись по столице, надеясь, что движение разгонит этот морок. Но тени прошлого не отпускали.
Возле городской стены перед ним возникло новое видение: Эдвард, полный сил, с усмешкой оглядывается на еле поспевающего за ним Адама.
— Это не тренировка, — запыхавшись, говорит Адам, — это прямо наказание.
— Уже устал? — ухмыляется Эдвард. — Давай ещё кружок, и на сегодня хватит.
Центральная аллея. Спор.
— Ты проиграл, — говорит Эдвард.
— Это глупо, — морщится Адам.
— Ты проиграл.
— Но…
— Но ты проиграл.
— Хорошо, — сдаётся Адам, тяжело выдыхая.
И вот уже Адам идёт по той же аллее, а Эдвард восседает у него на спине, как на запряжённом коне. Он приветствует проходящих девушек, которые смеются, а Адам пылает от стыда.
Таверна. Дверь распахивается, и оттуда выходит Эдвард, волоча на плече пьяного Адама.
— Опять напился, рохля, — ворчит он, поправляя бесчувственное тело. — Не умеешь ты вовремя останавливаться.
— Я могу ещё… — бормочет Адам еле слышно.
Когда Энтони зашёл в штаб, отряд уже был там.
Все сидели в тягостном молчании, будто ожидая чего-то.
— Сэр Адам так и не вернулся? — спросил Энтони, опускаясь рядом с Джонатаном.
— Уже второй день его не видно, — ответил Освальд.
Все молча переглянулись.
— Представляю, каково ему, — вздохнул Лоренцо. — Дважды хоронить своего друга.
— Дважды? — нахмурился Энтони.
— Эдвард Норт пропал около десяти лет назад, — пояснил Джонатан. — Считалось, что он погиб в битве с оборотнями. Но два дня назад в столице обнаружили его тело.
— Погибнуть в бою — честь, — добавил Седрик. — И хоронить товарищей — норма. Но именно после смерти Эдварда сэр Адам перестал улыбаться.
Энтони почувствовал, как в груди сжимается холодный ком. Вина. Острая, режущая, как нож.
***
Вечером он пришёл к кабинету Адама.
Постучал. Ответа так и не послышалось.
Дверь была не заперта.
Энтони заколебался на пороге. Войти без приглашения было грубейшим нарушением, но тишина внутри была тревожнее любой опасности.
— Сэр Адам? — громко позвал Энтони, переступая порог.
Комната тонула в полумраке. Последние лучи солнца цеплялись за пустые бутылки, разбросанные по полу.
Среди них лежал Адам.
От него разило перегаром; одежда была помята, лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами.
Энтони поднял его, перекинув руку через плечо. И тут из его губ, сам того не ожидая, вырвалось:
— Говорили же тебе, не умеешь ты пить, рохля.
Адам дёрнулся.
— Эдвард?.. Это ты? — попытавшись поднять голову, произнёс Адам.
Энтони не ответил, молча уложив его на диван.
— Где ты был все эти годы? — прошептал Адам.
Энтони не выдержал.
Он развернулся и пошёл к выходу.
И тогда за спиной услышал:
— Не уходи… Не оставляй меня снова…
***
Каменное Чрево дышало холодом могилы.
Энтони спускался по ступеням, каждая из которых была уже предыдущей.
Стены здесь были сложены из базальта — чёрного, как грех, и холодного, как последний вздох. Они впитывали свет, не отдавая ничего взамен, словно жадно пожирали сам воздух. А воздух… он был густым, тяжёлым, как в забытой могиле. Каждый вдох обжигал лёгкие, словно Энтони вдыхал не просто пыль веков, а пепел тех, кого оставил позади.
Тишина в склепе была иной — не просто отсутствием звука, а чем-то плотным, давящим, будто сама тьма поглощала каждый шорох. Даже шаги Энтони не оставляли эха, словно каменные стены пожирали их, не позволяя нарушить покой мёртвых.
Гроб рыцаря — это каменный саркофаг, выдолбленный ещё при первых королях. Когда крышку сдвигают на место, старейший из рыцарей бросает внутрь горсть земли с поля последней битвы павшего.
Энтони всё это знал, хоть и лично никогда не присутствовал.
Он подошёл к саркофагу, на котором было написано:
«Спи. Но если тьма постучится, вставай.»
Ходят слухи. Что однажды, когда королевство будет на краю гибели, мёртвые рыцари проснутся. Что их кости срастутся, их пустые глазницы вспыхнут пламенем, и они выйдут из склепа — чтобы сразиться в последний раз.
Энтони молча смотрел на саркофаг, и его рука сама потянулась к холодному камню. Он опустился на колено, и в гробовой тишине склепа прозвучал лишь сдавленный шёпот:
— Прости меня.
Глава 28. Невинная кровь
Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, рассекали темноту комнаты, как лезвия кинжалов. Они высвечивали медленно пляшущие в воздухе частицы пыли и золотили холодный каменный пол. Но для Энтони утро не принесло света. Оно принесло лишь тяжесть, свинцовым плащом окутавшую его плечи и давившую на виски. Он сидел на краю кровати, безучастно глядя на грубые дубовые доски под ногами, но видел не их, а нечто иное.
Всё утро он не мог сосредоточиться. Мысли, навязчивые и тёмные, кружились в голове стаей голодных воронов, не давая покоя, выклёвывая по кусочку его спокойствие.
— Что же на этот раз тебя так печалит? — раздался внутри насмешливый и холодный Голос. — Из-за смерти того лучника? Результат был очевиден с самого начала. Либо ты, либо он. И ты сделал единственно верный выбор.
Голос звучал так ясно, будто в комнате стоял невидимый собеседник. Энтони сжал веки, пытаясь выдавить из себя образ — застывшее в предсмертной гримасе лицо, широко раскрытые глаза, в которых угас весь свет.
— Не было там никакого выбора, — почти беззвучно прошептал он в ответ. — Только инстинкт. Голая, животная жажда убийства.
— Он ведь тоже хотел убить тебя, — недовольно возразил Голос, и в его тоне послышалась стальная терка. — Или ты считаешь, что благородно было бы пожертвовать собой ради этого отребья? Такова природа вещей, Энтони. Выживает сильнейший. И в вашей схватке сильнейшим оказался ты. Это повод для гордости, а не для самокопания.
— Я мог просто ранить его. Оставить в живых, — тихо, но отчётливо произнёс Энтони, снова переживая тот миг, ощущая в ладони упругое сопротивление рукояти меча, входящего в плоть.
— Оставить в живых? — Голос исторг ледяную, ядовитую усмешку. — Вспомни, ради чего ты вообще поднял меч! Вспомни тех, кого ты уже потерял. Каждое такое убийство закаляет тебя, делает сильнее. А каждая жалость к врагу лишь ослабляет, отнимает шансы на победу.
И тогда в памяти Энтони всплыли не одно, а многие лица. Не только лучник. Те, что были после. Их глаза, полные слепого ужаса.
— Те люди… некоторые из них не хотели сражаться… их смерть, их предсмертные крики… — он сглотнул ком в горле. — Всё это… доставляло мне удовольствие. И самое страшное, что я хочу ощутить это ещё раз.
— Иногда, чтобы достичь великой цели, необходимо идти по головам, — Голос зазвучал почти разумно, убедительно. — Смерть нескольких, чтобы спасти множество. Это простая истина. Не стоит сдерживать то, что делает тебя сильнее.
— Нет! — Энтони резко вскинул голову и крикнул в пустоту комнаты, заставив пылинки замереть в воздухе. — Каждое новое убийство лишь усиливает это… это ужасное желание. Я должен что-то сделать. Должен понять, как это остановить.
— И как же ты собираешься с этим бороться? — Голос прозвучал с ледяным любопытством.
***
Некоторое время спустя.
— Да ты шутишь! — прошипел Голос, полный самого неподдельного недовольства.
Энтони стоял посреди просторного двора, утопая по щиколотку в смеси соломы и навоза. Воздух был густым и сладковатым от запахов скотины, земли и дыма. Перед ним, скрестив руки на груди, стоял коренастый фермер с лицом, прожжённым солнцем и ветром, и смотрел на гвардейца с немым недоумением.
Энтони, краснея и чувствуя себя последним дураком, пытался объяснить фермеру, что хочет… зарубить одну из куриц.
