Широкий кожаный пояс с тёмной, только что вырезанной роговой пряжкой туго стягивал талию; к нему на новых ремнях крепились ножны с катаной. Даже высокие сапоги из тёмной, ещё не гнувшейся кожи стояли строго. Весь он дышал новизной — суровый и неприступный, как только что отлитая печать гвардии.
— Выглядишь так, будто на парад явился, а не на свидание, — язвительно прошипел Голос. — Где же намёк на лёгкость? На страсть?
Энтони сжал челюсти, стараясь игнорировать его.
— Энтони!
Он обернулся, и время словно споткнулось.
Кирия стояла перед ним, залитая солнечным светом. Простое, но изысканное платье ярко-синего цвета мягко обрисовывало тонкую талию и плавные изгибы фигуры. Её волосы горели, как осенний лесной пожар. Солнце ласкало кожу, придавая ей персиковое сияние. Её глаза, ярко-зелёные, как весенняя листва после дождя, они сияли такой искренней радостью и теплотой, что казалось, в них заключён собственный источник света. А её улыбка… широкая, чуть смущённая, но невероятно тёплая. Она была как первый луч солнца после долгой ночи, мгновенно разгоняющий любую тьму.
Воздух застрял у Энтони в горле. Сердце бешено заколотилось о рёбра. Он знал, что Кирия красива, но в этот миг, в этом сиянии, он осознал это с новой, почти болезненной остротой. Она была воплощением той самой жизни, которую он так отчаянно пытался защитить.
— Мне так стыдно за тебя, — простонал Голос, но Энтони уже не слышал.
День они провели, растворившись в праздничной толпе. Бродили меж пёстрых шатров, разглядывая диковинные товары из дальних королевств: тончайшие шёлка, дурманящие благовония, замысловатые игрушки из дерева и олова. Разговоры лились легко — о пустяках и о важном: об Академии, о Лео, о нелепом спарринге с Седриком, который предстоял завтра. Энтони ловил себя на том, как забывается всё прожитое им горе, когда она смеётся, и как легко дышится рядом с ней.
— Смотри! — Внезапно Кирия схватила его за руку и потащила вперёд. Её пальцы были тёплыми и живыми. Энтони почувствовал лёгкое головокружение от прикосновения и от густого, дурманящего аромата, внезапно заполнившего воздух. Сладкий, пряный, с нотками корицы, гвоздики и чего-то неуловимо экзотического.
Они оказались перед шатром, похожим на декорацию к сказке. Он был увешан гирляндами из пёстрых шаров и бумажных цветов. На прилавках громоздились горы сладостей: леденцы всех цветов радуги, шоколадные фигурки, марципановые зверюшки, пирожные в форме сердечек и звёзд. Но венцом творения, сияющим, как драгоценность, было яблоко, целиком покрытое толстым слоем прозрачной золотисто-янтарной карамели. Оно переливалось на солнце, маня сочностью и обещанием неземного наслаждения.
— Добро пожаловать, молодые люди! — распахнул руки улыбающийся купец, круглолицый и жизнерадостный, с искрящимися глазами. — Рад видеть вас в моей скромной лавке, где царствуют веселье и запретные радости мира! А вот и жемчужина моей коллекции! — Он указал на карамельное яблоко. — Настоящий шедевр! Дарю вам по одному, чтобы ваша жизнь была сладкой и сочной, как этот плод мастерства! Пусть этот день будет сладким, ведь сегодня воздух полон волшебства!
С этими словами он протянул два сияющих яблока.
— Спасибо! — Кирия приняла угощение, глаза её сияли от восторга.
Энтони откусил кусочек. Хруст карамели сменился взрывом вкуса — сладость обволакивала сочную, чуть терпкую мякоть яблока, создавая совершенную гармонию. Это было чистое, детское наслаждение, заставляющее забыть обо всём.
— А люди здесь и правда добрые, — прошептала Кирия, облизывая карамель с губ.
— Или он просто увидел человека в форме, — язвительно парировал Голос. — Лесть дешевле золота.
Позже, проходя мимо ряда ювелиров, Кирия вдруг замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Её взгляд, словно притянутый магнитом, упал на один из лотков. Среди блестящих безделушек лежал серебряный кулон. Изящная фигурка ангела, выточенная с невероятной тонкостью и любовью. Лицо небесного посланника излучало спокойствие и доброту. На груди ангела горел небольшой, но яркий рубин — как капля застывшей крови или пылающее сердце. Крылья, слегка расправленные, казались готовыми взметнуться ввысь, даря защиту и утешение. Весь кулон светился тихим, мистическим сиянием.
— У мамы был такой же… — голос Кирии дрогнул, в нём зазвучала глубокая, ностальгическая грусть. Глаза её наполнились влагой.
Энтони не раздумывал ни секунды. Он видел, как этот кулон пробудил в ней целый поток воспоминаний, как тесно он был связан с образом её погибшей матери. Он должен был стать её.
— Сколько стоит этот кулон-ангел? — спросил Энтони торговца, пожилого мужчину с хитрой искоркой в глазах.
— Прекрасный выбор. Всего один золотой, молодой господин, — объявил торговец, широко улыбаясь.
— Да это грабёж! — возмутился Голос. — Кусок серебра с камушком! Да за эти деньги можно…
Энтони молча достал кошелёк. Монета со звоном упала на прилавок. Он взял кулон. Металл был прохладным на ощупь. Он ощущал его вес, его значение. Это был ключ к светлой части души Кирии. Энтони осторожно обвёл цепочку вокруг её шеи, его пальцы слегка дрожали, касаясь тёплой кожи у затылка. Застегнул замочек, и серебряный ангел с рубиновым сердцем лёг на вырез платья, заиграв в лучах солнца.
Кирия замерла. Она подняла руку, коснулась кулона кончиками пальцев. Потом подняла на Энтони глаза. Они были огромными, сияющими, полными слёз, которые не скатывались, а лишь придавали взгляду невероятную глубину благодарности и чего-то ещё — бесконечно нежного.
Энтони улыбнулся ей, стараясь передать всю свою поддержку в этом простом жесте.
— Пусть он всегда напоминает тебе о близких, — тихо сказал он.
— Спасибо… — её голос был едва слышным шепотом, но в нём звучала целая вселенная чувств.
— ЦЕЛУЙ ЕЁ УЖЕ, БЕСТОЛКОВЫЙ КУСОК МЯСА! — завопил Голос в его черепе, заглушая все остальные звуки ярмарки. — ОНА ЖДЁТ! СМОТРИ НА НЕЁ! ЦЕЛУЙ!
Энтони взял Кирию за руку. Его ладонь была влажной. Он смотрел в её глаза — такие близкие, такие прекрасные, исполненные благодарности и зарождающейся нежности. Мир вокруг потерял чёткость, звуки приглушились. Он слышал только их общее, учащённое дыхание, чувствовал биение её пульса под пальцами. Его лицо медленно склонялось к её…
— Посмотрите, кто это у нас тут воркует!
Грубый, хриплый голос, пропитанный перегаром, как нож, врезался в их хрупкий мирок. К ним, шатаясь, приближался мужчина. Дорогая, но мятая одежда аристократа, раскрасневшееся лицо, мутные, наглые глаза. В руке он сжимал полупустую бутылку дешёвого вина. Его взгляд скользнул по ним с презрительным любопытством.
— Какая милая парочка голубков, — он икнул, брызгая слюной. — Пока вы тут сопли размазываете, подарки дарите… в это время мои караваны грабят разбойники на дорогах! А вы, — он плюнул почти под ноги Энтони, — вы, гвардейцы, только и умеете, что девок обхаживать да народ обирать!
Энтони почувствовал, как Кирия напряглась. Её пальцы сжали его руку.
— Нам нечего с вами обсуждать, — тихо, но твёрдо сказал Энтони, стараясь обойти его.
— О! Заговорил болван! — Аристократ сделал выпад, преградив им путь. Его мутный взгляд упал на кулон на шее Кирии. Что-то хищное и завистливое мелькнуло в его глазах. — Смотри-ка! У безродной простушки — такая вещица. Небось, подарочек от щедрого покровителя? Или… может, стащила? — С мерзкой, пьяной ловкостью он рванул цепочку. Серебряная нить порвалась с сухим щелчком. — Не по чину тебе это, девочка. Явно нечестным путём добыто. Конфискую!
Кирия вскрикнула от боли и неожиданности, отпрянув назад. Лицо её исказилось ужасом и полным недоумением. Она прижала руку к покрасневшей шее.
В Энтони что-то щёлкнуло. Как будто лопнула тончайшая нить, сдерживавшая чудовище. Ярость — чёрная, кипящая, первобытная — хлынула в каждую клетку его тела, выжигая разум. Он не думал. Он действовал. Его кулак, закалённый месяцами тренировок, со всей силы врезался в челюсть наглеца. Тот рухнул на каменные плиты, как подкошенный мешок.
— ДА! — заревел Голос в экстазе. — Ещё! ЕЩЁ!
И Энтони подчинился. Он обрушился на лежащего, уже почти без сознания человека. Кулаки молотили по лицу, по корпусу, снова и снова, с тупой, неумолимой жестокостью. Костный хруст. Хлюпающий звук ударов по мягким тканям. Каждый новый удар приносил дикое, извращённое наслаждение, пьянящее чувство абсолютного превосходства и контроля. Его лицо было искажено гримасой чистой ненависти, глаза, широко раскрытые, ничего не видели, кроме кровавого месива под ним. Сердце колотилось, как молот, гнавший адреналин и мрак. Разум был погребён под лавиной злобы, боли и приказа Голоса:
— Убей! Уничтожь!
— ЭНТОНИ!
Голос Кирии. Тонкий, пронзительный, полный невыразимого ужаса. Он пробился сквозь рёв ярости в его голове, как луч света сквозь грозовую тучу.
— ХВАТИТ!
Она бросилась к нему сзади, обхватила его руками, прижалась всем телом, пытаясь оттащить, остановить. Её объятие было как ледяной ожог, возвращающий ощущение реальности.
Энтони замер. Его поднятый для очередного удара кулак дрожал в воздухе. Он посмотрел вниз. На окровавленных камнях лежало бесформенное тело. Лицо превратилось в кровавое месиво. Из разбитого рта вырывались хриплые, клокочущие стоны. А его собственные руки… Руки были по локоть в липкой, тёплой крови, капающей на камни. Его сердце бешено колотилось, но теперь это был стук панического ужаса.
«Что я наделал?» — пронеслось в опустевшей голове.
Он поднял глаза. Вокруг стояла толпа. Лица были бледными — с отвращением, со страхом. Шёпот осуждения, как змеиное шипение, полз по площади.
В этот момент подбежали стражники. Они увидели кровавую сцену, увидели форму гвардейца на Энтони. Растерянность была написана на их лицах. Они знали — задерживать его они не смеют. Они замерли в нерешительности.
Кирия, не обращая внимания на стражу, на толпу, на кровь, решительно сжала его окровавленную руку. Её лицо было бледным, но глаза горели стальной решимостью.
— Пойдём отсюда, — произнесла она твёрдо, без тени сомнения. Её голос не дрожал.
Энтони, всё ещё ошеломлённый, с пустотой внутри и дрожью во всём теле, позволил ей вести себя. Он шагнул через лужицу крови, оставляя кровавые отпечатки сапог на камнях, и пошёл за ней, спотыкаясь, не видя дороги. Толпа расступалась перед ними, как перед прокажёнными.
— Он получил, что заслужил, — довольно прошипел Голос в последний раз.
Но в душе Энтони не было удовлетворения. Там был только ледяной ужас и осознание, что монстр внутри него только что показал свои клыки.
Вечер навис над Академией тяжёлым, душным покрывалом. Энтони шагал по безлюдным каменным коридорам; гул собственных шагов отдавался в тишине, будто упрекая его. Вызов к командиру, сэру Адаму, висел в воздухе неотвратимо, как приговор. Он понимал — случившееся на площади не забудут. Не избежать расплаты. Каждая ступенька напоминала о хрусте костей под его кулаками, о липкой тёплой крови на руках. Его пугало не само насилие. Его леденил ужас от той радости, того дикого, первобытного восторга, что охватил его в момент расправы. Удовольствие от чужой боли — вот что отравляло душу.
Подойдя к массивной дубовой двери кабинета командира, Энтони замер. Ладонь, поднятая, чтобы постучать, дрожала. Он втянул воздух, пытаясь собрать в кулак разбегающиеся мысли, сдержать подкатывающую тошноту. Но оттягивать бессмысленно. Толкнув тяжёлую дверь, он вошёл.
Адам сидел за огромным столом, заваленным картами и свитками. Лампада бросала колеблющийся свет на его суровое, изборождённое шрамами лицо. Он не сразу поднял взгляд, внимательно изучая развернутый перед ним пергамент. Тишина в кабинете была густой, давящей.
— Сэр Адам… — начал Энтони. Голос прозвучал чужим и хриплым.
— Проходи, — резко перебил его командир, не глядя. Голос был ровным, стальным, без единой ноты.
Энтони сделал несколько шагов вперёд, встал напротив стола по стойке «смирно», уткнув взгляд в каменный пол. Он чувствовал тяжесть взгляда Адама, наконец поднятого на него. Взгляда, полного холодного, сдержанного недовольства.
— Барон Филип Грейнвуд, — начал Адам, откладывая свиток. Звук пергамента о дерево прозвучал оглушительно в тишине. — Крупнейший поставщик зерна в столицу. На днях его торговый караван был атакован и разграблен дотла. Разбойники. — Адам сделал паузу, его глаза, как наконечники копий, впивались в Энтони. — Естественно, виноваты оказались мы. Гвардейцы. Не сумели обеспечить безопасность дорог. Поэтому барон затаил на нас лютую злобу. А твоя… выходка сегодня чуть не отправила его к предкам. — Командир откинулся в кресле, сложив руки на груди. Голос по-прежнему не выдавал эмоций, но каждое слово било, как молот. — Узнав о случившемся, вся столичная знать взвыла. Требовали немедленной казни. Повесить тебя на центральной площади для устрашения. — В уголке губ Адама мелькнуло что-то похожее на презрительную усмешку. — Успокоил их лишь капитан рыцарей, Вильям Даттон. Вступился за тебя. Сказал, что мы не можем казнить самое острое своё лезвие только за то, что оно режет. Что барон сам напросился. Его слово, его репутация — вот что охладило пыл этих господ. Но только в этот раз.
Энтони стоял, не шелохнувшись, впитывая каждое слово. Мысль о том, чтобы перебить, была равносильна самоубийству. Страх ледяным комом застрял под рёбрами, сковывая дыхание.
Адам медленно поднялся. Его тень, огромная и угрожающая, легла на стену. Он подошёл к узкому стрельчатому окну, за которым уже сгущались сумерки, и сложил руки за спиной. Молчал долго, глядя на опустевшие дворы Академии.
— Я понимаю тебя, Энтони, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее усталость. — Знать. Они правят балом. Деньги, связи, земли. Считают, что им всё дозволено. Плюют с высокой башни на тех, кто их защищает. Ведут себя как скоты, зная, что безнаказанны. — Он повернул голову, его профиль резко вырисовывался на фоне темнеющего неба. — Но впредь… будь сдержаннее. Гораздо сдержаннее. Второго шанса тебе не дадут. Ни я, ни Даттон, никто не сможет тебя вытащить.
— Я… — попытался было что-то сказать Энтони, но голос предательски дрогнул.
— Как давно ты не был дома? — резко перебил его Адам, всё ещё глядя в окно. — В своём поселении?
Вопрос ударил под дых. Воспоминания нахлынули волной — запах сосен, низкие бревенчатые дома, лицо матери… Боль утраты, острая и знакомая, сжала сердце. Взгляд Энтони самопроизвольно опустился.
— Я уже не помню, сэр, — прошептал он.
Адам кивнул, не оборачиваясь.
— Завтра утром езжай. В родные края. Повидайся с близкими. Посмотри на тех, ради кого мы всё это затеяли. На тех, кого эта столичная мразь считает грязью. Найди причину, чтобы держать эту ярость в узде. Или… найди причину, чтобы направить её в нужное русло. — Он отмахнулся рукой, жест был окончательным и не терпевшим возражений. — Теперь ступай.
— Есть! — Энтони щёлкнул каблуками, развернулся и почти выбежал из кабинета, давясь смесью облегчения и нового витка стыда.
— Казнить?! — Голос взорвался яростным шёпотом, едва дверь захлопнулась за спиной. — Тебя?! За что?! За то, что защитил честь девушки? Или, по их разумению, нужно было стоять столбом, пока этот барский выкормыш глумился над Кирией?! Какая вопиющая несправедливость! Запомни это, Энтони. Впитай их высокомерие каждой клеткой. Когда-нибудь… когда-нибудь ты заставишь их всех поплатиться за сегодняшний день!
— Выглядишь так, будто на парад явился, а не на свидание, — язвительно прошипел Голос. — Где же намёк на лёгкость? На страсть?
Энтони сжал челюсти, стараясь игнорировать его.
— Энтони!
Он обернулся, и время словно споткнулось.
Кирия стояла перед ним, залитая солнечным светом. Простое, но изысканное платье ярко-синего цвета мягко обрисовывало тонкую талию и плавные изгибы фигуры. Её волосы горели, как осенний лесной пожар. Солнце ласкало кожу, придавая ей персиковое сияние. Её глаза, ярко-зелёные, как весенняя листва после дождя, они сияли такой искренней радостью и теплотой, что казалось, в них заключён собственный источник света. А её улыбка… широкая, чуть смущённая, но невероятно тёплая. Она была как первый луч солнца после долгой ночи, мгновенно разгоняющий любую тьму.
Воздух застрял у Энтони в горле. Сердце бешено заколотилось о рёбра. Он знал, что Кирия красива, но в этот миг, в этом сиянии, он осознал это с новой, почти болезненной остротой. Она была воплощением той самой жизни, которую он так отчаянно пытался защитить.
— Мне так стыдно за тебя, — простонал Голос, но Энтони уже не слышал.
День они провели, растворившись в праздничной толпе. Бродили меж пёстрых шатров, разглядывая диковинные товары из дальних королевств: тончайшие шёлка, дурманящие благовония, замысловатые игрушки из дерева и олова. Разговоры лились легко — о пустяках и о важном: об Академии, о Лео, о нелепом спарринге с Седриком, который предстоял завтра. Энтони ловил себя на том, как забывается всё прожитое им горе, когда она смеётся, и как легко дышится рядом с ней.
— Смотри! — Внезапно Кирия схватила его за руку и потащила вперёд. Её пальцы были тёплыми и живыми. Энтони почувствовал лёгкое головокружение от прикосновения и от густого, дурманящего аромата, внезапно заполнившего воздух. Сладкий, пряный, с нотками корицы, гвоздики и чего-то неуловимо экзотического.
Они оказались перед шатром, похожим на декорацию к сказке. Он был увешан гирляндами из пёстрых шаров и бумажных цветов. На прилавках громоздились горы сладостей: леденцы всех цветов радуги, шоколадные фигурки, марципановые зверюшки, пирожные в форме сердечек и звёзд. Но венцом творения, сияющим, как драгоценность, было яблоко, целиком покрытое толстым слоем прозрачной золотисто-янтарной карамели. Оно переливалось на солнце, маня сочностью и обещанием неземного наслаждения.
— Добро пожаловать, молодые люди! — распахнул руки улыбающийся купец, круглолицый и жизнерадостный, с искрящимися глазами. — Рад видеть вас в моей скромной лавке, где царствуют веселье и запретные радости мира! А вот и жемчужина моей коллекции! — Он указал на карамельное яблоко. — Настоящий шедевр! Дарю вам по одному, чтобы ваша жизнь была сладкой и сочной, как этот плод мастерства! Пусть этот день будет сладким, ведь сегодня воздух полон волшебства!
С этими словами он протянул два сияющих яблока.
— Спасибо! — Кирия приняла угощение, глаза её сияли от восторга.
Энтони откусил кусочек. Хруст карамели сменился взрывом вкуса — сладость обволакивала сочную, чуть терпкую мякоть яблока, создавая совершенную гармонию. Это было чистое, детское наслаждение, заставляющее забыть обо всём.
— А люди здесь и правда добрые, — прошептала Кирия, облизывая карамель с губ.
— Или он просто увидел человека в форме, — язвительно парировал Голос. — Лесть дешевле золота.
Позже, проходя мимо ряда ювелиров, Кирия вдруг замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Её взгляд, словно притянутый магнитом, упал на один из лотков. Среди блестящих безделушек лежал серебряный кулон. Изящная фигурка ангела, выточенная с невероятной тонкостью и любовью. Лицо небесного посланника излучало спокойствие и доброту. На груди ангела горел небольшой, но яркий рубин — как капля застывшей крови или пылающее сердце. Крылья, слегка расправленные, казались готовыми взметнуться ввысь, даря защиту и утешение. Весь кулон светился тихим, мистическим сиянием.
— У мамы был такой же… — голос Кирии дрогнул, в нём зазвучала глубокая, ностальгическая грусть. Глаза её наполнились влагой.
Энтони не раздумывал ни секунды. Он видел, как этот кулон пробудил в ней целый поток воспоминаний, как тесно он был связан с образом её погибшей матери. Он должен был стать её.
— Сколько стоит этот кулон-ангел? — спросил Энтони торговца, пожилого мужчину с хитрой искоркой в глазах.
— Прекрасный выбор. Всего один золотой, молодой господин, — объявил торговец, широко улыбаясь.
— Да это грабёж! — возмутился Голос. — Кусок серебра с камушком! Да за эти деньги можно…
Энтони молча достал кошелёк. Монета со звоном упала на прилавок. Он взял кулон. Металл был прохладным на ощупь. Он ощущал его вес, его значение. Это был ключ к светлой части души Кирии. Энтони осторожно обвёл цепочку вокруг её шеи, его пальцы слегка дрожали, касаясь тёплой кожи у затылка. Застегнул замочек, и серебряный ангел с рубиновым сердцем лёг на вырез платья, заиграв в лучах солнца.
Кирия замерла. Она подняла руку, коснулась кулона кончиками пальцев. Потом подняла на Энтони глаза. Они были огромными, сияющими, полными слёз, которые не скатывались, а лишь придавали взгляду невероятную глубину благодарности и чего-то ещё — бесконечно нежного.
Энтони улыбнулся ей, стараясь передать всю свою поддержку в этом простом жесте.
— Пусть он всегда напоминает тебе о близких, — тихо сказал он.
— Спасибо… — её голос был едва слышным шепотом, но в нём звучала целая вселенная чувств.
— ЦЕЛУЙ ЕЁ УЖЕ, БЕСТОЛКОВЫЙ КУСОК МЯСА! — завопил Голос в его черепе, заглушая все остальные звуки ярмарки. — ОНА ЖДЁТ! СМОТРИ НА НЕЁ! ЦЕЛУЙ!
Энтони взял Кирию за руку. Его ладонь была влажной. Он смотрел в её глаза — такие близкие, такие прекрасные, исполненные благодарности и зарождающейся нежности. Мир вокруг потерял чёткость, звуки приглушились. Он слышал только их общее, учащённое дыхание, чувствовал биение её пульса под пальцами. Его лицо медленно склонялось к её…
— Посмотрите, кто это у нас тут воркует!
Грубый, хриплый голос, пропитанный перегаром, как нож, врезался в их хрупкий мирок. К ним, шатаясь, приближался мужчина. Дорогая, но мятая одежда аристократа, раскрасневшееся лицо, мутные, наглые глаза. В руке он сжимал полупустую бутылку дешёвого вина. Его взгляд скользнул по ним с презрительным любопытством.
— Какая милая парочка голубков, — он икнул, брызгая слюной. — Пока вы тут сопли размазываете, подарки дарите… в это время мои караваны грабят разбойники на дорогах! А вы, — он плюнул почти под ноги Энтони, — вы, гвардейцы, только и умеете, что девок обхаживать да народ обирать!
Энтони почувствовал, как Кирия напряглась. Её пальцы сжали его руку.
— Нам нечего с вами обсуждать, — тихо, но твёрдо сказал Энтони, стараясь обойти его.
— О! Заговорил болван! — Аристократ сделал выпад, преградив им путь. Его мутный взгляд упал на кулон на шее Кирии. Что-то хищное и завистливое мелькнуло в его глазах. — Смотри-ка! У безродной простушки — такая вещица. Небось, подарочек от щедрого покровителя? Или… может, стащила? — С мерзкой, пьяной ловкостью он рванул цепочку. Серебряная нить порвалась с сухим щелчком. — Не по чину тебе это, девочка. Явно нечестным путём добыто. Конфискую!
Кирия вскрикнула от боли и неожиданности, отпрянув назад. Лицо её исказилось ужасом и полным недоумением. Она прижала руку к покрасневшей шее.
В Энтони что-то щёлкнуло. Как будто лопнула тончайшая нить, сдерживавшая чудовище. Ярость — чёрная, кипящая, первобытная — хлынула в каждую клетку его тела, выжигая разум. Он не думал. Он действовал. Его кулак, закалённый месяцами тренировок, со всей силы врезался в челюсть наглеца. Тот рухнул на каменные плиты, как подкошенный мешок.
— ДА! — заревел Голос в экстазе. — Ещё! ЕЩЁ!
И Энтони подчинился. Он обрушился на лежащего, уже почти без сознания человека. Кулаки молотили по лицу, по корпусу, снова и снова, с тупой, неумолимой жестокостью. Костный хруст. Хлюпающий звук ударов по мягким тканям. Каждый новый удар приносил дикое, извращённое наслаждение, пьянящее чувство абсолютного превосходства и контроля. Его лицо было искажено гримасой чистой ненависти, глаза, широко раскрытые, ничего не видели, кроме кровавого месива под ним. Сердце колотилось, как молот, гнавший адреналин и мрак. Разум был погребён под лавиной злобы, боли и приказа Голоса:
— Убей! Уничтожь!
— ЭНТОНИ!
Голос Кирии. Тонкий, пронзительный, полный невыразимого ужаса. Он пробился сквозь рёв ярости в его голове, как луч света сквозь грозовую тучу.
— ХВАТИТ!
Она бросилась к нему сзади, обхватила его руками, прижалась всем телом, пытаясь оттащить, остановить. Её объятие было как ледяной ожог, возвращающий ощущение реальности.
Энтони замер. Его поднятый для очередного удара кулак дрожал в воздухе. Он посмотрел вниз. На окровавленных камнях лежало бесформенное тело. Лицо превратилось в кровавое месиво. Из разбитого рта вырывались хриплые, клокочущие стоны. А его собственные руки… Руки были по локоть в липкой, тёплой крови, капающей на камни. Его сердце бешено колотилось, но теперь это был стук панического ужаса.
«Что я наделал?» — пронеслось в опустевшей голове.
Он поднял глаза. Вокруг стояла толпа. Лица были бледными — с отвращением, со страхом. Шёпот осуждения, как змеиное шипение, полз по площади.
В этот момент подбежали стражники. Они увидели кровавую сцену, увидели форму гвардейца на Энтони. Растерянность была написана на их лицах. Они знали — задерживать его они не смеют. Они замерли в нерешительности.
Кирия, не обращая внимания на стражу, на толпу, на кровь, решительно сжала его окровавленную руку. Её лицо было бледным, но глаза горели стальной решимостью.
— Пойдём отсюда, — произнесла она твёрдо, без тени сомнения. Её голос не дрожал.
Энтони, всё ещё ошеломлённый, с пустотой внутри и дрожью во всём теле, позволил ей вести себя. Он шагнул через лужицу крови, оставляя кровавые отпечатки сапог на камнях, и пошёл за ней, спотыкаясь, не видя дороги. Толпа расступалась перед ними, как перед прокажёнными.
— Он получил, что заслужил, — довольно прошипел Голос в последний раз.
Но в душе Энтони не было удовлетворения. Там был только ледяной ужас и осознание, что монстр внутри него только что показал свои клыки.
***
Вечер навис над Академией тяжёлым, душным покрывалом. Энтони шагал по безлюдным каменным коридорам; гул собственных шагов отдавался в тишине, будто упрекая его. Вызов к командиру, сэру Адаму, висел в воздухе неотвратимо, как приговор. Он понимал — случившееся на площади не забудут. Не избежать расплаты. Каждая ступенька напоминала о хрусте костей под его кулаками, о липкой тёплой крови на руках. Его пугало не само насилие. Его леденил ужас от той радости, того дикого, первобытного восторга, что охватил его в момент расправы. Удовольствие от чужой боли — вот что отравляло душу.
Подойдя к массивной дубовой двери кабинета командира, Энтони замер. Ладонь, поднятая, чтобы постучать, дрожала. Он втянул воздух, пытаясь собрать в кулак разбегающиеся мысли, сдержать подкатывающую тошноту. Но оттягивать бессмысленно. Толкнув тяжёлую дверь, он вошёл.
Адам сидел за огромным столом, заваленным картами и свитками. Лампада бросала колеблющийся свет на его суровое, изборождённое шрамами лицо. Он не сразу поднял взгляд, внимательно изучая развернутый перед ним пергамент. Тишина в кабинете была густой, давящей.
— Сэр Адам… — начал Энтони. Голос прозвучал чужим и хриплым.
— Проходи, — резко перебил его командир, не глядя. Голос был ровным, стальным, без единой ноты.
Энтони сделал несколько шагов вперёд, встал напротив стола по стойке «смирно», уткнув взгляд в каменный пол. Он чувствовал тяжесть взгляда Адама, наконец поднятого на него. Взгляда, полного холодного, сдержанного недовольства.
— Барон Филип Грейнвуд, — начал Адам, откладывая свиток. Звук пергамента о дерево прозвучал оглушительно в тишине. — Крупнейший поставщик зерна в столицу. На днях его торговый караван был атакован и разграблен дотла. Разбойники. — Адам сделал паузу, его глаза, как наконечники копий, впивались в Энтони. — Естественно, виноваты оказались мы. Гвардейцы. Не сумели обеспечить безопасность дорог. Поэтому барон затаил на нас лютую злобу. А твоя… выходка сегодня чуть не отправила его к предкам. — Командир откинулся в кресле, сложив руки на груди. Голос по-прежнему не выдавал эмоций, но каждое слово било, как молот. — Узнав о случившемся, вся столичная знать взвыла. Требовали немедленной казни. Повесить тебя на центральной площади для устрашения. — В уголке губ Адама мелькнуло что-то похожее на презрительную усмешку. — Успокоил их лишь капитан рыцарей, Вильям Даттон. Вступился за тебя. Сказал, что мы не можем казнить самое острое своё лезвие только за то, что оно режет. Что барон сам напросился. Его слово, его репутация — вот что охладило пыл этих господ. Но только в этот раз.
Энтони стоял, не шелохнувшись, впитывая каждое слово. Мысль о том, чтобы перебить, была равносильна самоубийству. Страх ледяным комом застрял под рёбрами, сковывая дыхание.
Адам медленно поднялся. Его тень, огромная и угрожающая, легла на стену. Он подошёл к узкому стрельчатому окну, за которым уже сгущались сумерки, и сложил руки за спиной. Молчал долго, глядя на опустевшие дворы Академии.
— Я понимаю тебя, Энтони, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее усталость. — Знать. Они правят балом. Деньги, связи, земли. Считают, что им всё дозволено. Плюют с высокой башни на тех, кто их защищает. Ведут себя как скоты, зная, что безнаказанны. — Он повернул голову, его профиль резко вырисовывался на фоне темнеющего неба. — Но впредь… будь сдержаннее. Гораздо сдержаннее. Второго шанса тебе не дадут. Ни я, ни Даттон, никто не сможет тебя вытащить.
— Я… — попытался было что-то сказать Энтони, но голос предательски дрогнул.
— Как давно ты не был дома? — резко перебил его Адам, всё ещё глядя в окно. — В своём поселении?
Вопрос ударил под дых. Воспоминания нахлынули волной — запах сосен, низкие бревенчатые дома, лицо матери… Боль утраты, острая и знакомая, сжала сердце. Взгляд Энтони самопроизвольно опустился.
— Я уже не помню, сэр, — прошептал он.
Адам кивнул, не оборачиваясь.
— Завтра утром езжай. В родные края. Повидайся с близкими. Посмотри на тех, ради кого мы всё это затеяли. На тех, кого эта столичная мразь считает грязью. Найди причину, чтобы держать эту ярость в узде. Или… найди причину, чтобы направить её в нужное русло. — Он отмахнулся рукой, жест был окончательным и не терпевшим возражений. — Теперь ступай.
— Есть! — Энтони щёлкнул каблуками, развернулся и почти выбежал из кабинета, давясь смесью облегчения и нового витка стыда.
— Казнить?! — Голос взорвался яростным шёпотом, едва дверь захлопнулась за спиной. — Тебя?! За что?! За то, что защитил честь девушки? Или, по их разумению, нужно было стоять столбом, пока этот барский выкормыш глумился над Кирией?! Какая вопиющая несправедливость! Запомни это, Энтони. Впитай их высокомерие каждой клеткой. Когда-нибудь… когда-нибудь ты заставишь их всех поплатиться за сегодняшний день!
