Но он увидел лицо Энтони. Не растерянное, а сосредоточенное. Решительное. И Алан замер. Он наблюдал, затаив дыхание, за каждым парированием, за каждым точным ударом дубового шеста. И когда Бартоломью рухнул на песок, Алан издал победный клич, который потонул в рёве толпы. Он прыгал и кричал, как безумный, хватая за плечи незнакомых стражей и показывая пальцем на арену:
— Это мой друг! Вы видели?! Это мой друг!
Позже, когда Энтони, уже после своей победы, пробивался сквозь толпу, Алан врезался в него, с силой обняв.
— Ты сумасшедший! Гениальный, безумный, но сумасшедший! — он тряс Энтони за плечи, сияя во весь рот. — Метла! Я никогда не видел ничего подобного!
В его глазах светилось не просто веселье, а неподдельная гордость и облегчение. Он был тем якорем, тем кусочком привычного мира, который говорил Энтони, что не всё потеряно, что у него всё ещё есть друг.
Весь турнир Энтони и его друг Алан, восхитивший всех в первом бою, шли от победы к победе. Их мастерство, особенно необычная техника Энтони с черенком, сводило трибуны с ума. Но путь к вершине не был устлан розами. В полуфинале Алан, уставший после череды сложных боёв, уступил меткому лучнику из Первого Отряда.
И вот настал финал. Энтони стоял перед закрытыми воротами арены. В руке — всё тот же верный дубовый черенок, ставший его легендой. Финал. Битва с чемпионом. Последний шаг к мечте: стать Рыцарем. Отомстить за семью. И очистить мир от чудовищ, что отняли у него всё.
— И вот настал момент истины! Финальная битва мастеров клинка! — голос оратора гремел, перекрывая гул толпы. — Тот, кто прошёл сквозь насмешки и поражение, кто побеждал сталь дубовой палкой, чья воля зажгла сердца зрителей! Встречайте — сэр Энтони Лайт!
Ворота распахнулись. Энтони вышел на залитую вечерним солнцем арену. Рёв трибун обрушился на него, как физическая волна. Сладостное головокружение славы охватило его. Он поднял руку с черенком вверх — и трибуны взорвались с новой силой. Его имя гремело под сводами.
— А теперь… встречайте его соперника! — оратор сделал драматическую паузу. — Чемпион арены! Гроза разбойников! Непобедимый… сэр Адам Вейн!
Вторые ворота открылись. На арену вышел человек. Величие и сила исходили от него, как тепло от раскалённого железа.
— Командир Первого Отряда Гвардейцев! Знаменитый боец, чьё умение сражаться двумя мечами одновременно не знает равных!
Толпа ответила оглушительным рёвом. Адам шёл по песку легко, почти неслышно. В каждой руке — длинный, отточенный клинок. Его лицо, обрамлённое щетиной и шрамом, было бесстрастно, как маска. Глаза, холодные и оценивающие, как у хищной птицы, прожигали Энтони насквозь. Он остановился в пяти метрах. Молчание между ними было громче любого крика.
— Вот он, Энтони, — прошептал Голос, звучавший с предвкушением. — Один человек. Между тобой и мечтой.
— Да начнётся битва! — крик оратора слился с пронзительным воем горна.
Воспоминания хлестнули Энтони, как кнутом: холодная ночь, крики, кровь, гибель отряда… Годы унижений, боли, отчаяния. Всё это вспыхнуло в нём яростным пламенем. Он бросился вперёд не думая, движимый этой первобытной яростью и отчаянием.
«Я смогу! Я должен!» — кричал он себе внутри, занося свой дубовый черенок для сокрушительного удара, вкладывая в него всю силу своей души, всю боль, всю надежду.
Холодная жёсткость койки стала первым ощущением Энтони. Он открыл глаза, и мир медленно проступил сквозь туманную завесу боли и беспамятства. Высокие белые аскетичные своды лазарета плыли над головой, пропуская скупые лучи солнца сквозь узкие окна. Воздух был пропитан запахами лечебных трав, щёлочи и… чем-то ещё. Что-то мягкое, неожиданно тёплое давило на локоть правой руки, пригвождая к настоящему моменту.
С усилием повернув голову, словно преодолевая сопротивление свинца, Энтони замер. Рядом, склонившись над его рукой и прижавшись к ней грудью, спала Кирия. Её дыхание было ровным и тихим, щека покоилась на его предплечье. Тепло её тела — живое, трепетное — проникало сквозь тонкую ткань рубахи, согревая онемевшую руку куда эффективнее любой грелки. А её волосы, рассыпанные по койке и его руке, источали нежный, едва уловимый аромат полевых цветов. Тот самый запах, что витал над скромной поляной за хижиной его матери, где она кропотливо ухаживала за ромашками и васильками. Этот внезапный натиск нежности, близости, воспоминаний о доме обрушился на Энтони, сжимая сердце и разжигая внутри странную, тревожную бурю.
— Этот запах… — прошипел Голос, низкий и похотливый, как скрип несмазанных дверных петель. — Сладкий аромат юности… чистой, беззащитной… А эта грудь… прижата так близко… — Голос звучал как взгляд хищника, учуявшего лёгкую добычу в клетке. — Потрогай. Она же спит. Никто не узнает. Когда ещё подвернётся такой шанс?
— Что? Нет! — мысль Энтони вырвалась наружу почти стоном, и он резко дёрнул головой, пытаясь физически сбросить наваждение, вытряхнуть эти мерзкие мысли.
— Она ведь ничего не почувствует. Просто лёгкое прикосновение… — Голос настаивал, наливаясь клейкой, сладкой ядовитостью. — Ну же! Чего ты ждёшь, трус?
Сопротивление таяло, как снег на раскалённой плите. Невидимая сила, исходящая из самой глубины его существа, медленно и неумолимо вела его свободную левую руку. Она двигалась сама по себе, словно отделённая от воли, по направлению к спящей девушке. Рука дрожала, будто он только что завершил изнурительную многочасовую тренировку с мечом. Горло сжал тугой ком, дыхание стало поверхностным, свистящим. Но рука плыла дальше, предательски послушная зову тьмы. Ладонь была уже так близко, что кончики пальцев начали ощущать исходящее от Кирии тепло, чистый, почти электрический заряд её близости. Миллиметр за миллиметром…
— Ты очнулся! — громкий обыденный голос разрезал натянутую тишину, как нож. В дверном проёме стоял Алан, щурясь от яркого света за окном.
— Ублюдок! — яростный бессильный вопль в голове Энтони отдался физической болью в висках.
— Энтони, ты наконец-то с нами! — встрепенулась Кирия, мгновенно проснувшись от голоса Алана. Она резко отстранилась, и её лицо вспыхнуло румянцем смущения.
— Да будь он проклят, этот Алан! — ревел Голос, причиняя Энтони настоящую муку.
— Я… я так волновалась за тебя, — проговорила Кирия, потирая глаза и пытаясь пригладить растрёпавшиеся волосы. Её улыбка была робкой, смесью радости и стыда. — Решила дождаться, пока ты очнёшься, но… сама уснула. — Она потупила взгляд.
— Предложи ей пожить вместе. Сейчас, пока момент! — немедленно зашипел Голос, ловя миг уязвимости.
— Что? Нет! Замолчи! — сорвалось с губ Энтони резким прерывистым шепотом, прежде чем он успел подумать.
Кирия вздрогнула и удивлённо посмотрела на него:
— Ты… о чём?
— А… нет… — Энтони поспешно отвёл взгляд, чувствуя, как жар заливает его щёки. — Просто… не стоило обо мне так волноваться. Что… что вообще произошло? Последнее, что помню… сэр Адам вышел на арену против меня.
— Да, — кивнул Алан, подходя ближе. Лицо его выражало смесь облегчения и лёгкой досады. — Финальный бой был с ним. Но… — он запнулся, — ты проиграл, Энтони. Хотя чего уж — против сэра Адама не устоял ещё никто из новичков.
— Бой… — Энтони напрягся, пытаясь выудить из памяти хоть что-то. — Он был… достойным? Я хоть изрядно его погонял?
В его голосе звучала тщетная надежда.
Алан неловко почесал затылок, избегая прямого взгляда:
— Вообще-то… нет. Ты сделал выпад, а он… он просто шагнул в сторону. И ударил тебя рукоятью по затылку. Быстро. Очень быстро. Большинство даже не поняли, что случилось. Ты просто рухнул. — Голос Алана был тихим, почти сочувствующим.
— Тварь. Убьём его. Подкрадёмся ночью, пока спит… — заурчал Голос, полный ненависти и жажды мести.
— Все думали, что ты станешь первым, кто пройдёт арену до конца, — добавил Алан с тяжёлым вздохом. — Но сэр Адам… он командир гвардейцев не просто так.
И словно тень этих слов, в дверном проёме лазарета возникла сама причина поражения. Сэр Адам. Его фигура в практичной, но добротной кожаной и стёганой одежде, с мечами у бёдер, заполнила пространство. Острый оценивающий взгляд скользнул по Алану, Кирии и, наконец, остановился на Энтони. Он вошёл, и его шаги были бесшумны на каменном полу.
— Поправился? — спросил Адам, подойдя к койке. Его голос был ровным, без тени насмешки или снисходительности. Он изучал Энтони, как редкий экспонат. — Твой стиль… движения. Ничего подобного я не видел. Ты меня впечатлил, юноша.
— Спасибо, сэр, — уныло ответил Энтони, глядя поверх плеча командира. Унижение и боль от поражения жгли сильнее любой раны.
— Ты чем-то расстроен? — спросил Адам, подмечая его тон.
— Я проиграл, — Энтони опустил голову, сжимая кулаки на одеяле. — Поражение… оно горько.
Адам слегка наклонил голову, его лицо оставалось непроницаемой маской, высеченной из гранита.
— Каждый человек, которого я знаю и кто добился величия, сперва познал вкус поражения, — произнёс он размеренно, каждое слово падало, как удар молота, тяжело и неоспоримо. — Талант не падает с неба, как спелое яблоко. Его куют. В муках. В страданиях. В преодолении самого себя, своих слабостей и страхов. — Его взгляд упёрся в Энтони. — Поражение — лишь первый удар молота. Если ты не согнёшься и не сломаешься… оно закалит тебя.
Сказав это, Адам развернулся с военной чёткостью и направился к выходу. Но у самой двери он остановился и обернулся. Его взгляд вновь упал на Энтони, задержавшись на мгновение дольше.
— Ах да. Поздравляю. — Фраза прозвучала сухо. — По итогам турнира и… предыдущих заслуг… твой класс повышен. Отныне ты — гвардеец. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Будешь служить в моём отряде. — Взгляд Адама скользнул на Алана и Кирию, замерших у стены как статуи. — И вы тоже. Ваши результаты были… приемлемы.
Глаза Алана округлились так, что, казалось, вот-вот выкатятся из орбит. Его рот беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Кирия прикрыла рот рукой, в её глазах мелькнули и страх перед этим человеком, и гордость, и недоумение. Гвардеец? В Первом отряде? Это невероятно.
— И вот ещё что, — добавил Адам, словно вспомнив о незначительной мелочи. Он наклонился и поднял длинный узкий предмет, прислонённый к стене у двери, который принёс с собой. — Теперь он твой. — Ловко, почти небрежно, он бросил предмет Энтони.
Тот поймал его на лету инстинктивно. Кожаные ножны, потёртые, но прочные. Знакомый, неестественный для этих мест изгиб рукояти, обмотанной тёмной тканью… Сердце Энтони упало, а в горле снова встал ледяной ком. Это была катана. Тот самый изогнутый клинок, принадлежавший бандиту Тадамори Широ. Орудие убийства его друзей, Артура. Холод металла, ощутимый даже сквозь ножны, жёг ладони, как раскалённое железо. Перед глазами Энтони вспыхнули картины чужого прошлого: крики, кровь, перекошенные от ужаса лица… и холодные хищные глаза убийцы. Вес клинка в руках был весом вины и кошмара.
— А теперь — поправляйся, гвардеец Лайт, — бросил напоследок Адам.
Он вышел, плотно прикрыв дубовую дверь, оставив за собой гулкую тишину.
— Ты… ты это слышал, Энтони?! — Алан не выдержал, его лицо расплылось в сияющей улыбке, все предыдущие неловкости и сочувствие забыты в одно мгновение. — Мы гвардейцы! В Первом отряде! Первом! Я не верю! Он схватился за голову, словно боялся, что она сейчас взорвётся от счастья.
Энтони не отвечал. Он сидел на койке, будто окаменевший, не сводя глаз с ножен в своих руках. Катана лежала на одеяле, как спящая гадюка. Перед ним снова проплывали кадры кошмара: холодная сталь в руках убийцы, ужас в глазах жителей Ольденбурга, безжизненное тело Артура… Катана была не подарком. Она была проклятием, вещественным напоминанием о той ночи, тяжёлой гирей на ноге его души.
— Энтони! — голос Кирии, чистый и обеспокоенный, словно звон хрустального колокольчика, прозвучал сквозь шум воспоминаний и ликование Алана. Энтони вздрогнул, словно ошпаренный.
— А?.. Извини… я… задумался, — его голос звучал глухо, издалека, будто пробивался сквозь толщу воды.
Кирия переступила с ноги на ногу, опустила голову, играя складками своего скромного платья. Её щёки залил густой пунцовый румянец, который не могли скрыть ни лазаретная бледность, ни тени под глазами.
— В столицу… приехали купцы. Из дальних королевств. Говорят, привезли диковинки… — Она замолчала, собираясь с духом, потом подняла на него глаза, полные смелой надежды и смертельного смущения. — И… я хотела спросить… Не мог бы ты… сходить со мной завтра на ярмарку? Посмотреть? Просто… посмотреть?
Слова вылетели одним духом, и она снова потупила взгляд.
— Конечно! — моментально ответил Энтони, почти не думая, подхваченный порывом облегчения от смены темы, от её смущения, от возможности отвлечься от леденящего душу подарка Адама. — С большим удовольствием!
Искренность его ответа, такая быстрая и неожиданная, заставила румянец на лице Кирии стать ещё ярче, почти пурпурным. Она улыбнулась быстрой сияющей улыбкой, которая на мгновение осветила всё её лицо.
— Тогда… тогда встретимся завтра! В полдень! У центрального фонтана на Рыночной площади! — выпалила она и, словно спасаясь бегством от собственной смелости и нахлынувших чувств, ринулась к выходу, по пути успев схватить за рукав ошарашенного Алана.
— Пошли, Алан!
— Но я хотел с Энтони ещё… — начал было Алан, растерянно глядя то на уходящую Кирию, то на Энтони.
— Сейчас же! — уже из коридора донёсся её настойчивый смущённый шёпот. Алан только развёл руками, бросил Энтони взгляд, полный немого вопроса и веселья, и скрылся за дверью. В коридоре ещё слышался их приглушённый спор: настойчивый шёпот Кирии и растерянное бормотание Алана, пока звуки шагов не затихли вдали.
Энтони глубоко, с усилием вздохнул, словно сбрасывая с плеч невидимую тяжёлую ношу. Он осторожно положил ножны катаны рядом с собой на койку, подальше от тела, и повалился на жёсткую подушку, уставившись в белизну потолка. Тишина лазарета снова сгустилась, но теперь она была наполнена новыми звуками: стуком его собственного сердца и тихим ядовитым шёпотом в голове.
— У кого-то завтра свиданьице! — протянул Голос, ехидный и довольный, как кот, слизавший сливки. — Как мило. Романтика…
— С чего бы? — проворчал Энтони в пустоту, но без прежней силы. Усталость и остатки боли навалились тяжело. — Скорее… служебная прогулка. Осмотр новых поставщиков для отряда. Дипломатия.
— Ты либо последний идиот, Энтони Лайт, либо просто слепой, как летучая мышь в полдень, — язвительно рассмеялся Голос. — Девушка, вся зардевшись, как маков цвет, зовёт тебя посмотреть ярмарку, а ты лопочешь про службу и дипломатию! Да она тебе яснее ясного дала понять! Взглядами, румянцем, этим дрожащим голоском… Ты же видел, как она убежала!
Энтони не стал спорить. Он просто лежал, ощущая холод металла катаны рядом с бедром — зловещее напоминание о пути мести, и тепло, всё ещё витавшее в воздухе от присутствия Кирии — слабый, но упрямый намёк на что-то иное. Он смотрел в белый безликий потолок, а перед его внутренним взором проносились образы: каменное лицо сэра Адама Вейна, его собственное унижение на арене, шёпот искушения у койки, смущённая сияющая улыбка Кирии, зловещий блеск подаренной катаны… И жёсткие, как кремень, слова командира: «Его куют. В муках. В страданиях».
— Это мой друг! Вы видели?! Это мой друг!
Позже, когда Энтони, уже после своей победы, пробивался сквозь толпу, Алан врезался в него, с силой обняв.
— Ты сумасшедший! Гениальный, безумный, но сумасшедший! — он тряс Энтони за плечи, сияя во весь рот. — Метла! Я никогда не видел ничего подобного!
В его глазах светилось не просто веселье, а неподдельная гордость и облегчение. Он был тем якорем, тем кусочком привычного мира, который говорил Энтони, что не всё потеряно, что у него всё ещё есть друг.
***
Весь турнир Энтони и его друг Алан, восхитивший всех в первом бою, шли от победы к победе. Их мастерство, особенно необычная техника Энтони с черенком, сводило трибуны с ума. Но путь к вершине не был устлан розами. В полуфинале Алан, уставший после череды сложных боёв, уступил меткому лучнику из Первого Отряда.
И вот настал финал. Энтони стоял перед закрытыми воротами арены. В руке — всё тот же верный дубовый черенок, ставший его легендой. Финал. Битва с чемпионом. Последний шаг к мечте: стать Рыцарем. Отомстить за семью. И очистить мир от чудовищ, что отняли у него всё.
— И вот настал момент истины! Финальная битва мастеров клинка! — голос оратора гремел, перекрывая гул толпы. — Тот, кто прошёл сквозь насмешки и поражение, кто побеждал сталь дубовой палкой, чья воля зажгла сердца зрителей! Встречайте — сэр Энтони Лайт!
Ворота распахнулись. Энтони вышел на залитую вечерним солнцем арену. Рёв трибун обрушился на него, как физическая волна. Сладостное головокружение славы охватило его. Он поднял руку с черенком вверх — и трибуны взорвались с новой силой. Его имя гремело под сводами.
— А теперь… встречайте его соперника! — оратор сделал драматическую паузу. — Чемпион арены! Гроза разбойников! Непобедимый… сэр Адам Вейн!
Вторые ворота открылись. На арену вышел человек. Величие и сила исходили от него, как тепло от раскалённого железа.
— Командир Первого Отряда Гвардейцев! Знаменитый боец, чьё умение сражаться двумя мечами одновременно не знает равных!
Толпа ответила оглушительным рёвом. Адам шёл по песку легко, почти неслышно. В каждой руке — длинный, отточенный клинок. Его лицо, обрамлённое щетиной и шрамом, было бесстрастно, как маска. Глаза, холодные и оценивающие, как у хищной птицы, прожигали Энтони насквозь. Он остановился в пяти метрах. Молчание между ними было громче любого крика.
— Вот он, Энтони, — прошептал Голос, звучавший с предвкушением. — Один человек. Между тобой и мечтой.
— Да начнётся битва! — крик оратора слился с пронзительным воем горна.
Воспоминания хлестнули Энтони, как кнутом: холодная ночь, крики, кровь, гибель отряда… Годы унижений, боли, отчаяния. Всё это вспыхнуло в нём яростным пламенем. Он бросился вперёд не думая, движимый этой первобытной яростью и отчаянием.
«Я смогу! Я должен!» — кричал он себе внутри, занося свой дубовый черенок для сокрушительного удара, вкладывая в него всю силу своей души, всю боль, всю надежду.
Глава 11: Кровавый дар
Холодная жёсткость койки стала первым ощущением Энтони. Он открыл глаза, и мир медленно проступил сквозь туманную завесу боли и беспамятства. Высокие белые аскетичные своды лазарета плыли над головой, пропуская скупые лучи солнца сквозь узкие окна. Воздух был пропитан запахами лечебных трав, щёлочи и… чем-то ещё. Что-то мягкое, неожиданно тёплое давило на локоть правой руки, пригвождая к настоящему моменту.
С усилием повернув голову, словно преодолевая сопротивление свинца, Энтони замер. Рядом, склонившись над его рукой и прижавшись к ней грудью, спала Кирия. Её дыхание было ровным и тихим, щека покоилась на его предплечье. Тепло её тела — живое, трепетное — проникало сквозь тонкую ткань рубахи, согревая онемевшую руку куда эффективнее любой грелки. А её волосы, рассыпанные по койке и его руке, источали нежный, едва уловимый аромат полевых цветов. Тот самый запах, что витал над скромной поляной за хижиной его матери, где она кропотливо ухаживала за ромашками и васильками. Этот внезапный натиск нежности, близости, воспоминаний о доме обрушился на Энтони, сжимая сердце и разжигая внутри странную, тревожную бурю.
— Этот запах… — прошипел Голос, низкий и похотливый, как скрип несмазанных дверных петель. — Сладкий аромат юности… чистой, беззащитной… А эта грудь… прижата так близко… — Голос звучал как взгляд хищника, учуявшего лёгкую добычу в клетке. — Потрогай. Она же спит. Никто не узнает. Когда ещё подвернётся такой шанс?
— Что? Нет! — мысль Энтони вырвалась наружу почти стоном, и он резко дёрнул головой, пытаясь физически сбросить наваждение, вытряхнуть эти мерзкие мысли.
— Она ведь ничего не почувствует. Просто лёгкое прикосновение… — Голос настаивал, наливаясь клейкой, сладкой ядовитостью. — Ну же! Чего ты ждёшь, трус?
Сопротивление таяло, как снег на раскалённой плите. Невидимая сила, исходящая из самой глубины его существа, медленно и неумолимо вела его свободную левую руку. Она двигалась сама по себе, словно отделённая от воли, по направлению к спящей девушке. Рука дрожала, будто он только что завершил изнурительную многочасовую тренировку с мечом. Горло сжал тугой ком, дыхание стало поверхностным, свистящим. Но рука плыла дальше, предательски послушная зову тьмы. Ладонь была уже так близко, что кончики пальцев начали ощущать исходящее от Кирии тепло, чистый, почти электрический заряд её близости. Миллиметр за миллиметром…
— Ты очнулся! — громкий обыденный голос разрезал натянутую тишину, как нож. В дверном проёме стоял Алан, щурясь от яркого света за окном.
— Ублюдок! — яростный бессильный вопль в голове Энтони отдался физической болью в висках.
— Энтони, ты наконец-то с нами! — встрепенулась Кирия, мгновенно проснувшись от голоса Алана. Она резко отстранилась, и её лицо вспыхнуло румянцем смущения.
— Да будь он проклят, этот Алан! — ревел Голос, причиняя Энтони настоящую муку.
— Я… я так волновалась за тебя, — проговорила Кирия, потирая глаза и пытаясь пригладить растрёпавшиеся волосы. Её улыбка была робкой, смесью радости и стыда. — Решила дождаться, пока ты очнёшься, но… сама уснула. — Она потупила взгляд.
— Предложи ей пожить вместе. Сейчас, пока момент! — немедленно зашипел Голос, ловя миг уязвимости.
— Что? Нет! Замолчи! — сорвалось с губ Энтони резким прерывистым шепотом, прежде чем он успел подумать.
Кирия вздрогнула и удивлённо посмотрела на него:
— Ты… о чём?
— А… нет… — Энтони поспешно отвёл взгляд, чувствуя, как жар заливает его щёки. — Просто… не стоило обо мне так волноваться. Что… что вообще произошло? Последнее, что помню… сэр Адам вышел на арену против меня.
— Да, — кивнул Алан, подходя ближе. Лицо его выражало смесь облегчения и лёгкой досады. — Финальный бой был с ним. Но… — он запнулся, — ты проиграл, Энтони. Хотя чего уж — против сэра Адама не устоял ещё никто из новичков.
— Бой… — Энтони напрягся, пытаясь выудить из памяти хоть что-то. — Он был… достойным? Я хоть изрядно его погонял?
В его голосе звучала тщетная надежда.
Алан неловко почесал затылок, избегая прямого взгляда:
— Вообще-то… нет. Ты сделал выпад, а он… он просто шагнул в сторону. И ударил тебя рукоятью по затылку. Быстро. Очень быстро. Большинство даже не поняли, что случилось. Ты просто рухнул. — Голос Алана был тихим, почти сочувствующим.
— Тварь. Убьём его. Подкрадёмся ночью, пока спит… — заурчал Голос, полный ненависти и жажды мести.
— Все думали, что ты станешь первым, кто пройдёт арену до конца, — добавил Алан с тяжёлым вздохом. — Но сэр Адам… он командир гвардейцев не просто так.
И словно тень этих слов, в дверном проёме лазарета возникла сама причина поражения. Сэр Адам. Его фигура в практичной, но добротной кожаной и стёганой одежде, с мечами у бёдер, заполнила пространство. Острый оценивающий взгляд скользнул по Алану, Кирии и, наконец, остановился на Энтони. Он вошёл, и его шаги были бесшумны на каменном полу.
— Поправился? — спросил Адам, подойдя к койке. Его голос был ровным, без тени насмешки или снисходительности. Он изучал Энтони, как редкий экспонат. — Твой стиль… движения. Ничего подобного я не видел. Ты меня впечатлил, юноша.
— Спасибо, сэр, — уныло ответил Энтони, глядя поверх плеча командира. Унижение и боль от поражения жгли сильнее любой раны.
— Ты чем-то расстроен? — спросил Адам, подмечая его тон.
— Я проиграл, — Энтони опустил голову, сжимая кулаки на одеяле. — Поражение… оно горько.
Адам слегка наклонил голову, его лицо оставалось непроницаемой маской, высеченной из гранита.
— Каждый человек, которого я знаю и кто добился величия, сперва познал вкус поражения, — произнёс он размеренно, каждое слово падало, как удар молота, тяжело и неоспоримо. — Талант не падает с неба, как спелое яблоко. Его куют. В муках. В страданиях. В преодолении самого себя, своих слабостей и страхов. — Его взгляд упёрся в Энтони. — Поражение — лишь первый удар молота. Если ты не согнёшься и не сломаешься… оно закалит тебя.
Сказав это, Адам развернулся с военной чёткостью и направился к выходу. Но у самой двери он остановился и обернулся. Его взгляд вновь упал на Энтони, задержавшись на мгновение дольше.
— Ах да. Поздравляю. — Фраза прозвучала сухо. — По итогам турнира и… предыдущих заслуг… твой класс повышен. Отныне ты — гвардеец. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Будешь служить в моём отряде. — Взгляд Адама скользнул на Алана и Кирию, замерших у стены как статуи. — И вы тоже. Ваши результаты были… приемлемы.
Глаза Алана округлились так, что, казалось, вот-вот выкатятся из орбит. Его рот беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Кирия прикрыла рот рукой, в её глазах мелькнули и страх перед этим человеком, и гордость, и недоумение. Гвардеец? В Первом отряде? Это невероятно.
— И вот ещё что, — добавил Адам, словно вспомнив о незначительной мелочи. Он наклонился и поднял длинный узкий предмет, прислонённый к стене у двери, который принёс с собой. — Теперь он твой. — Ловко, почти небрежно, он бросил предмет Энтони.
Тот поймал его на лету инстинктивно. Кожаные ножны, потёртые, но прочные. Знакомый, неестественный для этих мест изгиб рукояти, обмотанной тёмной тканью… Сердце Энтони упало, а в горле снова встал ледяной ком. Это была катана. Тот самый изогнутый клинок, принадлежавший бандиту Тадамори Широ. Орудие убийства его друзей, Артура. Холод металла, ощутимый даже сквозь ножны, жёг ладони, как раскалённое железо. Перед глазами Энтони вспыхнули картины чужого прошлого: крики, кровь, перекошенные от ужаса лица… и холодные хищные глаза убийцы. Вес клинка в руках был весом вины и кошмара.
— А теперь — поправляйся, гвардеец Лайт, — бросил напоследок Адам.
Он вышел, плотно прикрыв дубовую дверь, оставив за собой гулкую тишину.
— Ты… ты это слышал, Энтони?! — Алан не выдержал, его лицо расплылось в сияющей улыбке, все предыдущие неловкости и сочувствие забыты в одно мгновение. — Мы гвардейцы! В Первом отряде! Первом! Я не верю! Он схватился за голову, словно боялся, что она сейчас взорвётся от счастья.
Энтони не отвечал. Он сидел на койке, будто окаменевший, не сводя глаз с ножен в своих руках. Катана лежала на одеяле, как спящая гадюка. Перед ним снова проплывали кадры кошмара: холодная сталь в руках убийцы, ужас в глазах жителей Ольденбурга, безжизненное тело Артура… Катана была не подарком. Она была проклятием, вещественным напоминанием о той ночи, тяжёлой гирей на ноге его души.
— Энтони! — голос Кирии, чистый и обеспокоенный, словно звон хрустального колокольчика, прозвучал сквозь шум воспоминаний и ликование Алана. Энтони вздрогнул, словно ошпаренный.
— А?.. Извини… я… задумался, — его голос звучал глухо, издалека, будто пробивался сквозь толщу воды.
Кирия переступила с ноги на ногу, опустила голову, играя складками своего скромного платья. Её щёки залил густой пунцовый румянец, который не могли скрыть ни лазаретная бледность, ни тени под глазами.
— В столицу… приехали купцы. Из дальних королевств. Говорят, привезли диковинки… — Она замолчала, собираясь с духом, потом подняла на него глаза, полные смелой надежды и смертельного смущения. — И… я хотела спросить… Не мог бы ты… сходить со мной завтра на ярмарку? Посмотреть? Просто… посмотреть?
Слова вылетели одним духом, и она снова потупила взгляд.
— Конечно! — моментально ответил Энтони, почти не думая, подхваченный порывом облегчения от смены темы, от её смущения, от возможности отвлечься от леденящего душу подарка Адама. — С большим удовольствием!
Искренность его ответа, такая быстрая и неожиданная, заставила румянец на лице Кирии стать ещё ярче, почти пурпурным. Она улыбнулась быстрой сияющей улыбкой, которая на мгновение осветила всё её лицо.
— Тогда… тогда встретимся завтра! В полдень! У центрального фонтана на Рыночной площади! — выпалила она и, словно спасаясь бегством от собственной смелости и нахлынувших чувств, ринулась к выходу, по пути успев схватить за рукав ошарашенного Алана.
— Пошли, Алан!
— Но я хотел с Энтони ещё… — начал было Алан, растерянно глядя то на уходящую Кирию, то на Энтони.
— Сейчас же! — уже из коридора донёсся её настойчивый смущённый шёпот. Алан только развёл руками, бросил Энтони взгляд, полный немого вопроса и веселья, и скрылся за дверью. В коридоре ещё слышался их приглушённый спор: настойчивый шёпот Кирии и растерянное бормотание Алана, пока звуки шагов не затихли вдали.
Энтони глубоко, с усилием вздохнул, словно сбрасывая с плеч невидимую тяжёлую ношу. Он осторожно положил ножны катаны рядом с собой на койку, подальше от тела, и повалился на жёсткую подушку, уставившись в белизну потолка. Тишина лазарета снова сгустилась, но теперь она была наполнена новыми звуками: стуком его собственного сердца и тихим ядовитым шёпотом в голове.
— У кого-то завтра свиданьице! — протянул Голос, ехидный и довольный, как кот, слизавший сливки. — Как мило. Романтика…
— С чего бы? — проворчал Энтони в пустоту, но без прежней силы. Усталость и остатки боли навалились тяжело. — Скорее… служебная прогулка. Осмотр новых поставщиков для отряда. Дипломатия.
— Ты либо последний идиот, Энтони Лайт, либо просто слепой, как летучая мышь в полдень, — язвительно рассмеялся Голос. — Девушка, вся зардевшись, как маков цвет, зовёт тебя посмотреть ярмарку, а ты лопочешь про службу и дипломатию! Да она тебе яснее ясного дала понять! Взглядами, румянцем, этим дрожащим голоском… Ты же видел, как она убежала!
Энтони не стал спорить. Он просто лежал, ощущая холод металла катаны рядом с бедром — зловещее напоминание о пути мести, и тепло, всё ещё витавшее в воздухе от присутствия Кирии — слабый, но упрямый намёк на что-то иное. Он смотрел в белый безликий потолок, а перед его внутренним взором проносились образы: каменное лицо сэра Адама Вейна, его собственное унижение на арене, шёпот искушения у койки, смущённая сияющая улыбка Кирии, зловещий блеск подаренной катаны… И жёсткие, как кремень, слова командира: «Его куют. В муках. В страданиях».
