— Спас? — тут же раздался другой, более молодой голос, полный ужаса и отвращения. Парень лет двадцати, с перевязанной рукой, смотрел на Энтони, будто на порождение преисподней. — Ты видел ЭТО? Это было нечеловечески! Он… он резал их, как траву! Какой человек способен на такое?!
Старейшина, тот самый, что встречал их утром, молча пробился сквозь толпу. Его мудрые, усталые глаза скользнули по телам бандитов, по Палачу, и наконец остановились на Энтони. В них не было страха. Была бездонная, всепоглощающая скорбь. Не только по погибшим соседям и сожжённым домам. Но и по тому, во что превратился этот юноша ради их спасения. Он медленно, уважительно склонил голову — не благодарность подданного, а жест старого воина, отдающего дань ужасной цене победы.
— Демон… — прошептала какая-то старуха. — Сначала одни демоны, теперь другой…
Эти слова, произнесённые чуть слышно, повисли в воздухе, как яд. Люди зашептались. Взгляды, полные надежды, смешались со взглядами, полными ужаса. Они видели избавление от немедленной смерти. И видели нечто, что вселяло в них, возможно, ещё больший, метафизический страх. Они отдалялись от него, образуя полукруг, не решаясь ни подойти, ни убежать. Между ними и их спасителем выросла невидимая стена — стена из крови, нечеловеческой ярости и леденящего душу непонимания. Никто не бросился к нему с благодарностями. Никто не предложил помощь. Они просто смотрели. И в этой тишине, разрываемой лишь треском пламени и сдавленными рыданиями, был суд. Молчаливый, беспощадный суд.
Энтони смотрел на них — на эти лица, искажённые горем и страхом, на отшатнувшуюся женщину, на перепуганного парня, на скорбного старейшину. И он всё понял. Он сражался за них. Убивал за них. Стал монстром ради них. А они… боялись его. Острая, жгучая боль, куда более сильная, чем от ран, пронзила его грудь. Он спас их жизни, но навсегда потерял себя в их глазах. И, возможно, в своих собственных. Он попытался встать, его ноги подкосились. Никто не сделал шага, чтобы поддержать его.
— Больше… — снова зашептал голос, и на этот раз он звучал уже не требовательно, а почти соблазнительно. — Они тебя не ценят. Они боятся. Они слабы. Ты силён. Мы сильны. Забери своё…
Энтони застонал, зажимая ладонями уши, пытаясь заглушить этот голос, этот ужасающий шёпот, который вдруг стал таким разумным, таким убедительным. Он остался сидеть на коленях посреди круга из тел и людского страха, совершенно одинокий в своём личном аду. Спасший всех и потерявший всё.
Сознание возвращалось к Энтони медленно, словно он всплывал со дна ледяного, чёрного озера. Сперва — ощущения: холод жёсткой койки под спиной, резкий запах травяных настоек, уксуса и чего-то едкого, щипавшего ноздри, — запах лазарета Королевской Академии. Потом — свет. Яркий, безжалостный свет масляных ламп, отражённый в стерильно выбеленных стенах, резал незащищённые глаза, заставляя их слезиться. Он застонал, пытаясь отвернуться.
— Энтони... Энтони... Что с ним? — чей-то встревоженный голос донёсся сквозь звон в ушах.
Тень склонилась над ним — лекарь, его лицо, изборождённое морщинами заботы, было сосредоточено, пальцы уверенно щупали пульс на запястье Энтони.
— Я предполагаю, у него шок, — ответил лекарь спокойно, но в его глазах мелькнуло беспокойство. — Сильное потрясение. Тело целое, а душа...
— ЭН-ТО-НИ! — Словно удар кнута по обнажённым нервам. Голос. Тот голос. Не просто звук — это была смесь низкого, грозного шепота и подспудного рёва, вибрирующего где-то глубоко в костях, в самой грудной клетке. Он не раздался в комнате — он взорвался внутри черепа Энтони. Страх, дикий и первобытный, вытолкнул его из оцепенения. Глаза широко раскрылись, впиваясь в ослепительный потолок. Он резко сел, задыхаясь, впившись ладонями в край койки.
В поле его дрожащего зрения материализовались две фигуры у изголовья, словно высеченные из камня тревогой и властью.
Капитан Вильям Даттон. Его обычно добрые, цвета летнего неба глаза были темны от беспросветной тревоги. Лицо осунулось, седеющая щетина казалась внезапно постаревшей. Он смотрел на Энтони не как командир на подчинённого, а как отец на смертельно раненого сына, надеясь увидеть в его глазах хоть искру жизни. Его мощные руки, привыкшие сжимать рукоять меча, были бессильно сцеплены перед собой.
Командир Адам Вэйн. Полная противоположность. Он стоял чуть поодаль, его поза — воплощение военной выправки и ледяного контроля. Лицо, изуродованное старыми когтевыми шрамами, было непроницаемой маской. Только в глубине его стальных, безжалостных глаз горел холодный огонь — не сочувствия, а настороженности и глубочайшего, непоколебимого недоверия. Он оценивал Энтони, как оружейник оценивает клинок с внезапно проявившимся изъяном — потенциально опасный.
— Как ты, сынок? — голос Даттона сорвался, грубый от сдерживаемых эмоций. Он сделал шаг вперёд, склонился, будто пытаясь физически защитить юношу от всего мира. Его взгляд выискивал в помутневших глазах Энтони хоть что-то знакомое, хоть проблеск прежнего него.
— Со... со мной всё в порядке, сэр, — выдавил Энтони. Слова прозвучали хрипло, чужим голосом, и сама их банальность повисла в воздухе жалкой, зыбкой ложью. Уверенность рассыпалась прахом.
— Не стоит скромничать. Ты ведь никогда себя не чувствовал лучше, — прошипел Голос. Насмешливый, ядовитый, заполняющий всё пространство его разума. Энтони инстинктивно рванул головой по сторонам, ища источник — пустые углы, встревоженные лица лекаря и Даттона, каменное лицо Вэйна. Никого.
— Ты точно в порядке? — Вильям настойчиво повторил вопрос, его голос стал жёстче, в нём зазвучала отчаянная надежда, борющаяся с предчувствием беды. Он схватил Энтони за плечо — крепко, как бы пытаясь удержать его в реальности.
— Что с вами случилось в поселении? — голос Адама разрезал напряжённую тишину, как стальной клинок. Холодный, ровный, лишённый всякой эмпатии. Вопрос был направленным ударом, призванным разрушить любые защитные барьеры. Он требовал правды, и эта правда, Энтони знал, разорвёт его на части.
Вопрос Адама стал ключом, отпирающим ад. Перед глазами Энтони, заслонив стерильные стены лазарета, встали картины кошмара:
Серое небо Ольденбурга, низкое, давящее. Обжигающий ветер, несущий запах дыма и... крови. Тела. Бесформенные тени в грязи. Крепкий Годвин, чья грубая шутка всегда поднимала дух, теперь лежал с пустым, удивлённым взглядом. Тихий Вальтер, чья задумчивая улыбка исчезла навсегда, заменённая маской ужаса. Их броня была изрешечена, формы изорваны. Игрушки, сломанные и брошенные. Артур. Сердце сжалось ледяной рукой. Его командир. Его друг. Его якорь. Сильный, надёжный Артур, чьё сердце билось ради других. Теперь его взгляд был пуст, устремлён в серое небо, а рядом... Отдельно... Энтони сглотнул ком тошноты. Я не смог. Не защитил.
— Вам разве недостаточно рассказов жителей поселения, сэр Адам? — голос Вильяма прогремел, как удар кузнечного молота по наковальне. Он встал чуть впереди Энтони, его широкая спина стала живым щитом. В его тоне звучала не просто твёрдость — звучал гнев. Гнев, направленный на Адама, на несправедливость, на весь мир, забравший его людей.
— Группа бандитов, за которыми мы охотимся уже не первый год, — Адам не дрогнул. Его голос был ровен, но каждое слово падало, как обвинительный приговор. Он намеренно выделил имя: — Тадамори Широ. — Оно прозвучало как плевок. — Отличающийся патологической жестокостью. И вы хотите, чтобы я поверил, — он медленно, презрительно перевёл взгляд на Энтони, — что с ними справился этот мальчишка? Который с трудом держит меч в руках?!
— Мальчишка, который смог то, что не смог целый отряд гвардейцев... Вам этого достаточно? — Вильям прорычал сквозь стиснутые зубы. Его глаза метали молнии в ледяную маску Адама. Он был готов броситься в драку здесь и сейчас, защищая не только Энтони, но и честь погибших, честь своего решения послать их.
В этот момент лекарь, закончивший осмотр, обернулся к ним. Его лицо выражало профессиональную озадаченность.
— Физических повреждений, угрожающих жизни, нет, — заявил он. — Сильное истощение, признаки глубокого шока. Но органы целы, кости не сломаны. —
Он сделал паузу, глядя на Энтони с сочувствием, смешанным с непониманием.
— Я настоятельно рекомендую покой. Много покоя.
— Иди, сынок, — повернулся Вильям к Энтони, и его голос внезапно стал невыразимо мягким и усталым. Вся ярость куда-то испарилась, осталась только глубокая, вымученная забота. Он положил тяжёлую руку на плечо Энтони, словно передавая ему часть своей крепости. — Сегодня тебе нужно отдохнуть. Только отдохнуть.
Энтони, всё ещё дрожа, слез с койки. Его ноги были ватными. Он двинулся к двери, чувствуя на спине тяжёлый, оценивающий взгляд Адама. За его спиной спор разгорелся с новой силой, голоса Вильяма и Адама — один горячий, басовитый, полный боли и гнева, другой — холодный, резкий, как скрежет стали — смешались в угрожающий гул, преследовавший его даже за толстой дубовой дверью.
Длинный, полутёмный коридор казался бесконечным туннелем. Сводчатые потолки давили, факелы в железных держателях коптили, отбрасывая пляшущие, уродливые тени на каменные стены. И шёпот. Он начинался, едва Энтони делал шаг. Из-за углов, из полуоткрытых дверей учебных классов, из тени ниш.
— ...это тот самый... с Ольденбурга...
— ...говорят, он один... всех... как зверь...
— ...проклятый... неудачник... принёс смерть Артуру...
— ...гляньте на него... трясётся... сумасшедший...
Каждое шипящее слово впивалось в него, как отравленная игла. Каждое презрительное «неудачник», каждое брошенное шёпотом «проклятый» оставляло кровавую метку на его истерзанной душе. «Почему я?» — билось в такт шагам. «Почему хилый, слабый я выжил, когда сильные и смелые пали? Что за дьявольская шутка сыграна со мной?»
— Всё ещё сомневаешься в себе? — Голос прозвучал язвительно, неожиданно, как удар. Энтони вздрогнул и резко обернулся, ища того, кто осмелился произнести это вслух. Коридор был почти пуст; пара проходивших стражников посмотрели на него с откровенным недоумением и лёгкой брезгливостью. Их взгляды говорили: «Смотрите, он уже и тут чудит.»
— Меня пытаешься найти? — Голос усмехнулся, и звук этот был леденящим. — Не думаю, что у тебя получится.
Сердце Энтони забилось, как птица в клетке. Паника сжала горло. Он почти побежал, глухие удары сапог по камню эхом отдавались под сводами, сливаясь с нарастающим гулом в ушах. Ему нужно было в комнату. Сейчас. Запереться. Спрятаться.
На повороте к жилому крылу его путь преградила фигура. Молодая девушка — служанка или дочь какого-нибудь чиновника, судя по платью получше холщового. Она шла уверенно, с беззаботной улыбкой на румяном лице, неся стопку свежего белья. Её пышная грудь колыхалась под тонкой тканью.
— Ого-го! Ты только посмотри на неё! — Голос взорвался непристойным, жадным восторгом. — Какие формы! Слушай, здесь столько возможностей, а ты даже не пользуешься ими! Такая сочная... а ты тут трясёшься, как заяц!
Слова были настолько грязными, настолько чужими, что Энтони вскрикнул от отвращения и ужаса. Девушка испуганно отшатнулась, рассыпав бельё по полу. Энтони не видел этого. Он рванул вперёд, сбив её с ног, не извиняясь, не оглядываясь. Он мчался, как затравленный зверь, пока не влетел в знакомую дверь своей комнаты, не захлопнул её за спиной и не вставил засов с таким лязгом, будто запирал врата ада. Спина скользнула вниз по прочному дубу, он осел на холодный каменный пол, обхватив голову руками. Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Крупные капли пота стекали с его висков, оставляя солоноватый вкус на губах.
— Успокоился? — спросил Голос с откровенной насмешкой. Как зритель, наблюдающий за смешной паникой актёра на сцене.
Энтони зажмурился, вдавливая кулаки в глазницы. Комната была пуста. Абсолютно пуста. Только он, его бешеное сердцебиение и... Оно. Внутри него. Не галлюцинация. Не сон. Реальность, страшнее любой раны.
— Ты действительно думал, что сможешь от меня убежать? — Голос закатился тихим, неприятным смешком. — Я здесь. Всегда.
— Я сошёл с ума, — прошептал Энтони, и голос его предательски дрожал, выдавая глубину отчаяния. Слова повисли в тишине комнаты, жалкие и беспомощные.
— Вовсе нет, — ответил Голос, и тон его внезапно смягчился, стал почти... утешительным. — Ты стал только лучше. Сильнее. Превосходнее.
— Я должен вернуться к лекарю, — выпалил Энтони с внезапной, отчаянной решимостью. Он рванулся вверх, опираясь на дверь. — Скажу им... всё. Про тебя. Про голос. Они... они помогут...
— Вперёд! — Голос взорвался презрительным хохотом. — Иди! Расскажи! Посмотрим, как они помогут. Назовут безумцем. Опасным. — Голос понизился, стал зловеще-убедительным. — Запрут в каменный мешок подальше от глаз. А потом... повешение? Или топор палача? Что милее для «спасителя» Ольденбурга?
Ледяная волна страха смыла последние проблески решимости. Голос был прав. Абсолютно, ужасающе прав. В глазах Адама он уже видел приговор. Шёпоты в коридорах лишь подтверждали его судьбу. Он медленно отступил от двери, спина снова прижалась к холодному дереву.
— Ты ведь чувствуешь это? — заговорил Голос снова, теперь настойчиво и соблазнительно. — Энергию? Она пульсирует в тебе с каждым ударом сердца. Горячая. Сильная. Разве ты не чувствовал наслаждения, когда бежал сюда? Эта лёгкость в ногах? Эта сила, что толкала тебя вперёд?
Энтони замер. Он действительно не чувствовал привычной одышки, дрожи в ногах после такого бега. Только ровный, глубокий ритм сердца и... странная, непривычная бодрость в мышцах.
— Взгляни на себя, — приказал Голос.
Как заворожённый, Энтони подошёл к зеркалу. Пальцами, дрожащими уже не от слабости, а от странного волнения, он расстегнул застёжки своей простой холщовой рубахи, той самой, что ещё недавно висела на нём мешком.
Отражение заставило его застыть.
В зеркале стоял незнакомец. Исчезла тщедушная фигура с выпирающими рёбрами и тонкими, как прутики, руками. Плечи стали шире, очерченными твёрдыми мускулами. Грудь — крепкой, с явными очертаниями. Живот — плоским, с едва наметившимися, но реальными кубиками пресса. Каждая мышца, каждая жила под кожей говорила о силе, о мощи, которой просто не могло быть у него ещё несколько дней назад. Это было тело воина. Тело, о котором он мог только мечтать. И оно было его.
— Всё ещё считаешь себя сумасшедшим? — Голос звучал торжествующе, с лёгкой, демонической усмешкой.
Энтони ощутил странное тепло, разливающееся по жилам. Это было не только отражение. Это была власть. Над своим телом. Над своей слабостью. Пугающая, но... опьяняющая.
— Кто ты? — спросил Энтони тихо, не отрывая взгляда от чуждо-прекрасного отражения. Его лицо в зеркале было бледным, с тёмными кругами под глазами, но в глубине этих глаз горел новый огонь — замешательства, страха, но и пробуждающегося принятия.
— Я... — Голос сделал паузу, словно подбирая слова. — Я не знаю. Но я вижу то, что видишь ты. Слышу то, что слышишь ты. Ощущаю каждую твою эмоцию, каждую твою боль, каждый миг твоего страха... и твоей ярости. Мы... связаны.
— Когда ты появился? — голос Энтони был чуть громче, твёрже.
— В тот день, когда ты потерял всё, — ответ прозвучал как эхо из могилы.
Старейшина, тот самый, что встречал их утром, молча пробился сквозь толпу. Его мудрые, усталые глаза скользнули по телам бандитов, по Палачу, и наконец остановились на Энтони. В них не было страха. Была бездонная, всепоглощающая скорбь. Не только по погибшим соседям и сожжённым домам. Но и по тому, во что превратился этот юноша ради их спасения. Он медленно, уважительно склонил голову — не благодарность подданного, а жест старого воина, отдающего дань ужасной цене победы.
— Демон… — прошептала какая-то старуха. — Сначала одни демоны, теперь другой…
Эти слова, произнесённые чуть слышно, повисли в воздухе, как яд. Люди зашептались. Взгляды, полные надежды, смешались со взглядами, полными ужаса. Они видели избавление от немедленной смерти. И видели нечто, что вселяло в них, возможно, ещё больший, метафизический страх. Они отдалялись от него, образуя полукруг, не решаясь ни подойти, ни убежать. Между ними и их спасителем выросла невидимая стена — стена из крови, нечеловеческой ярости и леденящего душу непонимания. Никто не бросился к нему с благодарностями. Никто не предложил помощь. Они просто смотрели. И в этой тишине, разрываемой лишь треском пламени и сдавленными рыданиями, был суд. Молчаливый, беспощадный суд.
Энтони смотрел на них — на эти лица, искажённые горем и страхом, на отшатнувшуюся женщину, на перепуганного парня, на скорбного старейшину. И он всё понял. Он сражался за них. Убивал за них. Стал монстром ради них. А они… боялись его. Острая, жгучая боль, куда более сильная, чем от ран, пронзила его грудь. Он спас их жизни, но навсегда потерял себя в их глазах. И, возможно, в своих собственных. Он попытался встать, его ноги подкосились. Никто не сделал шага, чтобы поддержать его.
— Больше… — снова зашептал голос, и на этот раз он звучал уже не требовательно, а почти соблазнительно. — Они тебя не ценят. Они боятся. Они слабы. Ты силён. Мы сильны. Забери своё…
Энтони застонал, зажимая ладонями уши, пытаясь заглушить этот голос, этот ужасающий шёпот, который вдруг стал таким разумным, таким убедительным. Он остался сидеть на коленях посреди круга из тел и людского страха, совершенно одинокий в своём личном аду. Спасший всех и потерявший всё.
Глава 9. Шепот тени
Сознание возвращалось к Энтони медленно, словно он всплывал со дна ледяного, чёрного озера. Сперва — ощущения: холод жёсткой койки под спиной, резкий запах травяных настоек, уксуса и чего-то едкого, щипавшего ноздри, — запах лазарета Королевской Академии. Потом — свет. Яркий, безжалостный свет масляных ламп, отражённый в стерильно выбеленных стенах, резал незащищённые глаза, заставляя их слезиться. Он застонал, пытаясь отвернуться.
— Энтони... Энтони... Что с ним? — чей-то встревоженный голос донёсся сквозь звон в ушах.
Тень склонилась над ним — лекарь, его лицо, изборождённое морщинами заботы, было сосредоточено, пальцы уверенно щупали пульс на запястье Энтони.
— Я предполагаю, у него шок, — ответил лекарь спокойно, но в его глазах мелькнуло беспокойство. — Сильное потрясение. Тело целое, а душа...
— ЭН-ТО-НИ! — Словно удар кнута по обнажённым нервам. Голос. Тот голос. Не просто звук — это была смесь низкого, грозного шепота и подспудного рёва, вибрирующего где-то глубоко в костях, в самой грудной клетке. Он не раздался в комнате — он взорвался внутри черепа Энтони. Страх, дикий и первобытный, вытолкнул его из оцепенения. Глаза широко раскрылись, впиваясь в ослепительный потолок. Он резко сел, задыхаясь, впившись ладонями в край койки.
В поле его дрожащего зрения материализовались две фигуры у изголовья, словно высеченные из камня тревогой и властью.
Капитан Вильям Даттон. Его обычно добрые, цвета летнего неба глаза были темны от беспросветной тревоги. Лицо осунулось, седеющая щетина казалась внезапно постаревшей. Он смотрел на Энтони не как командир на подчинённого, а как отец на смертельно раненого сына, надеясь увидеть в его глазах хоть искру жизни. Его мощные руки, привыкшие сжимать рукоять меча, были бессильно сцеплены перед собой.
Командир Адам Вэйн. Полная противоположность. Он стоял чуть поодаль, его поза — воплощение военной выправки и ледяного контроля. Лицо, изуродованное старыми когтевыми шрамами, было непроницаемой маской. Только в глубине его стальных, безжалостных глаз горел холодный огонь — не сочувствия, а настороженности и глубочайшего, непоколебимого недоверия. Он оценивал Энтони, как оружейник оценивает клинок с внезапно проявившимся изъяном — потенциально опасный.
— Как ты, сынок? — голос Даттона сорвался, грубый от сдерживаемых эмоций. Он сделал шаг вперёд, склонился, будто пытаясь физически защитить юношу от всего мира. Его взгляд выискивал в помутневших глазах Энтони хоть что-то знакомое, хоть проблеск прежнего него.
— Со... со мной всё в порядке, сэр, — выдавил Энтони. Слова прозвучали хрипло, чужим голосом, и сама их банальность повисла в воздухе жалкой, зыбкой ложью. Уверенность рассыпалась прахом.
— Не стоит скромничать. Ты ведь никогда себя не чувствовал лучше, — прошипел Голос. Насмешливый, ядовитый, заполняющий всё пространство его разума. Энтони инстинктивно рванул головой по сторонам, ища источник — пустые углы, встревоженные лица лекаря и Даттона, каменное лицо Вэйна. Никого.
— Ты точно в порядке? — Вильям настойчиво повторил вопрос, его голос стал жёстче, в нём зазвучала отчаянная надежда, борющаяся с предчувствием беды. Он схватил Энтони за плечо — крепко, как бы пытаясь удержать его в реальности.
— Что с вами случилось в поселении? — голос Адама разрезал напряжённую тишину, как стальной клинок. Холодный, ровный, лишённый всякой эмпатии. Вопрос был направленным ударом, призванным разрушить любые защитные барьеры. Он требовал правды, и эта правда, Энтони знал, разорвёт его на части.
Вопрос Адама стал ключом, отпирающим ад. Перед глазами Энтони, заслонив стерильные стены лазарета, встали картины кошмара:
Серое небо Ольденбурга, низкое, давящее. Обжигающий ветер, несущий запах дыма и... крови. Тела. Бесформенные тени в грязи. Крепкий Годвин, чья грубая шутка всегда поднимала дух, теперь лежал с пустым, удивлённым взглядом. Тихий Вальтер, чья задумчивая улыбка исчезла навсегда, заменённая маской ужаса. Их броня была изрешечена, формы изорваны. Игрушки, сломанные и брошенные. Артур. Сердце сжалось ледяной рукой. Его командир. Его друг. Его якорь. Сильный, надёжный Артур, чьё сердце билось ради других. Теперь его взгляд был пуст, устремлён в серое небо, а рядом... Отдельно... Энтони сглотнул ком тошноты. Я не смог. Не защитил.
— Вам разве недостаточно рассказов жителей поселения, сэр Адам? — голос Вильяма прогремел, как удар кузнечного молота по наковальне. Он встал чуть впереди Энтони, его широкая спина стала живым щитом. В его тоне звучала не просто твёрдость — звучал гнев. Гнев, направленный на Адама, на несправедливость, на весь мир, забравший его людей.
— Группа бандитов, за которыми мы охотимся уже не первый год, — Адам не дрогнул. Его голос был ровен, но каждое слово падало, как обвинительный приговор. Он намеренно выделил имя: — Тадамори Широ. — Оно прозвучало как плевок. — Отличающийся патологической жестокостью. И вы хотите, чтобы я поверил, — он медленно, презрительно перевёл взгляд на Энтони, — что с ними справился этот мальчишка? Который с трудом держит меч в руках?!
— Мальчишка, который смог то, что не смог целый отряд гвардейцев... Вам этого достаточно? — Вильям прорычал сквозь стиснутые зубы. Его глаза метали молнии в ледяную маску Адама. Он был готов броситься в драку здесь и сейчас, защищая не только Энтони, но и честь погибших, честь своего решения послать их.
В этот момент лекарь, закончивший осмотр, обернулся к ним. Его лицо выражало профессиональную озадаченность.
— Физических повреждений, угрожающих жизни, нет, — заявил он. — Сильное истощение, признаки глубокого шока. Но органы целы, кости не сломаны. —
Он сделал паузу, глядя на Энтони с сочувствием, смешанным с непониманием.
— Я настоятельно рекомендую покой. Много покоя.
— Иди, сынок, — повернулся Вильям к Энтони, и его голос внезапно стал невыразимо мягким и усталым. Вся ярость куда-то испарилась, осталась только глубокая, вымученная забота. Он положил тяжёлую руку на плечо Энтони, словно передавая ему часть своей крепости. — Сегодня тебе нужно отдохнуть. Только отдохнуть.
Энтони, всё ещё дрожа, слез с койки. Его ноги были ватными. Он двинулся к двери, чувствуя на спине тяжёлый, оценивающий взгляд Адама. За его спиной спор разгорелся с новой силой, голоса Вильяма и Адама — один горячий, басовитый, полный боли и гнева, другой — холодный, резкий, как скрежет стали — смешались в угрожающий гул, преследовавший его даже за толстой дубовой дверью.
Длинный, полутёмный коридор казался бесконечным туннелем. Сводчатые потолки давили, факелы в железных держателях коптили, отбрасывая пляшущие, уродливые тени на каменные стены. И шёпот. Он начинался, едва Энтони делал шаг. Из-за углов, из полуоткрытых дверей учебных классов, из тени ниш.
— ...это тот самый... с Ольденбурга...
— ...говорят, он один... всех... как зверь...
— ...проклятый... неудачник... принёс смерть Артуру...
— ...гляньте на него... трясётся... сумасшедший...
Каждое шипящее слово впивалось в него, как отравленная игла. Каждое презрительное «неудачник», каждое брошенное шёпотом «проклятый» оставляло кровавую метку на его истерзанной душе. «Почему я?» — билось в такт шагам. «Почему хилый, слабый я выжил, когда сильные и смелые пали? Что за дьявольская шутка сыграна со мной?»
— Всё ещё сомневаешься в себе? — Голос прозвучал язвительно, неожиданно, как удар. Энтони вздрогнул и резко обернулся, ища того, кто осмелился произнести это вслух. Коридор был почти пуст; пара проходивших стражников посмотрели на него с откровенным недоумением и лёгкой брезгливостью. Их взгляды говорили: «Смотрите, он уже и тут чудит.»
— Меня пытаешься найти? — Голос усмехнулся, и звук этот был леденящим. — Не думаю, что у тебя получится.
Сердце Энтони забилось, как птица в клетке. Паника сжала горло. Он почти побежал, глухие удары сапог по камню эхом отдавались под сводами, сливаясь с нарастающим гулом в ушах. Ему нужно было в комнату. Сейчас. Запереться. Спрятаться.
На повороте к жилому крылу его путь преградила фигура. Молодая девушка — служанка или дочь какого-нибудь чиновника, судя по платью получше холщового. Она шла уверенно, с беззаботной улыбкой на румяном лице, неся стопку свежего белья. Её пышная грудь колыхалась под тонкой тканью.
— Ого-го! Ты только посмотри на неё! — Голос взорвался непристойным, жадным восторгом. — Какие формы! Слушай, здесь столько возможностей, а ты даже не пользуешься ими! Такая сочная... а ты тут трясёшься, как заяц!
Слова были настолько грязными, настолько чужими, что Энтони вскрикнул от отвращения и ужаса. Девушка испуганно отшатнулась, рассыпав бельё по полу. Энтони не видел этого. Он рванул вперёд, сбив её с ног, не извиняясь, не оглядываясь. Он мчался, как затравленный зверь, пока не влетел в знакомую дверь своей комнаты, не захлопнул её за спиной и не вставил засов с таким лязгом, будто запирал врата ада. Спина скользнула вниз по прочному дубу, он осел на холодный каменный пол, обхватив голову руками. Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Крупные капли пота стекали с его висков, оставляя солоноватый вкус на губах.
— Успокоился? — спросил Голос с откровенной насмешкой. Как зритель, наблюдающий за смешной паникой актёра на сцене.
Энтони зажмурился, вдавливая кулаки в глазницы. Комната была пуста. Абсолютно пуста. Только он, его бешеное сердцебиение и... Оно. Внутри него. Не галлюцинация. Не сон. Реальность, страшнее любой раны.
— Ты действительно думал, что сможешь от меня убежать? — Голос закатился тихим, неприятным смешком. — Я здесь. Всегда.
— Я сошёл с ума, — прошептал Энтони, и голос его предательски дрожал, выдавая глубину отчаяния. Слова повисли в тишине комнаты, жалкие и беспомощные.
— Вовсе нет, — ответил Голос, и тон его внезапно смягчился, стал почти... утешительным. — Ты стал только лучше. Сильнее. Превосходнее.
— Я должен вернуться к лекарю, — выпалил Энтони с внезапной, отчаянной решимостью. Он рванулся вверх, опираясь на дверь. — Скажу им... всё. Про тебя. Про голос. Они... они помогут...
— Вперёд! — Голос взорвался презрительным хохотом. — Иди! Расскажи! Посмотрим, как они помогут. Назовут безумцем. Опасным. — Голос понизился, стал зловеще-убедительным. — Запрут в каменный мешок подальше от глаз. А потом... повешение? Или топор палача? Что милее для «спасителя» Ольденбурга?
Ледяная волна страха смыла последние проблески решимости. Голос был прав. Абсолютно, ужасающе прав. В глазах Адама он уже видел приговор. Шёпоты в коридорах лишь подтверждали его судьбу. Он медленно отступил от двери, спина снова прижалась к холодному дереву.
— Ты ведь чувствуешь это? — заговорил Голос снова, теперь настойчиво и соблазнительно. — Энергию? Она пульсирует в тебе с каждым ударом сердца. Горячая. Сильная. Разве ты не чувствовал наслаждения, когда бежал сюда? Эта лёгкость в ногах? Эта сила, что толкала тебя вперёд?
Энтони замер. Он действительно не чувствовал привычной одышки, дрожи в ногах после такого бега. Только ровный, глубокий ритм сердца и... странная, непривычная бодрость в мышцах.
— Взгляни на себя, — приказал Голос.
Как заворожённый, Энтони подошёл к зеркалу. Пальцами, дрожащими уже не от слабости, а от странного волнения, он расстегнул застёжки своей простой холщовой рубахи, той самой, что ещё недавно висела на нём мешком.
Отражение заставило его застыть.
В зеркале стоял незнакомец. Исчезла тщедушная фигура с выпирающими рёбрами и тонкими, как прутики, руками. Плечи стали шире, очерченными твёрдыми мускулами. Грудь — крепкой, с явными очертаниями. Живот — плоским, с едва наметившимися, но реальными кубиками пресса. Каждая мышца, каждая жила под кожей говорила о силе, о мощи, которой просто не могло быть у него ещё несколько дней назад. Это было тело воина. Тело, о котором он мог только мечтать. И оно было его.
— Всё ещё считаешь себя сумасшедшим? — Голос звучал торжествующе, с лёгкой, демонической усмешкой.
Энтони ощутил странное тепло, разливающееся по жилам. Это было не только отражение. Это была власть. Над своим телом. Над своей слабостью. Пугающая, но... опьяняющая.
— Кто ты? — спросил Энтони тихо, не отрывая взгляда от чуждо-прекрасного отражения. Его лицо в зеркале было бледным, с тёмными кругами под глазами, но в глубине этих глаз горел новый огонь — замешательства, страха, но и пробуждающегося принятия.
— Я... — Голос сделал паузу, словно подбирая слова. — Я не знаю. Но я вижу то, что видишь ты. Слышу то, что слышишь ты. Ощущаю каждую твою эмоцию, каждую твою боль, каждый миг твоего страха... и твоей ярости. Мы... связаны.
— Когда ты появился? — голос Энтони был чуть громче, твёрже.
— В тот день, когда ты потерял всё, — ответ прозвучал как эхо из могилы.
