— Чёрт побери, Артур! Вот это боец! — засмеялся он, и в его смехе не было злобы, только уважение к силе. — Всем из Шестого — по кружке лучшего, выдержанного эля Бориса! За мой счёт! За настоящую силу, за честный бой и за то, чтобы в Ольденбурге вы так же громили всех на пути!
Победа стала не концом, а катализатором нового витка веселья, теперь уже объединённого. Годвин и Зирган мерялись силой ещё несколько раз, уже с громким хохотом. Роберт схватил лютню и завёл разудалую мелодию. Томас и Генри пустились в дикую пляску на столе. Артур и Эдгар, обнявшись, о чём-то громко спорили и смеялись. Вальтер, допив свою кружку, благополучно свалился головой на стол и засопел. Оливия наблюдала за этим безумием с редкой улыбкой.
И вдруг она скользнула на скамье ближе к Энтони. Запах крепкого эля, дорогой кожи и чего-то дикого, лесного — ударил ему в ноздри.
— Энтони, — её голос был чуть хрипловатым от выпитого, но неожиданно проникновенным. — А та девчонка… Лекарь. Кирия. — Она наклонилась, её дыхание, тёплое и спиртовое, коснулось его уха. — У вас там… всё серьёзно? — Её игривые, чуть затуманенные глаза смотрели на него с пьяным любопытством. Прежде чем он успел опомниться, её рука легла ему на шею — ладонь тёплая, сильная. Она мягко, но с неумолимой силой притянула его к себе. Шепот обжёг кожу: — Вы уже целовались? А? Признавайся, Кролик!
Энтони окаменел. Не столько от наглого вопроса, сколько от ледяного ужаса, сковавшего спину. Он почувствовал, как по позвоночнику ползёт холодный пот. Он знал этот взгляд. Он знал его по внезапному затишью вокруг их стола, по ощущению тяжести в воздухе. Медленно он поднял глаза.
Годвин стоял в трёх шагах. Его лицо, секунду назад улыбающееся, было теперь каменной маской. Глаза смотрели на руку сестры, лежащую на шее Энтони, с немым, животным ужасом и ревностью. В этом взгляде не было мысли, только чистая, первобытная ярость.
— Эм… я… я возьму ещё эля! Пойду, принесу! — выпалил Энтони, дергаясь, как ошпаренный. Он вырвался из-под руки Оливии и ринулся к стойке.
— Конечно, Кролик! Беги, беги! — ехидно, но без злобы крикнула ему вслед Оливия.
— Кружку эля! Самого крепкого! Срочно! — голос Энтони дрожал.
— Без проблем, дружище! На, держи крепче. — Борис невозмутимо протянул ему кружку. — Видок у тебя, будто самого призрака в подштанниках увидел. Выпей, полегчает.
Энтони схватил кружку, делая глубокий, обжигающий глоток. Он обернулся, прислонившись спиной к стойке, и обвёл взглядом зал. Хаос. Музыка Роберта. Безумная пляска Томаса и Генри. Крики. Смех. Дым. Годвин, уже отошедший, снова улыбался и говорил что-то Зиргану. Артур и Эдгар пели хриплым хором. Вальтер мирно посапывал.
Энтони видел. Видел этих людей — таких разных, таких нелепых, таких своих. Он видел их грубую силу, их изворотливый ум, их спящую мудрость, их неукротимый дух, их опасное очарование. Он видел их слабости и их верность. Он чувствовал тепло от камина, запах эля и пота, гул голосов — и это тепло, этот гул, эта жизнь проникали внутрь, заполняя ту пустоту, что осталась от пепла родного дома. В этом шумном, пропахшем пивом и дымом зале, среди этих грубых, верных сердец, Энтони вдруг с абсолютной ясностью понял, что он счастлив. По-настоящему. И что он дома. Здесь. С ними. Он поднял тяжёлую кружку в немом, сокровенном тосте — за этот свой новый, безумный, драгоценный дом. За Шестой Отряд.
Поселение Ольденбург встретило их тишиной, нарушаемой лишь шепотом ветра в кронах вековых дубов и пением птиц. Эта деревушка, затерянная среди холмов, поросших густым лесом, казалась вырезанной из старой сказки. Деревянные дома с резными ставнями, выкрашенными в нежные голубые и зелёные тона, утопали в зелени палисадников, где буйно цвели полевые цветы. Воздух был прозрачным и сладким — пахло свежескошенной травой, дымом из печных труб и жареной на углях рыбы. Босоногая ребятня с ногами, вымазанными в прохладной грязи, носилась между низкими плетнями; их смех разбивался о стены аккуратных, почерневших от времени срубов. Свежевымытые ставни пахли сырой древесиной и едва слышно поскрипывали на лёгком ветру. Птицы, не ведая о человеческих заботах, выводили бесконечные, переливчатые трели, подкрепляя иллюзию нерушимого мира и покоя.
В одном из зелёных двориков, где трава была особенно густой и изумрудной, резвилась маленькая девочка. Её звонкий, как колокольчик, смех разносился вокруг, пока она пыталась догнать упитанного щенка, неуклюже уворачивающегося от неё. Простое платьице из грубоватой ткани уже успело покрыться зелёными разводами и бурыми пятнами земли, но это нисколько не умаляло её радости. Энтони замер, его взгляд зацепился за эту сцену. Искренний, безудержный восторг малышки пронзил его как стрела, пробудив давно уснувшие воспоминания. Перед ним всплыл призрак его собственной деревни, такой же маленькой, затерянной. Сердце сжалось тупой, ноющей болью — болью потери, по ушедшему детству, по чему-то безвозвратно утраченному.
«Как давно я там не был…» — пронеслось в его голове, и эта простая мысль мгновенно развернула целый свиток образов. Теплые доски крыльца родного дома, прогретые за день солнцем. Багровые угли в очаге, трещащие под вечер, мамины сказки, звучавшие в полумраке — и хлеб… Ни в столице, ни в Академии не было ничего подобного тому душистому, с хрустящей корочкой и нежнейшим мякишем караваю, который умел печь старый Горан, деревенский пекарь с руками, вечно в муке.
— Правда, здесь хорошо? — голос Артура, неожиданно мягкий, вывел его из горестных воспоминаний. Командир стоял рядом, наблюдая за игрой девочки; его обычно строгие черты лица были расслаблены, в уголках глаз легли тёплые морщинки. — Как будто время здесь течёт медленнее. И дышится… иначе.
Энтони лишь кивнул, не в силах вымолвить слово. Согласие было не только в жесте, но и во всём его существе, в этом внезапном приливе щемящей нежности к этому месту.
— Люди здесь… они другие, — продолжил Артур, его взгляд скользнул по аккуратным домикам, по женщине, выбивавшей половик на перекладине. — Они ценят то малое, что у них есть. Их счастье — простое. Искреннее. Им не нужно больше, чем этот день, этот хлеб, этот смех ребёнка… — Он вздохнул, и в его голосе появилась лёгкая, почти неуловимая нотка грусти. — Но хватит любоваться. Пора идти. Нас ждёт старейшина.
Дорога привела их к одному из самых старых домов на краю деревни. Время и стихии не пощадили его: брёвна потемнели до черноты, крыша местами просела. Калитка, давно выцветшая под солнцем и выщербленная ветрами, лишь тихо, жалобно вздохнула, когда Артур осторожно прикоснулся к ней. Дверь скрипнула, и на пороге появился пожилой мужчина. Его шаг был медленным, осторожным, но каждая морщина на его лице, каждая складка на выцветшей рубахе, казалось, хранила историю деревни. Седые волосы, кожа цвета старого пергамента, худощавое, но ещё крепкое тело. Но глаза… Глаза были молодыми, проницательными, оценивающими. Они скользнули по Артуру и остановились на Энтони, изучая его с ног до головы, будто видя не только форму стража, но и его душу, его сомнения, его неопытность.
— Рад видеть вас снова в Ольденбурге, Артур, — проговорил старик. Голос его был глуховат, словно подёрнут дымкой, но интонация — тёплая, искренняя. На его губах дрогнула едва заметная улыбка, осветив на мгновение суровое лицо, словно он увидел не просто стражей, а долгожданную, пусть и небольшую, надежду.
Разговор был кратким. Артур представил Энтони, сообщил о прибытии шестнадцати стражей для усиления охраны — новость, которую старейшина встретил сдержанным, но явным облегчением. Вскоре они уже шагали по деревенским улочкам, патрулируя на первый взгляд спокойный Ольденбург.
— Один из самых тихих уголков королевства, — начал Артур, его взгляд профессионально скользил по тенистым переулкам, заглядывая за углы, оценивая линии обзора. — Народу мало, жители мирные. Из всех происшествий за последний год — пара пьяных драк да соседская ссора из-за козы. — В его голосе прозвучала лёгкая, снисходительная насмешка человека, видавшего куда более серьёзные безобразия.
День пролетел незаметно, наполненный рутиной патрулирования, знакомством с жителями, проверкой укреплений на окраинах. Не успел Энтони осознать плавность течения деревенского времени, как небесную синеву сменил глубокий бархат ночи, усыпанный мириадами холодных, мерцающих звёзд. Улицы, освещённые редкими тусклыми масляными лампами, всё ещё дышали жизнью, но уже иной, ночной. Влюблённые парочки шептались в тени дубов, их шёпот смешивался с шелестом листьев. Усталые работяги с тяжёлыми шагами брели домой, их плечи отвисли под гнётом дневных трудов. Весёлые подвыпившие мужики оживляли тишину громкими шутками и песнями. Деревня превратилась в живой, пульсирующий организм, в сцену из какой-то странной, полуреальной пьесы. А над всем этим безмолвным великолепием властвовали звёзды, напоминая о бесконечности и равнодушии вселенной ко всем человеческим делам.
— Знаешь, я люблю такие ночи, — тихо произнёс Артур, запрокинув голову и глядя на звёздное полотно. Он глубоко вдохнул, будто впитывая саму суть этого покоя. — Здесь… за стенами Рамфорда… ты перестаёшь бежать. Перестаёшь бояться завтрашнего дня. Ты просто… есть. Чувствуешь этот момент. Вечность в одном вдохе.
Энтони снова кивнул, на сей раз с пониманием. Спокойствие Ольденбурга проникало и в него, смывая накопившуюся тревогу.
— Ты быстро освоился в отряде, — неожиданно перевёл разговор Артур, бросив на Энтони взгляд.
— Да, — признался Энтони, немного смутившись. — Хотя я не ожидал… что меня так радушно примут. Но… Годвин. Он иногда… пугает меня. Взгляд у него такой…
Тёплый, искренний смех вырвался из груди Артура, нарушая ночную тишину.
— Годвин? — Он улыбнулся, качая головой. — Да, он может выглядеть грозно. Но страшен он только в одном случае — если дело касается Оливии, его сестры. — Артур помолчал, его улыбка потухла, лицо стало серьёзным. — Они рано осиротели. Годвин поднял её на ноги, будучи почти ребёнком сам. До сих пор заботится о ней, как отец. Суровый, но… преданный до мозга костей. У каждого из нас своя история. — Он взглянул на звёзды, его голос стал тише, задумчивее. — Роберт, Томас и Генри… они выросли в приюте. Никто не знает, кто их родители. Может, и вправду они братья по крови, — с усмешкой добавил он. — Еды вечно не хватало. Вот и промышляли воровством. Роберт отвлекал толпу песнями и плясками, а Томас с Генри чистили карманы зевак. Пока их не поймал сам Адам Вэйн. Но вместо темницы… он предложил им шанс — шанс стать кем-то. Вальтер… — Артур слегка опустил голову, и в его голосе прозвучало давнее, глухое недовольство. — Пятый сын в семье. Их ферма была небольшой, земли — мало, а половину урожая по закону приходилось отдавать барону. Денег едва хватало, чтобы не умереть с голоду. Всё свободное время Вальтер пропадал в лесу, изучал травы, их свойства. В двенадцать лет он осмелился смешать листья ядовитого паслёна с корнем валерианы. Все подняли его на смех, считали безумцем. Но оказалось — смесь утоляла боль лучше любого знахарского зелья. Слух дошёл до Академии. И ему предложили службу. Он согласился — не ради славы, а чтобы жалованьем помочь своей семье выжить. — Артур замолчал, дав словам повиснуть в ночном воздухе.
— Ты ведь тоже из деревни? — осторожно поинтересовался Энтони.
— Да, — ответил Артур. — Деревня Камнегорье, на самой границе королевства. Такая же глушь, как и эта. Народ… сплочённый. Друг за друга горой. Но земля каменистая, урожаи скудные. А до столицы — месяц пути по опасным лесным тропам. Купцы объезжают стороной. Голод… частый гость. Вот и пришлось надеть мундир. Чтобы хоть как-то помочь своим.
До Энтони доходили слухи: почти всё жалованье Артура уходило на родину.
— Понимаешь, Энтони, — начал Артур тихо, почти с жалостью, — в Академию не идут те, у кого всё есть. Не поступают сыновья лордов, просыпающиеся на шёлковых простынях. Нет. Такие люди проходят мимо наших стен. Зачем им? Их мир устроен, они уверены, что он вращается вокруг их воли. Им не нужно ничего доказывать. Ни себе. Ни другим.
Артур замолчал. Его взгляд ушёл куда-то вдаль, за пределы деревни, за пределы ночи.
— Здесь служат те, кто цепляется за жизнь, как за соломинку, — продолжил он. Голос его стал чуть громче, твёрже, обнажая ту внутреннюю сталь, что скрывалась под спокойствием. — Те, кто смотрит на каждый день, как на последний шанс. Не ради власти. Не ради богатства. Даже не ради славы. А ради того, чтобы просто… выжить. Чтобы увидеть завтрашний рассвет. Поверь, Энтони, мы приходим сюда не потому, что жаждем превосходства. Мы приходим, потому что знаем — без этого шанса, без этой кольчуги и меча, жизнь сомнёт нас, как ветер травинку. Поглотит без следа.
Артур посмотрел на Энтони, пытаясь прочесть в его чертах отклик. На лице юноши застыла смесь потрясения и глубокого, зарождающегося уважения.
— Здесь все голодные, понимаешь? Не всегда в прямом смысле — хотя и такое бывало. Но голодные по будущему. По надежде. Каждый из нас стоял на краю той пропасти, где кусок хлеба — роскошь, а тёплый очаг — несбыточная мечта. Нас привела сюда не мечта, Энтони. Нас привела боль. Боль потерь. Боль унижений. Боль безысходности.
Его взгляд потемнел, наполнившись яростью, направленной на ту несправедливую жизнь, которую он оставил за стенами Академии.
— Все мы здесь из одного теста. Нищие духом и телом. Сломленные судьбой. Оставленные на произвол. Те, кого жизнь выплюнула за борт, как ненужный мусор, — в его словах звучала голая, отчаянная правда. — Академия… это не просто служба. Это спасательный круг. Единственный шанс не сгинуть бесследно.
Его руки непроизвольно сжались в кулаки.
— Запомни, Энтони, — сказал он теперь совсем тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало, как молот. — Все мы здесь знаем цену голоду. Знаем вкус отчаяния. Знаем, каково это — бороться за каждую крошку, за каждый глоток воздуха. Настоящие воины, те, кто выстоит в любой буре, ковались не в залах Академии, а в горниле этой борьбы. Мы пришли сюда не потому, что были сильны. Мы пришли, потому что иного выхода не было. Иного пути к жизни. Поэтому… — он повернулся к Энтони, и в его глазах вспыхнул огонь решимости, — никогда не сдавайся. Даже когда земля уходит из-под ног. Даже когда кажется, что сил бороться больше нет. И когда я стану командиром Королевских Рыцарей… — голос Артура окреп, в нём зазвучала непоколебимая уверенность, — …я обеспечу охраняемые караваны с провизией. В Камнегорье. Во все отдалённые деревни, вроде этой. Вроде твоей. Вот увидишь, Энтони, я им стану. Обязательно. И ты будешь в моём отряде. Главное — не теряй веры. Ни в себя. Ни в то, что справедливость возможна.
Артур закинул руки за голову, снова глядя в бескрайнее звёздное небо. На его губах играла лёгкая, но твёрдая улыбка человека, видящего цель. Он шагал уверенно, впитывая ночной покой.
Энтони почувствовал неожиданный прилив тепла. Радость, что он встретил этого человека. Благодарность, что может назвать его другом.
— Расскажи мне про свою деревню, — с тёплой улыбкой обратился к нему Артур. — Наверняка ты уже скучаешь по ней? По людям…
Весь оставшийся путь патрулирования Энтони рассказывал.
Победа стала не концом, а катализатором нового витка веселья, теперь уже объединённого. Годвин и Зирган мерялись силой ещё несколько раз, уже с громким хохотом. Роберт схватил лютню и завёл разудалую мелодию. Томас и Генри пустились в дикую пляску на столе. Артур и Эдгар, обнявшись, о чём-то громко спорили и смеялись. Вальтер, допив свою кружку, благополучно свалился головой на стол и засопел. Оливия наблюдала за этим безумием с редкой улыбкой.
И вдруг она скользнула на скамье ближе к Энтони. Запах крепкого эля, дорогой кожи и чего-то дикого, лесного — ударил ему в ноздри.
— Энтони, — её голос был чуть хрипловатым от выпитого, но неожиданно проникновенным. — А та девчонка… Лекарь. Кирия. — Она наклонилась, её дыхание, тёплое и спиртовое, коснулось его уха. — У вас там… всё серьёзно? — Её игривые, чуть затуманенные глаза смотрели на него с пьяным любопытством. Прежде чем он успел опомниться, её рука легла ему на шею — ладонь тёплая, сильная. Она мягко, но с неумолимой силой притянула его к себе. Шепот обжёг кожу: — Вы уже целовались? А? Признавайся, Кролик!
Энтони окаменел. Не столько от наглого вопроса, сколько от ледяного ужаса, сковавшего спину. Он почувствовал, как по позвоночнику ползёт холодный пот. Он знал этот взгляд. Он знал его по внезапному затишью вокруг их стола, по ощущению тяжести в воздухе. Медленно он поднял глаза.
Годвин стоял в трёх шагах. Его лицо, секунду назад улыбающееся, было теперь каменной маской. Глаза смотрели на руку сестры, лежащую на шее Энтони, с немым, животным ужасом и ревностью. В этом взгляде не было мысли, только чистая, первобытная ярость.
— Эм… я… я возьму ещё эля! Пойду, принесу! — выпалил Энтони, дергаясь, как ошпаренный. Он вырвался из-под руки Оливии и ринулся к стойке.
— Конечно, Кролик! Беги, беги! — ехидно, но без злобы крикнула ему вслед Оливия.
— Кружку эля! Самого крепкого! Срочно! — голос Энтони дрожал.
— Без проблем, дружище! На, держи крепче. — Борис невозмутимо протянул ему кружку. — Видок у тебя, будто самого призрака в подштанниках увидел. Выпей, полегчает.
Энтони схватил кружку, делая глубокий, обжигающий глоток. Он обернулся, прислонившись спиной к стойке, и обвёл взглядом зал. Хаос. Музыка Роберта. Безумная пляска Томаса и Генри. Крики. Смех. Дым. Годвин, уже отошедший, снова улыбался и говорил что-то Зиргану. Артур и Эдгар пели хриплым хором. Вальтер мирно посапывал.
Энтони видел. Видел этих людей — таких разных, таких нелепых, таких своих. Он видел их грубую силу, их изворотливый ум, их спящую мудрость, их неукротимый дух, их опасное очарование. Он видел их слабости и их верность. Он чувствовал тепло от камина, запах эля и пота, гул голосов — и это тепло, этот гул, эта жизнь проникали внутрь, заполняя ту пустоту, что осталась от пепла родного дома. В этом шумном, пропахшем пивом и дымом зале, среди этих грубых, верных сердец, Энтони вдруг с абсолютной ясностью понял, что он счастлив. По-настоящему. И что он дома. Здесь. С ними. Он поднял тяжёлую кружку в немом, сокровенном тосте — за этот свой новый, безумный, драгоценный дом. За Шестой Отряд.
Глава 8. Тьма внутри
Поселение Ольденбург встретило их тишиной, нарушаемой лишь шепотом ветра в кронах вековых дубов и пением птиц. Эта деревушка, затерянная среди холмов, поросших густым лесом, казалась вырезанной из старой сказки. Деревянные дома с резными ставнями, выкрашенными в нежные голубые и зелёные тона, утопали в зелени палисадников, где буйно цвели полевые цветы. Воздух был прозрачным и сладким — пахло свежескошенной травой, дымом из печных труб и жареной на углях рыбы. Босоногая ребятня с ногами, вымазанными в прохладной грязи, носилась между низкими плетнями; их смех разбивался о стены аккуратных, почерневших от времени срубов. Свежевымытые ставни пахли сырой древесиной и едва слышно поскрипывали на лёгком ветру. Птицы, не ведая о человеческих заботах, выводили бесконечные, переливчатые трели, подкрепляя иллюзию нерушимого мира и покоя.
В одном из зелёных двориков, где трава была особенно густой и изумрудной, резвилась маленькая девочка. Её звонкий, как колокольчик, смех разносился вокруг, пока она пыталась догнать упитанного щенка, неуклюже уворачивающегося от неё. Простое платьице из грубоватой ткани уже успело покрыться зелёными разводами и бурыми пятнами земли, но это нисколько не умаляло её радости. Энтони замер, его взгляд зацепился за эту сцену. Искренний, безудержный восторг малышки пронзил его как стрела, пробудив давно уснувшие воспоминания. Перед ним всплыл призрак его собственной деревни, такой же маленькой, затерянной. Сердце сжалось тупой, ноющей болью — болью потери, по ушедшему детству, по чему-то безвозвратно утраченному.
«Как давно я там не был…» — пронеслось в его голове, и эта простая мысль мгновенно развернула целый свиток образов. Теплые доски крыльца родного дома, прогретые за день солнцем. Багровые угли в очаге, трещащие под вечер, мамины сказки, звучавшие в полумраке — и хлеб… Ни в столице, ни в Академии не было ничего подобного тому душистому, с хрустящей корочкой и нежнейшим мякишем караваю, который умел печь старый Горан, деревенский пекарь с руками, вечно в муке.
— Правда, здесь хорошо? — голос Артура, неожиданно мягкий, вывел его из горестных воспоминаний. Командир стоял рядом, наблюдая за игрой девочки; его обычно строгие черты лица были расслаблены, в уголках глаз легли тёплые морщинки. — Как будто время здесь течёт медленнее. И дышится… иначе.
Энтони лишь кивнул, не в силах вымолвить слово. Согласие было не только в жесте, но и во всём его существе, в этом внезапном приливе щемящей нежности к этому месту.
— Люди здесь… они другие, — продолжил Артур, его взгляд скользнул по аккуратным домикам, по женщине, выбивавшей половик на перекладине. — Они ценят то малое, что у них есть. Их счастье — простое. Искреннее. Им не нужно больше, чем этот день, этот хлеб, этот смех ребёнка… — Он вздохнул, и в его голосе появилась лёгкая, почти неуловимая нотка грусти. — Но хватит любоваться. Пора идти. Нас ждёт старейшина.
Дорога привела их к одному из самых старых домов на краю деревни. Время и стихии не пощадили его: брёвна потемнели до черноты, крыша местами просела. Калитка, давно выцветшая под солнцем и выщербленная ветрами, лишь тихо, жалобно вздохнула, когда Артур осторожно прикоснулся к ней. Дверь скрипнула, и на пороге появился пожилой мужчина. Его шаг был медленным, осторожным, но каждая морщина на его лице, каждая складка на выцветшей рубахе, казалось, хранила историю деревни. Седые волосы, кожа цвета старого пергамента, худощавое, но ещё крепкое тело. Но глаза… Глаза были молодыми, проницательными, оценивающими. Они скользнули по Артуру и остановились на Энтони, изучая его с ног до головы, будто видя не только форму стража, но и его душу, его сомнения, его неопытность.
— Рад видеть вас снова в Ольденбурге, Артур, — проговорил старик. Голос его был глуховат, словно подёрнут дымкой, но интонация — тёплая, искренняя. На его губах дрогнула едва заметная улыбка, осветив на мгновение суровое лицо, словно он увидел не просто стражей, а долгожданную, пусть и небольшую, надежду.
Разговор был кратким. Артур представил Энтони, сообщил о прибытии шестнадцати стражей для усиления охраны — новость, которую старейшина встретил сдержанным, но явным облегчением. Вскоре они уже шагали по деревенским улочкам, патрулируя на первый взгляд спокойный Ольденбург.
— Один из самых тихих уголков королевства, — начал Артур, его взгляд профессионально скользил по тенистым переулкам, заглядывая за углы, оценивая линии обзора. — Народу мало, жители мирные. Из всех происшествий за последний год — пара пьяных драк да соседская ссора из-за козы. — В его голосе прозвучала лёгкая, снисходительная насмешка человека, видавшего куда более серьёзные безобразия.
День пролетел незаметно, наполненный рутиной патрулирования, знакомством с жителями, проверкой укреплений на окраинах. Не успел Энтони осознать плавность течения деревенского времени, как небесную синеву сменил глубокий бархат ночи, усыпанный мириадами холодных, мерцающих звёзд. Улицы, освещённые редкими тусклыми масляными лампами, всё ещё дышали жизнью, но уже иной, ночной. Влюблённые парочки шептались в тени дубов, их шёпот смешивался с шелестом листьев. Усталые работяги с тяжёлыми шагами брели домой, их плечи отвисли под гнётом дневных трудов. Весёлые подвыпившие мужики оживляли тишину громкими шутками и песнями. Деревня превратилась в живой, пульсирующий организм, в сцену из какой-то странной, полуреальной пьесы. А над всем этим безмолвным великолепием властвовали звёзды, напоминая о бесконечности и равнодушии вселенной ко всем человеческим делам.
— Знаешь, я люблю такие ночи, — тихо произнёс Артур, запрокинув голову и глядя на звёздное полотно. Он глубоко вдохнул, будто впитывая саму суть этого покоя. — Здесь… за стенами Рамфорда… ты перестаёшь бежать. Перестаёшь бояться завтрашнего дня. Ты просто… есть. Чувствуешь этот момент. Вечность в одном вдохе.
Энтони снова кивнул, на сей раз с пониманием. Спокойствие Ольденбурга проникало и в него, смывая накопившуюся тревогу.
— Ты быстро освоился в отряде, — неожиданно перевёл разговор Артур, бросив на Энтони взгляд.
— Да, — признался Энтони, немного смутившись. — Хотя я не ожидал… что меня так радушно примут. Но… Годвин. Он иногда… пугает меня. Взгляд у него такой…
Тёплый, искренний смех вырвался из груди Артура, нарушая ночную тишину.
— Годвин? — Он улыбнулся, качая головой. — Да, он может выглядеть грозно. Но страшен он только в одном случае — если дело касается Оливии, его сестры. — Артур помолчал, его улыбка потухла, лицо стало серьёзным. — Они рано осиротели. Годвин поднял её на ноги, будучи почти ребёнком сам. До сих пор заботится о ней, как отец. Суровый, но… преданный до мозга костей. У каждого из нас своя история. — Он взглянул на звёзды, его голос стал тише, задумчивее. — Роберт, Томас и Генри… они выросли в приюте. Никто не знает, кто их родители. Может, и вправду они братья по крови, — с усмешкой добавил он. — Еды вечно не хватало. Вот и промышляли воровством. Роберт отвлекал толпу песнями и плясками, а Томас с Генри чистили карманы зевак. Пока их не поймал сам Адам Вэйн. Но вместо темницы… он предложил им шанс — шанс стать кем-то. Вальтер… — Артур слегка опустил голову, и в его голосе прозвучало давнее, глухое недовольство. — Пятый сын в семье. Их ферма была небольшой, земли — мало, а половину урожая по закону приходилось отдавать барону. Денег едва хватало, чтобы не умереть с голоду. Всё свободное время Вальтер пропадал в лесу, изучал травы, их свойства. В двенадцать лет он осмелился смешать листья ядовитого паслёна с корнем валерианы. Все подняли его на смех, считали безумцем. Но оказалось — смесь утоляла боль лучше любого знахарского зелья. Слух дошёл до Академии. И ему предложили службу. Он согласился — не ради славы, а чтобы жалованьем помочь своей семье выжить. — Артур замолчал, дав словам повиснуть в ночном воздухе.
— Ты ведь тоже из деревни? — осторожно поинтересовался Энтони.
— Да, — ответил Артур. — Деревня Камнегорье, на самой границе королевства. Такая же глушь, как и эта. Народ… сплочённый. Друг за друга горой. Но земля каменистая, урожаи скудные. А до столицы — месяц пути по опасным лесным тропам. Купцы объезжают стороной. Голод… частый гость. Вот и пришлось надеть мундир. Чтобы хоть как-то помочь своим.
До Энтони доходили слухи: почти всё жалованье Артура уходило на родину.
— Понимаешь, Энтони, — начал Артур тихо, почти с жалостью, — в Академию не идут те, у кого всё есть. Не поступают сыновья лордов, просыпающиеся на шёлковых простынях. Нет. Такие люди проходят мимо наших стен. Зачем им? Их мир устроен, они уверены, что он вращается вокруг их воли. Им не нужно ничего доказывать. Ни себе. Ни другим.
Артур замолчал. Его взгляд ушёл куда-то вдаль, за пределы деревни, за пределы ночи.
— Здесь служат те, кто цепляется за жизнь, как за соломинку, — продолжил он. Голос его стал чуть громче, твёрже, обнажая ту внутреннюю сталь, что скрывалась под спокойствием. — Те, кто смотрит на каждый день, как на последний шанс. Не ради власти. Не ради богатства. Даже не ради славы. А ради того, чтобы просто… выжить. Чтобы увидеть завтрашний рассвет. Поверь, Энтони, мы приходим сюда не потому, что жаждем превосходства. Мы приходим, потому что знаем — без этого шанса, без этой кольчуги и меча, жизнь сомнёт нас, как ветер травинку. Поглотит без следа.
Артур посмотрел на Энтони, пытаясь прочесть в его чертах отклик. На лице юноши застыла смесь потрясения и глубокого, зарождающегося уважения.
— Здесь все голодные, понимаешь? Не всегда в прямом смысле — хотя и такое бывало. Но голодные по будущему. По надежде. Каждый из нас стоял на краю той пропасти, где кусок хлеба — роскошь, а тёплый очаг — несбыточная мечта. Нас привела сюда не мечта, Энтони. Нас привела боль. Боль потерь. Боль унижений. Боль безысходности.
Его взгляд потемнел, наполнившись яростью, направленной на ту несправедливую жизнь, которую он оставил за стенами Академии.
— Все мы здесь из одного теста. Нищие духом и телом. Сломленные судьбой. Оставленные на произвол. Те, кого жизнь выплюнула за борт, как ненужный мусор, — в его словах звучала голая, отчаянная правда. — Академия… это не просто служба. Это спасательный круг. Единственный шанс не сгинуть бесследно.
Его руки непроизвольно сжались в кулаки.
— Запомни, Энтони, — сказал он теперь совсем тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало, как молот. — Все мы здесь знаем цену голоду. Знаем вкус отчаяния. Знаем, каково это — бороться за каждую крошку, за каждый глоток воздуха. Настоящие воины, те, кто выстоит в любой буре, ковались не в залах Академии, а в горниле этой борьбы. Мы пришли сюда не потому, что были сильны. Мы пришли, потому что иного выхода не было. Иного пути к жизни. Поэтому… — он повернулся к Энтони, и в его глазах вспыхнул огонь решимости, — никогда не сдавайся. Даже когда земля уходит из-под ног. Даже когда кажется, что сил бороться больше нет. И когда я стану командиром Королевских Рыцарей… — голос Артура окреп, в нём зазвучала непоколебимая уверенность, — …я обеспечу охраняемые караваны с провизией. В Камнегорье. Во все отдалённые деревни, вроде этой. Вроде твоей. Вот увидишь, Энтони, я им стану. Обязательно. И ты будешь в моём отряде. Главное — не теряй веры. Ни в себя. Ни в то, что справедливость возможна.
Артур закинул руки за голову, снова глядя в бескрайнее звёздное небо. На его губах играла лёгкая, но твёрдая улыбка человека, видящего цель. Он шагал уверенно, впитывая ночной покой.
Энтони почувствовал неожиданный прилив тепла. Радость, что он встретил этого человека. Благодарность, что может назвать его другом.
— Расскажи мне про свою деревню, — с тёплой улыбкой обратился к нему Артур. — Наверняка ты уже скучаешь по ней? По людям…
Весь оставшийся путь патрулирования Энтони рассказывал.
