Аня слушала всё это и не верила своим ушам. Тридцатые годы, когда страной правил мудрый великий Сталин! Настоящий генералиссимус! Правитель с большой буквы! Именно так характеризовал его Серёжа.
"Был бы у нас сейчас товарищ Сталин - в стране была бы совсем другая жизнь. При нём порядок был".
Аня тогда соглашалась. Теперь же не знала, что сказать в ответ. Порядок... Разве это порядок, когда хронического туберкулёзника мучают по лагерям не пойми за что, а потом так же не пойми за что расстреливают? Какое зло сотворил Вадбольский для народа советского? Даже в белой армии ведь не служил, в отличие от Загряжского. Его ли вина, что князем родился? А в чём провинился Николай Бруни, что его взяли и расстреляли? И зачем было в справке писать явную неправду? Что такого ужасного сотворила его жена? По своей ли воли несчастная работала на немцев? Отказалась бы она - они б её на месте и убили. А жену Загряжского за что расстреляли, а перед этим ещё и мучили?
Так и не найдя ответа на все эти вопросы, Аня позвонила Серёже. Очень уж не терпелось ей обсудить с ним судьбы несчастных лагерных поэтов и их родных.
- Алло, - парень взял трубку с явной неохотой.
- Привет, Серёжа!
- Ой, Ань, привет!
В трубке слышались звуки музыки и девичий смех.
- Как дела?
- Да нормалёк. У нас тут вечеринка. Ты что-то хотела?
- Да вот, читала стихи поэтов - узников ГУЛАГа. Знаешь, они такие классные! Представляешь, их ни за что посадили и расстреляли! Вот и думаю: разве это справедливо? А их жён...
- Слушай, Ань, ты вроде девушка умная, а такое говоришь! Если расстреляли - значит, было за что. Да, в конце концов, лес рубят - щепки летят. Был бы Сталин слишком мягким - России бы сейчас не было, враги бы её уничтожили только так. Ладно, Анют, пока, а то тут плохо слышно.
- Ладно, пока, - повторила девушка обречённо.
Ей вдруг стало так грустно, что захотелось плакать. Пока она тут лежит с ногой, Серёжа веселится без неё. Такой оторванной от всего мира Аня ещё никогда себя не чувствовала. Казалось, здесь, в больнице время остановилось, а за её стенами кипела жизнь - та, где Ане сейчас нет места. "Неразделённой скуки тьма" наваливалась со всей мощью, как когда-то на тех самых лагерных поэтов.
Неожиданно мобильный телефон запиликал, возвещая о приходе эсэмэски. "О прелесть вскрытого письма!" - как выразился бы Вадбольский. Это от подруги Зины.
"Привет, Ань! Как дела? Не скучаешь?".
"Да вот, читаю стихи и беседую с соседкой об узниках ГУЛАГа".
"Офигеть, какая у тебя тут насыщенная культурная жизнь!".
"Сама удивляюсь".
"А Серёга-то чего? Так и не появился?".
"Не-а, не видно".
"Вот гад!".
"Да ладно, забей! Просто он не любит больницы. Прикинь, каких классных поэтов в лагерях гнобили!".
"Да, жесть!".
Остаток дня девушка читала распечатки со стихами других лагерных поэтов. Ночью ей снилось, будто в палату вошли трое мужчин: один - молодой, в белой рубашке с каким-то странным перстнем на руке, другой в очках, третий - средних лет с бородой, чем-то похожий на русского царя. Первого называли Крошкой Авениром, второго - Андреем Анатольевичем, третий звался отцом Николаем. Все трое читали вслух стихи Даниила Жуковского и Владимира Кемецкого - поэтов, расстрелянных в тридцать восьмом году.
С Серёжей Аня увиделась на следующий день после того, как её выписали из больницы. Увидев его на пороге с бутылкой вина и коробкой "Ассорти", девушка впервые за всю неделю почувствовала себя любимой и желанной.
- Привет, Ань! Как ты?
- Да ничего. Только нога болит.
- Ну, это пройдёт. Слушай, я так по тебе соскучился! Ты даже не представляешь, как!
- Я тоже по тебе очень скучала. Но ты так ни разу и не пришёл.
- Ань, ну, ты же знаешь - я эти больницы не перевариваю на дух.
- Знаю.
- Ну, ты на меня не обижаешься?
- Нет, не обижаюсь.
- Вот и хорошо! Ты такая умница!
Больше слов не потребовалось - парень и девушка тут же кинулись друг другу в объятия. Ноги сами собой понесли их в спальню. Брюки, рубашка, домашний халат - вся одежда, ставшая вдруг ненужной и лишней, полетела в разные стороны. Пружины кровати заскрипели от неожиданности, когда на них обрушились два обнажённых тела. Как долго они ждали этого момента!
Но что-то в этот раз было не так. Аня даже не могла понять, что именно. Обычно секс с любимым заканчивался ощущением неземного счастья. Но сейчас девушка отчего-то не чувствовала себя счастливейшей из смертных. В голове назойливой мухой жужжала непрошеная мысль: "А любит ли меня Серёжа?". "Конечно, любит", - отвечала Аня самой себе. Но как-то неуверенно звучал этот ответ.
- Нормально! - говорила Зина на следующий день, когда зашла к Ане в гости. - Как спать - так пожалуйста, а как в больницу зайти - не дождёшься!
- Ой, Зиг, ладно тебе придираться! Просто у всех любовь проявляется по-разному.
- Ну, не знаю насчёт по-разному. Вот мой Костя, когда я лежала с внематочной...
- Зато вы с Костей, бывает, ссоритесь. А мы с Серёжей не поссорились ни разу.
- Потому и не ссоритесь, что ты с ним всегда соглашаешься. А попробуй скажи ему слово против. Ещё я больше чем уверена, что пока ты лежала в больнице, твой Серёжа вовсю развлекался.
- Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что налево ходил?
- Знаешь, не удивлюсь.
- Да ну тебя! Скажешь тоже! Я вот думаю: послезавтра предки с Кипра приезжают, как я им скажу, что мне сделали операцию?
- Так ведь уже сделали - и всё нормально. Кстати, я тут тебе принесла кой-чего из продуктов. А то твой Серёжа, видимо, не додумался.
- Так я его и не просила. Спасибо тебе, Зин! Ты просто класс?
- Не за что. Если ещё чего понадобится - звони, не стесняйся. Сейчас, кстати, посуду помою.
- Да не надо, Зин, я сама смогу. Надо же мне, в конце концов, понемногу ходить.
Однако подруга оказалась непреклонной. Через несколько минут свидетели дружеского чаепития стояли возле раковины, вымытые до блеска.
А Серёжа вчера даже не подумал помыть посуду. Когда Зина, попрощавшись, ушла, мысли о любимом снова полезли в голову девушки. Тут же как противоположность вспомнился муж подруги. Когда Зину оперировали, Костя сидел в больничном коридоре. Он же был с ней в тот момент, когда она отошла от наркоза. А потом он приходил в больницу каждый день, подолгу с ней общался, утешал её - Зина ведь так хотела ребёнка! Почему же Серёжа?..
"Да что же это я? - одёрнула Аня сама себя. - Обижаюсь как школьница. Пора уже смотреть на жизнь более реалистично".
Серёжа позвонил тем же вечером. Голос его был до крайности возмущённый:
- Нет, ты прикинь, что эти грантоеды госдеповские устраивают! Совсем охренели! Прямо в центральной библиотеке!
- Какие ещё грантоеды? - удивилась Аня. - Что происходит?
- Да эти, из историко-просветительского общества. Антисталинисты эти! Мало того, что обсирают нашу историю, они ещё и детей развращают!
Из Серёжиного сбивчивого рассказа Аня узнала, что "эти из историко-просветительского общества" занимаются увековечением памяти жертв политических репрессий советского периода. И детей они развращают тем, что устраивают конкурсы школьных работ по истории: о родном крае, об истории семей, о репрессиях, и о том, какой дорогой ценой досталась народу Великая Победа. А после награждают победителей - авторов лучших работ. И вот такая церемония должна состояться завтра в центральной библиотеке Смоленска.
- Ну, ничего, мы им устроим праздник! Мы, истинные патриоты, такого не потерпим! Значит, встречаемся завтра у кинотеатра "Октябрь". Не забудь захватить с собой зелёнку.
- Зелёнку? Зачем?
- Ну, как зачем? Чтобы облить этих пиндосских прихлебателей.
- Кого-кого?
- Этих так называемых историков. И детишек этих - проституток малолетних, которые участвуют в этом шабаше. Готовься, завтра мы им покажем, как под америкосов ложиться!
- Нет, Серёж, - возразила Аня. - Я никуда не пойду. Во-первых, у меня ещё нога болит. А во-вторых, не понимаю, что плохого сделали эти люди? Это ж хорошо, что дети нашей историей интересуются.
- Для этого есть нормальные учебники. А эти прихвостни госдеповские только и делают, что говорят плохо о Сталине - кого при нём выслали, кого расстреляли. Если расстреляли - так нужно было!
- Кому было нужно? - не выдержала Аня.
- Родине, - ответил Серёжа.
- Знаешь, я не думаю, что если бы Вадбольского не репрессировали, Родине от этого было бы так уж плохо.
- Какого ещё Вадбольского?
Аня принялась взахлёб рассказывать о поэзии Крошки Авенира, как его за непосредственное восприятие жизни называли в пажеском корпусе, о его нелёгкой судьбе.
- Не, я не понял! - голос Сергей сорвался на крик. - Тебе что, какой-то вшивый поэт дороже всей страны? Дороже великого Сталина?
- Он лучше Сталина! Хотя бы потому, что не сделал людям зла.
- Слушай, да ты либо дура набитая, либо такая же шлюха госдеповская, как и они! Пошла ты на хрен! Таких, как ты, надо к стенке ставить!
Следом в трубке послышались гудки. С минуту девушка стояла, не в силах поверить в произошедшее. Почему Серёжа так поступил? За что желает ей быть расстрелянной? Даже песню, игравшую на кухне по радио, она услышала не сразу:
"Прощай, иди своей дорогой,
Грустить не буду, так и знай!
Ты только прошлого не трогай
Да лихом зря не вспоминай!
Дела нет мне до такого, до речистого...
Был бы сахарный, медовый, аметистовый,
Да в душе пожара нет, потухло зарево! Эх!
Пой, звени, моя гитара, разговаривай!".
- Да, вот тебе медовый, аметистовый! - думала девушка вслух.
Ей вдруг пришла в голову чёткая мысль, которую прежде она столько раз гнала от себя подальше: никогда Серёжа не любил её по-настоящему. Понапрасну были все мечтания девичьи! Только секс ему и был нужен! Ну, ещё политическая лояльность, может быть.
Политическая лояльность... В мозгу девушки отчётливо проявлялись строки из стиха Бруни:
"Пусть нам свободы не вернуть,
Пусть мы бессильны и бесправны,
Но наш далёкий трудный путь
Постигнет прозорливый правнук".
"Простите нас, Николай Александрович, правнуков своих безмозглых! - подумала Аня. - Слишком хорошего Вы были о нас мнения".
Однако в сердце теплилась надежда: может, люди всё-таки сумеют вовремя остановиться и не дать превратить страну в новый ГУЛАГ.
Подумав так, девушка включила компьютер и набрала в Гугле центральную библиотеку. Если историко-просветительское общество, о котором говорил Серёжа, и вправду занимается сохранением исторической памяти о репрессированных, может, она смогла бы как-то помочь, стать его частью? Даже если бывший парень обольёт её зелёнкой.
ПОЭТ С БОЛЬШОЙ БУКВЫ
- Держись, Стёпка! Ты герой! - крикнула я, прежде чем покинуть зал суда, помахав ему на прощание рукой.
- Спасибо, Мила! - крикнул Степан.
Однако помахать мне не смог, ибо обе его руки были в наручниках. Зато улыбнулся мне своей очаровательной улыбкой. Что за дурацкая привычка у моего фейсбучного дружка - улыбаться, когда ситуация к этому не располагает от слова совсем! Когда его на митинге на моих глазах заталкивали в автозак, он улыбался. Когда его в наручниках привели в этом зал, и судья Минаев, чтоб его черти побрали, бубнил о его "грехах смертных" - улыбался и посмеивался. И теперь, когда его приговорили к четырём годам лишения свободы - опять улыбается. Вот и пойми этих диссидентов и гражданских активистов!
В коридоре вовсю кричали: "Свободу Степану Кошкину!". Те же самые слова я услышала во дворе перед зданием суда. В другое время я бы, пожалуй, задержалась, чтобы покричать вместе с ними, но сегодня я торопилась. Шутка ли - сам Кубряков-Победоносцев придёт в библиотеку презентовать свой новый сборник! Прости, Степан, ты мне друг, но не каждый день я имею возможность наслаждаться обществом такого поэта, как он.
Юрий Кубряков-Победоносцев стал моим кумиром почти сразу, как вышел его первый сборник. Собственно, по-настоящему он Кубряков, Победоносцев - это его литературный псевдоним. Но, согласитесь, так звучит гораздо красивее, чем просто Кубряков. Лишь только я прочла первый строки его стихотворений, как влюбилась в них без памяти. В эти возвышенные стихи о Любви, Доброте, Справедливости. В каждом слове, в каждой букве мне открывалось всё самое прекрасное, что только может быть в мире. А с каким нетерпением я всегда ждала новых его творений, каждое из которых было совершеннее предыдущего! Пожалуй, если бы меня приговаривали к смертной казни, я бы в качестве последнего желания попросила дать мне почитать стихи Кубрякова-Победоносцева. И на плахе или на гильотине умерла бы, декламируя эти чудесные строки.
Наслаждаясь этими великолепными в высшей степени стихами, я не могла не полюбить и самого автора. Нет, не той романтической любовью, которой грешат многие барышни. Это гораздо больше, чем любовь к мужчине. Это любовь к Творцу, к самому Искусству, когда высшее счастье видишь не в том, чтобы предмет любви был рядом и держал тебя за руку, а в том, что каждое слово, сказанное, а вернее написанное этим благороднейшим человеком воспринимается как божественное откровение, и ты, становясь читателем, соприкасаешься с ним. А в том, что Юрий Петрович человек благородный, я не сомневалась ни минуты. Ну, не может злой человек так замечательно писать о природе и о людях. Чтобы так тонко это прочувствовать, нужно иметь поистине возвышенную душу. И эта возвышенная душа каждое утро смотрела на меня из его глаз - с распечатанного постера, что я повесила дома в своей комнате. Надо ли говорить, что всю его биографию я заучила назубок?
Пройдя несколько кварталов, я спустилась в метро. Пара станций - и вот я уже в библиотеке. Народу собрался полный зал. В центре стоял стол с бутылкой воды и стаканом. И с новой книгой, манящей читателя своей солнечной обложкой. Такие же книги лежали на столиках, расставленных вдоль левой стены зала. Народ толпился около них, брал книги, открывал, рассматривал, чтобы потом отдать двести рублей сидящим за столиками женщинам и забрать книгу с собой. Я тоже выложила двухсотку. И вот новая книга Кубрякова-Победоносцева у меня в руках. Да, именно что "солнышко в руках".
Заняв место на одном из расставленных в зале стульев, поближе к столу, я принялась взахлёб читать новоприобретённую книгу. Но только и успела, что прочесть парочку стихотворений, оба из которых тут же были оценены мной как бессмертные шедевры, как вошёл сам виновник торжества. Улыбаясь пришедшим и пожимая руки тем, с кем был знаком, поэт прошёл к столу.
- Добрый вечер! - заговорил он своим прекрасным певучим голосом. - Благодарю всех, кто пришёл сюда. Хочу представить вам свою новую книгу...
Какое же он чудо! И я, простая девчонка, Людмила Иванова, сижу в каком-то метре от Совершенства! Даже не верится, что судьба удостоила меня такой чести - присутствовать при таком великом событии! Мне казалось, я сплю и вижу сон. Словами невозможно было описать то счастье, которое я чувствовала в тот момент.
А как он рассказывал о своей новой книге! Сколько любви и вдохновения было в его словах! Если бы я не купила книгу до презентации, клянусь, я бы тотчас же вскочила с места и кинулась бы покупать её сейчас!
"Был бы у нас сейчас товарищ Сталин - в стране была бы совсем другая жизнь. При нём порядок был".
Аня тогда соглашалась. Теперь же не знала, что сказать в ответ. Порядок... Разве это порядок, когда хронического туберкулёзника мучают по лагерям не пойми за что, а потом так же не пойми за что расстреливают? Какое зло сотворил Вадбольский для народа советского? Даже в белой армии ведь не служил, в отличие от Загряжского. Его ли вина, что князем родился? А в чём провинился Николай Бруни, что его взяли и расстреляли? И зачем было в справке писать явную неправду? Что такого ужасного сотворила его жена? По своей ли воли несчастная работала на немцев? Отказалась бы она - они б её на месте и убили. А жену Загряжского за что расстреляли, а перед этим ещё и мучили?
Так и не найдя ответа на все эти вопросы, Аня позвонила Серёже. Очень уж не терпелось ей обсудить с ним судьбы несчастных лагерных поэтов и их родных.
- Алло, - парень взял трубку с явной неохотой.
- Привет, Серёжа!
- Ой, Ань, привет!
В трубке слышались звуки музыки и девичий смех.
- Как дела?
- Да нормалёк. У нас тут вечеринка. Ты что-то хотела?
- Да вот, читала стихи поэтов - узников ГУЛАГа. Знаешь, они такие классные! Представляешь, их ни за что посадили и расстреляли! Вот и думаю: разве это справедливо? А их жён...
- Слушай, Ань, ты вроде девушка умная, а такое говоришь! Если расстреляли - значит, было за что. Да, в конце концов, лес рубят - щепки летят. Был бы Сталин слишком мягким - России бы сейчас не было, враги бы её уничтожили только так. Ладно, Анют, пока, а то тут плохо слышно.
- Ладно, пока, - повторила девушка обречённо.
Ей вдруг стало так грустно, что захотелось плакать. Пока она тут лежит с ногой, Серёжа веселится без неё. Такой оторванной от всего мира Аня ещё никогда себя не чувствовала. Казалось, здесь, в больнице время остановилось, а за её стенами кипела жизнь - та, где Ане сейчас нет места. "Неразделённой скуки тьма" наваливалась со всей мощью, как когда-то на тех самых лагерных поэтов.
Неожиданно мобильный телефон запиликал, возвещая о приходе эсэмэски. "О прелесть вскрытого письма!" - как выразился бы Вадбольский. Это от подруги Зины.
"Привет, Ань! Как дела? Не скучаешь?".
"Да вот, читаю стихи и беседую с соседкой об узниках ГУЛАГа".
"Офигеть, какая у тебя тут насыщенная культурная жизнь!".
"Сама удивляюсь".
"А Серёга-то чего? Так и не появился?".
"Не-а, не видно".
"Вот гад!".
"Да ладно, забей! Просто он не любит больницы. Прикинь, каких классных поэтов в лагерях гнобили!".
"Да, жесть!".
Остаток дня девушка читала распечатки со стихами других лагерных поэтов. Ночью ей снилось, будто в палату вошли трое мужчин: один - молодой, в белой рубашке с каким-то странным перстнем на руке, другой в очках, третий - средних лет с бородой, чем-то похожий на русского царя. Первого называли Крошкой Авениром, второго - Андреем Анатольевичем, третий звался отцом Николаем. Все трое читали вслух стихи Даниила Жуковского и Владимира Кемецкого - поэтов, расстрелянных в тридцать восьмом году.
***
С Серёжей Аня увиделась на следующий день после того, как её выписали из больницы. Увидев его на пороге с бутылкой вина и коробкой "Ассорти", девушка впервые за всю неделю почувствовала себя любимой и желанной.
- Привет, Ань! Как ты?
- Да ничего. Только нога болит.
- Ну, это пройдёт. Слушай, я так по тебе соскучился! Ты даже не представляешь, как!
- Я тоже по тебе очень скучала. Но ты так ни разу и не пришёл.
- Ань, ну, ты же знаешь - я эти больницы не перевариваю на дух.
- Знаю.
- Ну, ты на меня не обижаешься?
- Нет, не обижаюсь.
- Вот и хорошо! Ты такая умница!
Больше слов не потребовалось - парень и девушка тут же кинулись друг другу в объятия. Ноги сами собой понесли их в спальню. Брюки, рубашка, домашний халат - вся одежда, ставшая вдруг ненужной и лишней, полетела в разные стороны. Пружины кровати заскрипели от неожиданности, когда на них обрушились два обнажённых тела. Как долго они ждали этого момента!
Но что-то в этот раз было не так. Аня даже не могла понять, что именно. Обычно секс с любимым заканчивался ощущением неземного счастья. Но сейчас девушка отчего-то не чувствовала себя счастливейшей из смертных. В голове назойливой мухой жужжала непрошеная мысль: "А любит ли меня Серёжа?". "Конечно, любит", - отвечала Аня самой себе. Но как-то неуверенно звучал этот ответ.
***
- Нормально! - говорила Зина на следующий день, когда зашла к Ане в гости. - Как спать - так пожалуйста, а как в больницу зайти - не дождёшься!
- Ой, Зиг, ладно тебе придираться! Просто у всех любовь проявляется по-разному.
- Ну, не знаю насчёт по-разному. Вот мой Костя, когда я лежала с внематочной...
- Зато вы с Костей, бывает, ссоритесь. А мы с Серёжей не поссорились ни разу.
- Потому и не ссоритесь, что ты с ним всегда соглашаешься. А попробуй скажи ему слово против. Ещё я больше чем уверена, что пока ты лежала в больнице, твой Серёжа вовсю развлекался.
- Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что налево ходил?
- Знаешь, не удивлюсь.
- Да ну тебя! Скажешь тоже! Я вот думаю: послезавтра предки с Кипра приезжают, как я им скажу, что мне сделали операцию?
- Так ведь уже сделали - и всё нормально. Кстати, я тут тебе принесла кой-чего из продуктов. А то твой Серёжа, видимо, не додумался.
- Так я его и не просила. Спасибо тебе, Зин! Ты просто класс?
- Не за что. Если ещё чего понадобится - звони, не стесняйся. Сейчас, кстати, посуду помою.
- Да не надо, Зин, я сама смогу. Надо же мне, в конце концов, понемногу ходить.
Однако подруга оказалась непреклонной. Через несколько минут свидетели дружеского чаепития стояли возле раковины, вымытые до блеска.
А Серёжа вчера даже не подумал помыть посуду. Когда Зина, попрощавшись, ушла, мысли о любимом снова полезли в голову девушки. Тут же как противоположность вспомнился муж подруги. Когда Зину оперировали, Костя сидел в больничном коридоре. Он же был с ней в тот момент, когда она отошла от наркоза. А потом он приходил в больницу каждый день, подолгу с ней общался, утешал её - Зина ведь так хотела ребёнка! Почему же Серёжа?..
"Да что же это я? - одёрнула Аня сама себя. - Обижаюсь как школьница. Пора уже смотреть на жизнь более реалистично".
***
Серёжа позвонил тем же вечером. Голос его был до крайности возмущённый:
- Нет, ты прикинь, что эти грантоеды госдеповские устраивают! Совсем охренели! Прямо в центральной библиотеке!
- Какие ещё грантоеды? - удивилась Аня. - Что происходит?
- Да эти, из историко-просветительского общества. Антисталинисты эти! Мало того, что обсирают нашу историю, они ещё и детей развращают!
Из Серёжиного сбивчивого рассказа Аня узнала, что "эти из историко-просветительского общества" занимаются увековечением памяти жертв политических репрессий советского периода. И детей они развращают тем, что устраивают конкурсы школьных работ по истории: о родном крае, об истории семей, о репрессиях, и о том, какой дорогой ценой досталась народу Великая Победа. А после награждают победителей - авторов лучших работ. И вот такая церемония должна состояться завтра в центральной библиотеке Смоленска.
- Ну, ничего, мы им устроим праздник! Мы, истинные патриоты, такого не потерпим! Значит, встречаемся завтра у кинотеатра "Октябрь". Не забудь захватить с собой зелёнку.
- Зелёнку? Зачем?
- Ну, как зачем? Чтобы облить этих пиндосских прихлебателей.
- Кого-кого?
- Этих так называемых историков. И детишек этих - проституток малолетних, которые участвуют в этом шабаше. Готовься, завтра мы им покажем, как под америкосов ложиться!
- Нет, Серёж, - возразила Аня. - Я никуда не пойду. Во-первых, у меня ещё нога болит. А во-вторых, не понимаю, что плохого сделали эти люди? Это ж хорошо, что дети нашей историей интересуются.
- Для этого есть нормальные учебники. А эти прихвостни госдеповские только и делают, что говорят плохо о Сталине - кого при нём выслали, кого расстреляли. Если расстреляли - так нужно было!
- Кому было нужно? - не выдержала Аня.
- Родине, - ответил Серёжа.
- Знаешь, я не думаю, что если бы Вадбольского не репрессировали, Родине от этого было бы так уж плохо.
- Какого ещё Вадбольского?
Аня принялась взахлёб рассказывать о поэзии Крошки Авенира, как его за непосредственное восприятие жизни называли в пажеском корпусе, о его нелёгкой судьбе.
- Не, я не понял! - голос Сергей сорвался на крик. - Тебе что, какой-то вшивый поэт дороже всей страны? Дороже великого Сталина?
- Он лучше Сталина! Хотя бы потому, что не сделал людям зла.
- Слушай, да ты либо дура набитая, либо такая же шлюха госдеповская, как и они! Пошла ты на хрен! Таких, как ты, надо к стенке ставить!
Следом в трубке послышались гудки. С минуту девушка стояла, не в силах поверить в произошедшее. Почему Серёжа так поступил? За что желает ей быть расстрелянной? Даже песню, игравшую на кухне по радио, она услышала не сразу:
"Прощай, иди своей дорогой,
Грустить не буду, так и знай!
Ты только прошлого не трогай
Да лихом зря не вспоминай!
Дела нет мне до такого, до речистого...
Был бы сахарный, медовый, аметистовый,
Да в душе пожара нет, потухло зарево! Эх!
Пой, звени, моя гитара, разговаривай!".
- Да, вот тебе медовый, аметистовый! - думала девушка вслух.
Ей вдруг пришла в голову чёткая мысль, которую прежде она столько раз гнала от себя подальше: никогда Серёжа не любил её по-настоящему. Понапрасну были все мечтания девичьи! Только секс ему и был нужен! Ну, ещё политическая лояльность, может быть.
Политическая лояльность... В мозгу девушки отчётливо проявлялись строки из стиха Бруни:
"Пусть нам свободы не вернуть,
Пусть мы бессильны и бесправны,
Но наш далёкий трудный путь
Постигнет прозорливый правнук".
"Простите нас, Николай Александрович, правнуков своих безмозглых! - подумала Аня. - Слишком хорошего Вы были о нас мнения".
Однако в сердце теплилась надежда: может, люди всё-таки сумеют вовремя остановиться и не дать превратить страну в новый ГУЛАГ.
Подумав так, девушка включила компьютер и набрала в Гугле центральную библиотеку. Если историко-просветительское общество, о котором говорил Серёжа, и вправду занимается сохранением исторической памяти о репрессированных, может, она смогла бы как-то помочь, стать его частью? Даже если бывший парень обольёт её зелёнкой.
ПОЭТ С БОЛЬШОЙ БУКВЫ
- Держись, Стёпка! Ты герой! - крикнула я, прежде чем покинуть зал суда, помахав ему на прощание рукой.
- Спасибо, Мила! - крикнул Степан.
Однако помахать мне не смог, ибо обе его руки были в наручниках. Зато улыбнулся мне своей очаровательной улыбкой. Что за дурацкая привычка у моего фейсбучного дружка - улыбаться, когда ситуация к этому не располагает от слова совсем! Когда его на митинге на моих глазах заталкивали в автозак, он улыбался. Когда его в наручниках привели в этом зал, и судья Минаев, чтоб его черти побрали, бубнил о его "грехах смертных" - улыбался и посмеивался. И теперь, когда его приговорили к четырём годам лишения свободы - опять улыбается. Вот и пойми этих диссидентов и гражданских активистов!
В коридоре вовсю кричали: "Свободу Степану Кошкину!". Те же самые слова я услышала во дворе перед зданием суда. В другое время я бы, пожалуй, задержалась, чтобы покричать вместе с ними, но сегодня я торопилась. Шутка ли - сам Кубряков-Победоносцев придёт в библиотеку презентовать свой новый сборник! Прости, Степан, ты мне друг, но не каждый день я имею возможность наслаждаться обществом такого поэта, как он.
Юрий Кубряков-Победоносцев стал моим кумиром почти сразу, как вышел его первый сборник. Собственно, по-настоящему он Кубряков, Победоносцев - это его литературный псевдоним. Но, согласитесь, так звучит гораздо красивее, чем просто Кубряков. Лишь только я прочла первый строки его стихотворений, как влюбилась в них без памяти. В эти возвышенные стихи о Любви, Доброте, Справедливости. В каждом слове, в каждой букве мне открывалось всё самое прекрасное, что только может быть в мире. А с каким нетерпением я всегда ждала новых его творений, каждое из которых было совершеннее предыдущего! Пожалуй, если бы меня приговаривали к смертной казни, я бы в качестве последнего желания попросила дать мне почитать стихи Кубрякова-Победоносцева. И на плахе или на гильотине умерла бы, декламируя эти чудесные строки.
Наслаждаясь этими великолепными в высшей степени стихами, я не могла не полюбить и самого автора. Нет, не той романтической любовью, которой грешат многие барышни. Это гораздо больше, чем любовь к мужчине. Это любовь к Творцу, к самому Искусству, когда высшее счастье видишь не в том, чтобы предмет любви был рядом и держал тебя за руку, а в том, что каждое слово, сказанное, а вернее написанное этим благороднейшим человеком воспринимается как божественное откровение, и ты, становясь читателем, соприкасаешься с ним. А в том, что Юрий Петрович человек благородный, я не сомневалась ни минуты. Ну, не может злой человек так замечательно писать о природе и о людях. Чтобы так тонко это прочувствовать, нужно иметь поистине возвышенную душу. И эта возвышенная душа каждое утро смотрела на меня из его глаз - с распечатанного постера, что я повесила дома в своей комнате. Надо ли говорить, что всю его биографию я заучила назубок?
Пройдя несколько кварталов, я спустилась в метро. Пара станций - и вот я уже в библиотеке. Народу собрался полный зал. В центре стоял стол с бутылкой воды и стаканом. И с новой книгой, манящей читателя своей солнечной обложкой. Такие же книги лежали на столиках, расставленных вдоль левой стены зала. Народ толпился около них, брал книги, открывал, рассматривал, чтобы потом отдать двести рублей сидящим за столиками женщинам и забрать книгу с собой. Я тоже выложила двухсотку. И вот новая книга Кубрякова-Победоносцева у меня в руках. Да, именно что "солнышко в руках".
Заняв место на одном из расставленных в зале стульев, поближе к столу, я принялась взахлёб читать новоприобретённую книгу. Но только и успела, что прочесть парочку стихотворений, оба из которых тут же были оценены мной как бессмертные шедевры, как вошёл сам виновник торжества. Улыбаясь пришедшим и пожимая руки тем, с кем был знаком, поэт прошёл к столу.
- Добрый вечер! - заговорил он своим прекрасным певучим голосом. - Благодарю всех, кто пришёл сюда. Хочу представить вам свою новую книгу...
Какое же он чудо! И я, простая девчонка, Людмила Иванова, сижу в каком-то метре от Совершенства! Даже не верится, что судьба удостоила меня такой чести - присутствовать при таком великом событии! Мне казалось, я сплю и вижу сон. Словами невозможно было описать то счастье, которое я чувствовала в тот момент.
А как он рассказывал о своей новой книге! Сколько любви и вдохновения было в его словах! Если бы я не купила книгу до презентации, клянусь, я бы тотчас же вскочила с места и кинулась бы покупать её сейчас!
