Точь-в-точь как в давнем сне. Та же сестра Свет, восседающая на ветвях в белой накидке, та же Тьма, задумчиво стоящая под сенью. Не было видно только бабочки. Ею теперь был он сам.
- Приветствую тебя, Юрий! - ласково проговорила белая сестра. - Ты сам уже наверняка знаешь наши имена, потому что видел нас в своём сновидении.
"Помню", - подумал Юра, прекрасно зная, что его мысль будет услышана.
- Тогда, - продолжала сестра Свет, - тебе остаётся только сделать выбор между мной и моей сестрой.
Выбор? Какой же он всё-таки странный, этот выбор! Неужели кто-нибудь, имеющий хоть капельку здравомыслия, выберет сестру Тьму? Разве такое возможно? Другое дело, что сестра Свет может не принять души отъявленного грешника, и он полетит к её тёмной сестрице. Но если так, то к чему этот выбор?
- Ошибаешься, Юрий, - мягко проговорила сестра Тьма. - Люди очень часто становятся на путь Зла. Потому что не всегда умеют разглядеть хорошее и дурное.
Разглядеть?! Что же тут разглядывать? Здесь же всё ясно, как Божий день. Вот сестра Свет...
Батюшки! Что это?! Взглянув на неё, Юра отпрянул от неожиданности. Сколько злобы и ненависти было на её личике! Казалось, все демоны ада отразились в её глазах и теперь хищно глядят на Юру, предвкушая, как расправятся с ним, когда получат его в жертву. Белая накидка (парень только сейчас это заметил) держалась на ней буквально на честном слове. Стоит только ветерку дунуть, как она спадёт, и обнажится вся чернота, что под ней проглядывает.
"Неужели в мире нет места ничему доброму и светлому?!" - с отчаянием подумал Юра.
Даже здесь, на том свете, Зло скрывается под личной добродетели. И это сестра Свет. Что же тогда у той, что являет собой Тьму?
Но сестра Тьма ошарашила парня не меньше. Никогда прежде он не видел столь доброго и кроткого выражения лица. Такое бывает, наверное, только у святых. А какие чудные у неё глаза! Глаза - зеркало души. В такие бы смотреть и смотреть, не отрываясь. Да, её можно было бы принять за олицетворение Добра. Если бы не имя и не чёрная накидка...
Накидка... Да, она вся чёрная и не спадает, как у светлой сестры, а держится отлично. Но только сейчас Юра заметил, что чернота её - от грязи, в которой девушку, казалось, вывалили с ног до головы недобрые люди. Внутренний краешек одеяния, будто случайно задравшийся, был белым, как снег.
Юра вдруг осознал, что сестра Свет его обманула. На него вдруг нахлынули воспоминания о том, как она отрывала крылья бабочке, а та, которую обозвали Тьмой, нежно брала её на ладошку. Именно обозвали, потому что она и есть сестра Свет. Истинная, настоящая.
Взмахнув замершими было крыльями, Юра полетел к ней. Чем ближе он к ней подлетал, тем светлее становилось её одеяние. И вот девушка в белоснежной накидке аккуратно взяла его в руки. Но так же неожиданно она его отпустила:
- Лети, Юрий, возвращайся домой. Твоё тело вернули к жизни.
- А значит, у меня ещё есть шанс завладеть твоей душой, - усмехнулась сидящая на дереве сестра в чёрном. - Не обольщайся, Юрий. Очень многие слепцы не видят того, что открылось тебе. Они действительно думают, что сестра Свет - это я.
- А всё потому, что сердца их затуманены злом и пороком. Потому они и не видят, кто мы есть на самом деле... Лети же, лети домой.
И Юру на огромной скорости вынесло из башни, где у входа стояла умершая Марья Дмитриевна, потом понесло к озеру, и вот он уже плывёт по воде, вернее, не плывёт, а скорее скользит, как по льду. С берега до него доносились словам учительницы:
- Счастливо, Юрочка! Живи и будь здоров!
- Спасибо, Марья Дмитриевна! - прокричал в ответ Юра. Затем, немного подумав, добавил, - Простите меня!
В тот момент всё вокруг заволокло туманом, а через миг парень почувствовал, как электрический разряд насквозь пронзает его тело. Послышались голоса. Перед открывшимися глазами стали появляться неясные очертания реанимационной палаты.
Небо было сплошь затянуто сероватыми облаками, настолько плотными, что ни единый луч солнца не мог через них проглянуть. Потревоженные августовским ветром, они неспешно пролетали над гранитными и мраморными плитами могил, коваными оградами, буйной зеленью и пёстрыми венками - над тихим подмосковным кладбищем, где жизнь казалась остановившейся.
У гранитной плиты, с которой на живых смотрела старушка, стояли в вазочке четыре белых гвоздики. Возле неё, положив на плиту обе руки, стоял тот, кто эти цветы принёс - семнадцатилетний парень, одетый в тёмный свитер.
- Я знаю, что Вы попали в рай. Я видел сон, где Ваша душа полетела к Свету. К настоящей. Вы всегда видели, где Добро, а где Зло, сами встали на путь Добра, и нас туда направляли. Ведь это Вы дали мне увидеть, где светлое, а где тёмное. Вы учили нас быть людьми. Спасибо Вам! Дай-то Бог, чтобы никто из Ваших учеников не попал наверх Башни.
Наверх Башни... Такие, казалось бы, простые слова, а сколько ужаса в них кроется. Именно там, в аду, томятся души грешников. Когда на земле наступает ночь, некоторые из них спускаются по лестнице и плывут на могильных плитах туда, где живые. А на рассвете возвращаются обратно и по той же лестнице поднимаются в башню. По той же, что ходил Юрин дед каждую годину. Но больше он не станет бродить по ночным улицам, ища, кого бы забрать на тот свет. Папа раскопал его и воткнул в сердце осиновый кол. Потом он, вне себя от ужаса, рассказывал, что когда раскрыли гроб, он увидел труп тестя в целости и сохранности. За шесть лет покойник не только не истлел, но выглядел так, словно только вчера похоронили.
Не обидит он больше и Марью Дмитриевну. Юра видел во сне, с какой злобой смотрел дедушка, как её душа летит к настоящей сестре Свет. Слышал, как сестра Тьма говорила ему: "О, злосчастный! Убить ты её убил, но сломать - не сломал. Ты никогда не имел над ней власти и никогда отныне не обретёшь. Не будет твоей душе покоя!"
Юра чувствовал, что и сам не сможет спокойно спать после случившегося. Несколько ночей парень ворочался, мучительно размышляя: что делать? Пока, в конце концов, не нашёл выход...
- Поступлю в исторический, буду преподавать, как Вы, раскрывать людям глаза на правду. Вчера документы подал. Только бы поступить. Если можете, помогите мне, Марья Дмитриевна.
На могилке по-прежнему господствовала тишина. Что-то заставило молодого человека поднять глаза к небу. По небу также плыли облака, но в некоторых местах серое одеяло порвалось, обнажив бездонные голубые просветы. Присмотревшись, Юра заметил, как поразительно они напоминают буквы, написанные на серой стене голубой краской. На ней были написаны два слова: "Да, Юрочка!".
Октябрь 2009 г.
Шерстяной шарф
"Минуты тянулись словно годы. Казалось, в каждой из них не шестьдесят секунд, а целых двенадцать месяцев, стекающих в реку времени так медленно, словно густой мёд с ложки.
Наташа даже не предполагала, что ожидание будет таким долгим. Казалось, после двух бесконечных лет, что она ждала Андрея, эти минуты пролетят как один миг. Тогда казалось...
- Ну как? - с тревогой спросила Наташа два года тому назад.
- Годен, - ответил Андрей без особого энтузиазма.
Годен... Это значило, что совсем скоро ей не видать любимых глаз, не слышать ласкового голоса, не прикасаться к таким тёплым, родным губам. Два долгих года разлуки, две бесконечности без Андрея. За что? За какие грехи?...
- Я буду ждать тебя, - говорила она, когда, стоя у платформы, завязывала любимому тёплый шерстяной шарф с бахромой и вышивкой.
Наташа вязала его несколько вечеров, старательно вывязывая каждую петельку, так, словно пыталась вложить в неё всю свою любовь, всю теплоту, на которую только была способна. Так же бережно она потом вышивала каждый крестик - с душой и с верою, что её любовь защитит Андрея от всех несчастий: и от дедовщины, царящей в армии, и от "горячих точек", и от пули, если в эту самую точку его всё-таки пошлют...
Оказалось, что боялась она не напрасно - Андрея почти сразу послали в Чечню. Каждый день Наташа молилась, чтобы любимый вернулся живым и здоровым, с трепетом ожидала от него письма и сама частенько писала, что любит его и ждёт, и каждый раз вздрагивала, когда в страшных снах ей виделось, будто Андрей убит...
И вот, наконец, всё позади - и армия, и Чечня, и кошмарные ночи. Он получил дембель и возвращается домой, возвращается к ней. Вот оно - счастье!
Переминаясь с ноги на ногу, Наташа стояла у здания вокзала, на зелёной стене которого было крупными буквами написано "Ярцево", и с нетерпением вглядывалась вдаль. Где же он, поезд из Грозного? Когда же он уже приедет?
Наконец, вдалеке показалась зелёная "голова" махины, медленно ползущей по стальным рельсам.
Через минуту, которая и вовсе растянулась на целое тысячелетие, поезд остановился, и из открывающихся дверей повалили те редкие пассажиры, которым нужно было выходить в Ярцеве.
А вот и он! Любимый, единственный! Наташа опрометью бросилась в конец вагона, откуда только что вышел сероглазый стриженный парень среднего роста. Как он изменился за эти два года! В его взгляде напрочь исчезла беззаботность подростка, белая когда-то кожа потемнела, опалённая горячим южным солнцем. Он словно стал старше на целую жизнь.
- Андрей! Любимый!
- Наташа!
Через пару секунд они уже горячо обнимали друг друга и жарко целовались, не стесняясь ничьих взглядов. Он, вернувшийся с войны солдат, и она, русоволосая девушка с голубыми, как небо, глазами. Они, которые так долго ждали этого момента.
- Я так скучал по тебе, Наташ, - нежно говорил Андрей, когда влюблённые, давно уже покинув родной вокзал, неспешно брели по вечернему городу вдоль узких дорог, вдоль пятиэтажных домов с зелёными двориками, вдоль старых аллей с многолетними деревьями. - Я всё время думал о тебе. Когда нас обстреливали, только об одном молил - живым чтоб остаться, чтоб увидеть тебя ещё разок. И вот я снова с тобой, моё солнышко!
С этими словами он обнял Наташу ещё крепче и поцеловал в губы.
- Я тоже, любимый, так по тебе скучала. Всё просила у Бога - только бы ты вернулся. Только бы выжил. Тогда, говорю, ни о чём больше не попрошу. А ещё, ты знаешь, милый, я так боялась...
- Чего, солнышко?
- Да мне в последнее время стали сны нехорошие сниться. Всё про шарфики.
- Про шарфики? - удивился Андрей.
- Да. И всё какие-то жуткие...
Они начали сниться Наташе месяцев пять назад. Как будто она входит в какое-то тёмное и холодное помещение, похожее на склеп. В нём нет ни одного окна, через которое проникал бы дневной свет. И только висящие на стенах тусклые свечи позволяют различить внутреннее убранство.
Все стены пустой комнатки были усыпаны крючками и вешалками и на каждом из них, порой накладываясь друг на друга, висели шарфы. Одни - из шерсти пушистой белой козы, другие - серые, коричневые, бежевые, с бахромой и без, третьи - расшитые яркими и пастельными нитками - все они ласкали взгляд теплотой и мягкостью. Но стоило, однако же, притронуться к одному из них, как пальцы чувствовали могильный холод.
Иногда шарфы вели себя ещё хлеще - набрасывались на Наташу всем скопом, норовя поплотнее обвиться вокруг девичьей шеи и затянуться в тугой узелок. Почти задушенная, Наташа просыпалась в холодном поту, а в голове стучала мысль: неужели с Андреем беда?
Почему ей думалось именно это? Девушка была уверена, что из-за того шарфа, что она для него связала. Ведь в нём были её мысли, её любовь, её душа. А в энергетическую связь между человеком и вещью Наташа верила. Оттого она и беспокоилась: уж не пытается ли этот шарфик, находясь за много километров отсюда, сообщить, что с Андреем случилось что-то страшное, а может даже, его больше нет в живых?
- Ну что ты, что ты? - ласково утешал Андрей, слушая её. - Дурочка ты суеверная! Если бы я знал, то сразу бы написал правду.
- Какую? - насторожилась Наташа.
- Прости, - голос Андрея был явно смущённым. - В деревне, недалеко от Гудермеса, когда нас обстреляли... Тогда была такая суматоха... В общем, потерял я твой шарфик.
- И это всё? - удивилась Наташа.
Она-то ожидала более страшных вещей. Что Андрей сейчас расскажет, как его тогда тяжело ранили, и несколько дней он находился между жизнью и смертью, но придя в себя, написал, будто всё нормально - жив, здоров, чтобы Наташа сильно не переживала. А он всего-то шарфик потерял. Да ну его к чёрту - этот шарфик! Она таких ещё сколько хочешь навяжет. Главное, что любимый жив и сейчас говорит с ней, целует её. Остальное приложится.
- Развяжи его! Пожалуйста! Он мне давит!
На вид ей было лет двенадцать. Темноволосая девочка в длинном платье, она была не просто бледной, а мертвенно-синей, с запавшими глазами. Она плакала и стонала так, что по спине пробегали мурашки страха и холода. На шее у несчастной свисал, затянутый в тугой узел, шерстяной шарф. Тот самый, что Наташа с любовью повязывала Андрею.
Кинувшись к ней, Наташа старательно принимается развязывать этот злополучный шарф. Он больно жжёт холодом стёртые пальцы, впитывает выступившую кровь, словно насыщаясь ею, безжалостно ломает длинные ноги, но девушку ничего это сейчас не волнует. Она изо всех сил пытается хоть немного ослабить узел, но он не поддаётся; пытается разорвать удавку, но шерстяные петли держатся прочно.
Наконец, после долгих и безуспешных попыток Наташа просыпается.
Андрей лежит с ней рядом, освещаемый тусклым светом полной луны. Впервые за долгие два года он спит крепко, "богатырским сном", как говорила Наташина бабушка, царствие ей небесное.
Часы показывали полпятого утра. Похоже, заснуть в эту ночь так и не удастся.
Тихонько, чтобы не разбудить Андрея, Наташа встала с постели, взяла из ящика тумбочки клубок шерсти и пару спиц и крадучись вышла в коридор. Уже оттуда девушка зашла в ванную и села на доску, лежащую поперёк.
Протягивая через спицы петельки для нового шарфа, Наташа невольно думала о том, почему ей так часто стал сниться этот сон. Каждый раз эта же девочка умоляла её развязать шарф, и каждый раз Наташа пыталась ей помочь и просыпалась, готовая признать своё поражение.
Андрей говорит, что потерял шарфик. А значит, он легко мог попасть в руки какому-нибудь боевику. А тот, в свою очередь, наверняка и придушил кого-нибудь этим же шарфиком. Для них же убить ребёнка - раз плюнуть.
Из газет и из телевизора Наташа знала, что чеченцы злые по своей природе, что они до смерти ненавидят русских, и это у них в крови. Хотя последнего девушка не совсем понимала. Как может в чьей-то крови быть ненависть и злоба, если рождаются-то все люди хорошими? Это уже потом порочное воспитание превращает маленьких ангелочков в злобных монстров.
Ну ладно, что сейчас об этом думать? Лучше подумать о чём-нибудь более приятном. Например, о том, что в субботу она, Наташа, станет Андрею женой. Он будет её мужем совсем скоро. Не об этом ли она так долго мечтала? Как часто представляла она уютную кафешку со столиками на двоих, где за одним из них - она с Андреем! Как часто в её воображении он, после бокала вина, доставал коробочку с кольцом и чуть взволнованно говорил: "Наташ, выходи за меня замуж". И Наташа без колебаний отвечала: да.
- Приветствую тебя, Юрий! - ласково проговорила белая сестра. - Ты сам уже наверняка знаешь наши имена, потому что видел нас в своём сновидении.
"Помню", - подумал Юра, прекрасно зная, что его мысль будет услышана.
- Тогда, - продолжала сестра Свет, - тебе остаётся только сделать выбор между мной и моей сестрой.
Выбор? Какой же он всё-таки странный, этот выбор! Неужели кто-нибудь, имеющий хоть капельку здравомыслия, выберет сестру Тьму? Разве такое возможно? Другое дело, что сестра Свет может не принять души отъявленного грешника, и он полетит к её тёмной сестрице. Но если так, то к чему этот выбор?
- Ошибаешься, Юрий, - мягко проговорила сестра Тьма. - Люди очень часто становятся на путь Зла. Потому что не всегда умеют разглядеть хорошее и дурное.
Разглядеть?! Что же тут разглядывать? Здесь же всё ясно, как Божий день. Вот сестра Свет...
Батюшки! Что это?! Взглянув на неё, Юра отпрянул от неожиданности. Сколько злобы и ненависти было на её личике! Казалось, все демоны ада отразились в её глазах и теперь хищно глядят на Юру, предвкушая, как расправятся с ним, когда получат его в жертву. Белая накидка (парень только сейчас это заметил) держалась на ней буквально на честном слове. Стоит только ветерку дунуть, как она спадёт, и обнажится вся чернота, что под ней проглядывает.
"Неужели в мире нет места ничему доброму и светлому?!" - с отчаянием подумал Юра.
Даже здесь, на том свете, Зло скрывается под личной добродетели. И это сестра Свет. Что же тогда у той, что являет собой Тьму?
Но сестра Тьма ошарашила парня не меньше. Никогда прежде он не видел столь доброго и кроткого выражения лица. Такое бывает, наверное, только у святых. А какие чудные у неё глаза! Глаза - зеркало души. В такие бы смотреть и смотреть, не отрываясь. Да, её можно было бы принять за олицетворение Добра. Если бы не имя и не чёрная накидка...
Накидка... Да, она вся чёрная и не спадает, как у светлой сестры, а держится отлично. Но только сейчас Юра заметил, что чернота её - от грязи, в которой девушку, казалось, вывалили с ног до головы недобрые люди. Внутренний краешек одеяния, будто случайно задравшийся, был белым, как снег.
Юра вдруг осознал, что сестра Свет его обманула. На него вдруг нахлынули воспоминания о том, как она отрывала крылья бабочке, а та, которую обозвали Тьмой, нежно брала её на ладошку. Именно обозвали, потому что она и есть сестра Свет. Истинная, настоящая.
Взмахнув замершими было крыльями, Юра полетел к ней. Чем ближе он к ней подлетал, тем светлее становилось её одеяние. И вот девушка в белоснежной накидке аккуратно взяла его в руки. Но так же неожиданно она его отпустила:
- Лети, Юрий, возвращайся домой. Твоё тело вернули к жизни.
- А значит, у меня ещё есть шанс завладеть твоей душой, - усмехнулась сидящая на дереве сестра в чёрном. - Не обольщайся, Юрий. Очень многие слепцы не видят того, что открылось тебе. Они действительно думают, что сестра Свет - это я.
- А всё потому, что сердца их затуманены злом и пороком. Потому они и не видят, кто мы есть на самом деле... Лети же, лети домой.
И Юру на огромной скорости вынесло из башни, где у входа стояла умершая Марья Дмитриевна, потом понесло к озеру, и вот он уже плывёт по воде, вернее, не плывёт, а скорее скользит, как по льду. С берега до него доносились словам учительницы:
- Счастливо, Юрочка! Живи и будь здоров!
- Спасибо, Марья Дмитриевна! - прокричал в ответ Юра. Затем, немного подумав, добавил, - Простите меня!
В тот момент всё вокруг заволокло туманом, а через миг парень почувствовал, как электрический разряд насквозь пронзает его тело. Послышались голоса. Перед открывшимися глазами стали появляться неясные очертания реанимационной палаты.
***
Небо было сплошь затянуто сероватыми облаками, настолько плотными, что ни единый луч солнца не мог через них проглянуть. Потревоженные августовским ветром, они неспешно пролетали над гранитными и мраморными плитами могил, коваными оградами, буйной зеленью и пёстрыми венками - над тихим подмосковным кладбищем, где жизнь казалась остановившейся.
У гранитной плиты, с которой на живых смотрела старушка, стояли в вазочке четыре белых гвоздики. Возле неё, положив на плиту обе руки, стоял тот, кто эти цветы принёс - семнадцатилетний парень, одетый в тёмный свитер.
- Я знаю, что Вы попали в рай. Я видел сон, где Ваша душа полетела к Свету. К настоящей. Вы всегда видели, где Добро, а где Зло, сами встали на путь Добра, и нас туда направляли. Ведь это Вы дали мне увидеть, где светлое, а где тёмное. Вы учили нас быть людьми. Спасибо Вам! Дай-то Бог, чтобы никто из Ваших учеников не попал наверх Башни.
Наверх Башни... Такие, казалось бы, простые слова, а сколько ужаса в них кроется. Именно там, в аду, томятся души грешников. Когда на земле наступает ночь, некоторые из них спускаются по лестнице и плывут на могильных плитах туда, где живые. А на рассвете возвращаются обратно и по той же лестнице поднимаются в башню. По той же, что ходил Юрин дед каждую годину. Но больше он не станет бродить по ночным улицам, ища, кого бы забрать на тот свет. Папа раскопал его и воткнул в сердце осиновый кол. Потом он, вне себя от ужаса, рассказывал, что когда раскрыли гроб, он увидел труп тестя в целости и сохранности. За шесть лет покойник не только не истлел, но выглядел так, словно только вчера похоронили.
Не обидит он больше и Марью Дмитриевну. Юра видел во сне, с какой злобой смотрел дедушка, как её душа летит к настоящей сестре Свет. Слышал, как сестра Тьма говорила ему: "О, злосчастный! Убить ты её убил, но сломать - не сломал. Ты никогда не имел над ней власти и никогда отныне не обретёшь. Не будет твоей душе покоя!"
Юра чувствовал, что и сам не сможет спокойно спать после случившегося. Несколько ночей парень ворочался, мучительно размышляя: что делать? Пока, в конце концов, не нашёл выход...
- Поступлю в исторический, буду преподавать, как Вы, раскрывать людям глаза на правду. Вчера документы подал. Только бы поступить. Если можете, помогите мне, Марья Дмитриевна.
На могилке по-прежнему господствовала тишина. Что-то заставило молодого человека поднять глаза к небу. По небу также плыли облака, но в некоторых местах серое одеяло порвалось, обнажив бездонные голубые просветы. Присмотревшись, Юра заметил, как поразительно они напоминают буквы, написанные на серой стене голубой краской. На ней были написаны два слова: "Да, Юрочка!".
Октябрь 2009 г.
Шерстяной шарф
"Минуты тянулись словно годы. Казалось, в каждой из них не шестьдесят секунд, а целых двенадцать месяцев, стекающих в реку времени так медленно, словно густой мёд с ложки.
Наташа даже не предполагала, что ожидание будет таким долгим. Казалось, после двух бесконечных лет, что она ждала Андрея, эти минуты пролетят как один миг. Тогда казалось...
- Ну как? - с тревогой спросила Наташа два года тому назад.
- Годен, - ответил Андрей без особого энтузиазма.
Годен... Это значило, что совсем скоро ей не видать любимых глаз, не слышать ласкового голоса, не прикасаться к таким тёплым, родным губам. Два долгих года разлуки, две бесконечности без Андрея. За что? За какие грехи?...
- Я буду ждать тебя, - говорила она, когда, стоя у платформы, завязывала любимому тёплый шерстяной шарф с бахромой и вышивкой.
Наташа вязала его несколько вечеров, старательно вывязывая каждую петельку, так, словно пыталась вложить в неё всю свою любовь, всю теплоту, на которую только была способна. Так же бережно она потом вышивала каждый крестик - с душой и с верою, что её любовь защитит Андрея от всех несчастий: и от дедовщины, царящей в армии, и от "горячих точек", и от пули, если в эту самую точку его всё-таки пошлют...
Оказалось, что боялась она не напрасно - Андрея почти сразу послали в Чечню. Каждый день Наташа молилась, чтобы любимый вернулся живым и здоровым, с трепетом ожидала от него письма и сама частенько писала, что любит его и ждёт, и каждый раз вздрагивала, когда в страшных снах ей виделось, будто Андрей убит...
И вот, наконец, всё позади - и армия, и Чечня, и кошмарные ночи. Он получил дембель и возвращается домой, возвращается к ней. Вот оно - счастье!
Переминаясь с ноги на ногу, Наташа стояла у здания вокзала, на зелёной стене которого было крупными буквами написано "Ярцево", и с нетерпением вглядывалась вдаль. Где же он, поезд из Грозного? Когда же он уже приедет?
Наконец, вдалеке показалась зелёная "голова" махины, медленно ползущей по стальным рельсам.
Через минуту, которая и вовсе растянулась на целое тысячелетие, поезд остановился, и из открывающихся дверей повалили те редкие пассажиры, которым нужно было выходить в Ярцеве.
А вот и он! Любимый, единственный! Наташа опрометью бросилась в конец вагона, откуда только что вышел сероглазый стриженный парень среднего роста. Как он изменился за эти два года! В его взгляде напрочь исчезла беззаботность подростка, белая когда-то кожа потемнела, опалённая горячим южным солнцем. Он словно стал старше на целую жизнь.
- Андрей! Любимый!
- Наташа!
Через пару секунд они уже горячо обнимали друг друга и жарко целовались, не стесняясь ничьих взглядов. Он, вернувшийся с войны солдат, и она, русоволосая девушка с голубыми, как небо, глазами. Они, которые так долго ждали этого момента.
***
- Я так скучал по тебе, Наташ, - нежно говорил Андрей, когда влюблённые, давно уже покинув родной вокзал, неспешно брели по вечернему городу вдоль узких дорог, вдоль пятиэтажных домов с зелёными двориками, вдоль старых аллей с многолетними деревьями. - Я всё время думал о тебе. Когда нас обстреливали, только об одном молил - живым чтоб остаться, чтоб увидеть тебя ещё разок. И вот я снова с тобой, моё солнышко!
С этими словами он обнял Наташу ещё крепче и поцеловал в губы.
- Я тоже, любимый, так по тебе скучала. Всё просила у Бога - только бы ты вернулся. Только бы выжил. Тогда, говорю, ни о чём больше не попрошу. А ещё, ты знаешь, милый, я так боялась...
- Чего, солнышко?
- Да мне в последнее время стали сны нехорошие сниться. Всё про шарфики.
- Про шарфики? - удивился Андрей.
- Да. И всё какие-то жуткие...
Они начали сниться Наташе месяцев пять назад. Как будто она входит в какое-то тёмное и холодное помещение, похожее на склеп. В нём нет ни одного окна, через которое проникал бы дневной свет. И только висящие на стенах тусклые свечи позволяют различить внутреннее убранство.
Все стены пустой комнатки были усыпаны крючками и вешалками и на каждом из них, порой накладываясь друг на друга, висели шарфы. Одни - из шерсти пушистой белой козы, другие - серые, коричневые, бежевые, с бахромой и без, третьи - расшитые яркими и пастельными нитками - все они ласкали взгляд теплотой и мягкостью. Но стоило, однако же, притронуться к одному из них, как пальцы чувствовали могильный холод.
Иногда шарфы вели себя ещё хлеще - набрасывались на Наташу всем скопом, норовя поплотнее обвиться вокруг девичьей шеи и затянуться в тугой узелок. Почти задушенная, Наташа просыпалась в холодном поту, а в голове стучала мысль: неужели с Андреем беда?
Почему ей думалось именно это? Девушка была уверена, что из-за того шарфа, что она для него связала. Ведь в нём были её мысли, её любовь, её душа. А в энергетическую связь между человеком и вещью Наташа верила. Оттого она и беспокоилась: уж не пытается ли этот шарфик, находясь за много километров отсюда, сообщить, что с Андреем случилось что-то страшное, а может даже, его больше нет в живых?
- Ну что ты, что ты? - ласково утешал Андрей, слушая её. - Дурочка ты суеверная! Если бы я знал, то сразу бы написал правду.
- Какую? - насторожилась Наташа.
- Прости, - голос Андрея был явно смущённым. - В деревне, недалеко от Гудермеса, когда нас обстреляли... Тогда была такая суматоха... В общем, потерял я твой шарфик.
- И это всё? - удивилась Наташа.
Она-то ожидала более страшных вещей. Что Андрей сейчас расскажет, как его тогда тяжело ранили, и несколько дней он находился между жизнью и смертью, но придя в себя, написал, будто всё нормально - жив, здоров, чтобы Наташа сильно не переживала. А он всего-то шарфик потерял. Да ну его к чёрту - этот шарфик! Она таких ещё сколько хочешь навяжет. Главное, что любимый жив и сейчас говорит с ней, целует её. Остальное приложится.
***
- Развяжи его! Пожалуйста! Он мне давит!
На вид ей было лет двенадцать. Темноволосая девочка в длинном платье, она была не просто бледной, а мертвенно-синей, с запавшими глазами. Она плакала и стонала так, что по спине пробегали мурашки страха и холода. На шее у несчастной свисал, затянутый в тугой узел, шерстяной шарф. Тот самый, что Наташа с любовью повязывала Андрею.
Кинувшись к ней, Наташа старательно принимается развязывать этот злополучный шарф. Он больно жжёт холодом стёртые пальцы, впитывает выступившую кровь, словно насыщаясь ею, безжалостно ломает длинные ноги, но девушку ничего это сейчас не волнует. Она изо всех сил пытается хоть немного ослабить узел, но он не поддаётся; пытается разорвать удавку, но шерстяные петли держатся прочно.
Наконец, после долгих и безуспешных попыток Наташа просыпается.
Андрей лежит с ней рядом, освещаемый тусклым светом полной луны. Впервые за долгие два года он спит крепко, "богатырским сном", как говорила Наташина бабушка, царствие ей небесное.
Часы показывали полпятого утра. Похоже, заснуть в эту ночь так и не удастся.
Тихонько, чтобы не разбудить Андрея, Наташа встала с постели, взяла из ящика тумбочки клубок шерсти и пару спиц и крадучись вышла в коридор. Уже оттуда девушка зашла в ванную и села на доску, лежащую поперёк.
Протягивая через спицы петельки для нового шарфа, Наташа невольно думала о том, почему ей так часто стал сниться этот сон. Каждый раз эта же девочка умоляла её развязать шарф, и каждый раз Наташа пыталась ей помочь и просыпалась, готовая признать своё поражение.
Андрей говорит, что потерял шарфик. А значит, он легко мог попасть в руки какому-нибудь боевику. А тот, в свою очередь, наверняка и придушил кого-нибудь этим же шарфиком. Для них же убить ребёнка - раз плюнуть.
Из газет и из телевизора Наташа знала, что чеченцы злые по своей природе, что они до смерти ненавидят русских, и это у них в крови. Хотя последнего девушка не совсем понимала. Как может в чьей-то крови быть ненависть и злоба, если рождаются-то все люди хорошими? Это уже потом порочное воспитание превращает маленьких ангелочков в злобных монстров.
Ну ладно, что сейчас об этом думать? Лучше подумать о чём-нибудь более приятном. Например, о том, что в субботу она, Наташа, станет Андрею женой. Он будет её мужем совсем скоро. Не об этом ли она так долго мечтала? Как часто представляла она уютную кафешку со столиками на двоих, где за одним из них - она с Андреем! Как часто в её воображении он, после бокала вина, доставал коробочку с кольцом и чуть взволнованно говорил: "Наташ, выходи за меня замуж". И Наташа без колебаний отвечала: да.
