Дедушка
Дождь крупными каплями стучал по стеклу. Он словно ломился в маленькую комнату, но, не сумев пробить толстую оконную стену, оставлял на стекле непонятные послания. Казалось, они были предназначены для мальчика, тихо сидевшего за столиком у окна.
Юра с грустью смотрел на дождь, и ему думалось, что тот будет идти вечно, что никогда больше золотое солнышко не покажется из-за туч. Никогда больше он с дедушкой не погуляет по скверу, не поедет на рыбалку. И никогда больше его не увидит.
Мальчик вспоминал тот день, последний день, когда дедушка был с ним. Девять дней прошло с того времени...
- Ну что, Юрка, - весело говорил он тогда, похлопывая внука по плечу. - Махнём в воскресенье на рыбалку?
- Махнём, деда, - так же весело отвечал Юра.
- Только смотри - чтоб уроки все сделал. Не выучишь - никакой тебе рыбалки.
И Юра клятвенно обещал, что выучит всё. Выучит, выучит, только сперва забежит к Стёпке похвастаться новым диском, который они с дедом только что купили. После - принесёт Муське немного еды. Она пару дней назад окотилась - ей и трём её "деткам" надо хорошо кушать. Однако деду о своих планах Юра не говорил. А то будет ворчать, скажет, нечего тут всяких кошек подкармливать, сами, мол, живём не по-буржуйски. А к друзьям-товарищам надо забегать после того, как сделаешь уроки, а не до. Делу - время, потехе - час.
Ступеньки эскалатора тем временем начали сглаживаться, поднимая деда и внука наверх, на свет Божий. Впрочем, о Божьем свете лучше с дедушкой не говорить. Дедушка в Бога не верит, говорит, религия - опиум для народа.
После эскалатора, поднявшись по широкой лестнице, они оказались в просторном вестибюле Курской-кольцевой. Дедушка вдруг остановился и повернул голову в сторону круглой арки с колоннами, где под куполом сверкала золотыми буквами надпись: "Нас вырастил Сталин на верность народу..."
- Вот молодцы ребятки! - воскликнул дедушка. - Наконец-то её вернули! А то молодёжь скоро совсем забудет, кому мы все обязаны. Кабы не Сталин - разве бы мы победили в войне? Чёрта с два!
- Деда, а Марья Дмитриевна говорит, что Сталин много людей пострелял. Просто так.
Внезапно лицо дедушки сделалось злым. Да таким, что Юра невольно отшатнулся.
- Просто так?! - заорал он на всю станцию. - Я ей, стерве, покажу "просто так"! Продалась забугорным, Отца Народов хает за их денежки! Проститу...
Так же внезапно дед замолчал, побледнел, как мел и схватился за сердце. Юре при виде этого стало ещё страшнее.
- Деда! Что с тобой? Тебе плохо?
- Ничего, пройдёт, - прошептал дед слабым голосом, глотая воздух.
Казаться бодрым ему не очень-то удавалось. В полной растерянности Юра принялся оглядываться вокруг: может, кто-то сумеет помочь? Но люди помогать не спешили. Вид старика, стоявшего посреди зала, вызывал у них только недовольство. Никто не видел (или не хотел видеть), что у него явно что-то с сердцем.
Сделав последний вдох, дед покачнулся и начала оседать на плиточный пол. Юра попытался схватить деда, удержать. Не удержал...
Вместо рыбалки в воскресенье поехали на кладбище.
Лес был тёмным, таким, что невозможно было разглядеть деревья, которые, казалось, никогда не видели солнечных лучей. Но в середине свет всё же был. Не солнечный, не электрический и даже не лунный. Ибо, если поднять голову вверх, невозможно было на густом чёрном бархате небосклона увидеть луну. Не виднелось и звёзд. Свет, казалось, исходил от стоявшего там одинокого дерева да от двух девушек, расположившихся около него.
Голубоглазые, с длинными, золотыми волосами, прямыми, как солома, они были похожи друг на друга, как две капли воды. Но одеты близняшки были по-разному. Одна из них, в белоснежной накидке, сидела, свесив ноги, на ветке. Другая же, одетая в чёрное, стояла под деревом.
Сначала сёстры молча смотрели друга на друга, затем разом повернули головы в одну сторону - оттуда неожиданно появилась сиреневая бабочка.
- Приветствую тебя, Виктор! - заговорила с бабочкой белая сестра. - Не спрашивай, откуда я знаю твоё имя. Мы знаем имена всех, кто умирает. И от чего умирают, тоже.
- Да, ты умер на операционном столе, - сказала чёрная сестра, видимо, отвечая на мысленный вопрос покойного. - Врач сделал всё, что мог, но болезнь победила.
- Если бы ты не курил, ты бы не попал сюда так рано, - снова взяла слово белая. - Я Сестра Свет, а это, - она показала рукой на чёрную, - Сестра Тьма. У тебя есть последний выбор. Которую из нас выберешь - с той и пойдёшь.
Бабочка застыла в нерешительности, словно думая, к какой сестре лететь.
- Не смотри глазами, - подсказала сестра Тьма. - Ты должен увидеть сердцем.
Наконец, бабочка снова замахала крылышками и полетела вверх - к Сестре Свету. Та, к великой неожиданности, грубо схватила её и, в мгновение ока оборвав сиреневые крылышки, кинула через плечо.
Почти тотчас же к ним прилетела другая бабочка, такая же сиреневая, как и первая. Сестра Свет поприветствовала и её.
- Ты упал, когда красил раму. Поскользнулся на подоконнике. У тебя не было шансов выжить.
- Упавшие с девятого этажа очень редко выживают. Выбирай, пойдёшь ли со мной, Сестрой Свет, или с Сестрой Тьмой?
Вопреки всем ожиданиям, бабочка не полетела вверх, а поплыла в руки чёрной сестры. Та осторожно взяла её поудобнее и перекинула руку через плечо. Бабочка встрепенулась и полетела в сторону, скрывшись из виду.
- Приветствую тебя, Павел! - сказала Сестра Свет третьей бабочке. - Ты на том свете.
- Ты никогда не верил в загробную жизнь, - прочитала его мысли Сестра Тьма. - Но ты умер. Посмотри вокруг. Неужели в жизни такое бывает?
- Ты стремился к светлому будущему всего народа. Ты рвался к свету. Я же - Сестра Свет. А это Сестра Тьма. Пусть твоя душа последний раз выберет, с кем идти.
- Но для начала разгляди, увидь всё, как есть. Не глазами, а сердцем.
Душа умершего, не задумываясь, полетела к белой сестре...
Юра проснулся.
"Дедушка! Он полетел в рай!"
В том, что последняя бабочка - это он, Юра ни минуты не сомневался. Какое-то чутьё подсказывало ему, что это дедушка, иначе и быть не может. Надо рассказать маме. Может, её это хоть чуточку утешит...
Внезапно дверь комнаты открылась, и из прихожей дунуло холодом. Мальчик тут же повернул голову.
Нет! Не может этого быть! Такого не бывает! Он-то видел, собственными глазами видел, как дедушку заколачивали в гробу, как потом опускали в яму и засыпали землёй. Он сам целовал деда в холодный лоб, пока мама, плача, легонько не притянула сына к себе.
И вот он, отпетый и похороненный, стоит в дверном проёме. В той самой одежде, что был в гробу, страшно бледный, идёт, едва касаясь паркета. Но ведь он мёртвый!... Впрочем, какая разница?
В следующую минуту мальчик бросился к нему:
- Деда! Дедушка!
- Тихо, Юрка! Маму с папой разбудишь. Ну, рассказывай, как живёшь? Как вы тут без меня?
- Плохо, деда. Скучаем. А сам-то ты как? Ты попал в рай, да?
- Попал - не попал? Что за дурацкий вопрос! - дедушка, по всему видно, начал сердиться. - Ты, Юрка, лучше о себе расскажи. А то уже девять дней как не виделись. Только тише - все спят. Как мамка-то? Держится?
- Ну да, - неуверенно проговорил Юра. - Только очень скучает. Но ты же зайдёшь к ней, правда?
Но дедушка покачал головой:
- Нет, не могу. Меня уже, считай, нету. Да и ты смотри - что я приходил, никому ни слова.
- Даже маме? - Юра не на шутку огорчился.
- Никому, - повторил дед не без строгости. - Ну, пошли в комнату, сядем, и ты мне всё расскажешь...
Они говорили до самого рассвета. Когда же на тёмно-сером небе показалась алая зорька, дед поднялся с кресла.
- Ну всё, Юрка, мне пора.
- Деда, а ты ещё придёшь?
- Приду. Как будет полгода - обязательно приду. А пока прощай. Будь умницей.
Помахав внуку рукой на прощание, покойный дед вышел из комнаты...
Слово своё он сдержал. Полгода нетерпеливого ожидания, перемешанного порой сомнением: а не приснилось ли всё это? Полгода тоски оттого, что так не хватает дедушки - и вот уже наступает долгожданная ночь. Медленные стрелки настенных часов доползли, наконец, до двенадцати - и вот в комнату входит дедушка.
- Здорово, деда! - радостным шёпотом восклицает мальчик.
- Здорово, Юрка! Ну, как жизнь? Налаживается?
И снова время до рассвета пролетело за разговорами. Не успел Юра рассказать дедушке и половины того, о чём думал все эти полгода, тщательно подбирая слова и представляя во всех красках, как он скажет это дедушке, и что он ему ответит, как небо незаметно начало светлеть.
- Вот что, Юрка, - сказал неожиданно дед. - Просьба у меня к тебе.
- Какая, деда?
- А вот такая... - с этими словами покойный протянул внуку серёжки из чуть потемневшего от времени серебра, с овальным малахитом, тяжёлые. - Это серёжки Марьи Дмитриевны - они ей ещё от прабабки достались, она их давно потеряла. Верни ей, хорошо.
- Хорошо, деда, - ответил Юра, взяв их в руки. - Завтра же отдам.
- Нет, ты лучше положи ей в почтовый ящик. А то будет спрашивать: где нашёл, как нашёл? Не скажешь же ты ей: покойный дед передал.
Пожалуй, дедушка прав! Что тут ответишь?
- Не волнуйся, деда, я положу.
На следующий день Юра после уроков зашёл в подъезд дома, где жила учительница. Посмотрев по сторонам и не увидев никого, кинул серьги в ящик квартиры номер семь. Затем быстро, пока его не заметили, вышел на улицу. Лишь через несколько лет он узнает, что серёжек Марья Дмитриевна так и не увидела. Любопытная соседка, пользуясь тем, что её ящик уже который год не закрывался на ключ, открыла его, чтобы посмотреть, что пишут. А увидев серёжки, беззастенчиво забрала их себе. Не знал он пока и того, что соседку эту вскоре судили за убийство. Сам же мальчик продолжал жить как прежде, с нетерпением ожидая годины. Дедушка обещал, что непременно придёт.
И дедушка пришёл. И на первую годину, и на вторую, и на третью, и на четвёртую. И каждый раз Юра ждал его, ждал и радовался его приходу. Жалел только об одном - что нельзя рассказать родителям. Разве что соврать, будто видел дедушку во сне.
Иногда он приходил не с пустыми руками. Но, к сожалению, гостинцы эти предназначались не внуку. Каждый раз, когда дедушка приносил что-нибудь, он неизменно говорил: "Передай Марье Дмитриевне". Юра недоумевал: почему ей? Не то чтобы он имел что-то против своей классной, но он бы с куда большей радостью передал что-нибудь маме. В конце концов, она дедушке родная дочь. А Марья Дмитриевна - совершенно чужой человек. Почему же всё ей да ей?
На вторую годину дед пришёл с мобильником. "Ты только вот что, - говорил он. - Не давай ей в руки, а то ей будет неудобно. Ты тихо так, незаметно положи в сумку. Чтоб не смущать".
И во время перемены Юра, как вор, постоянно оглядываясь, полез учительнице в сумку. Ура! Получилось!
Но, увы, все его старания были напрасны. В тот же день сумку вырвали какие-то хулиганы. Не пожалели бедную старушку. И подарок, который мальчик подкладывал, достался не ей, а этим выродкам.
Расшитый бисером красивый кошелёк, принесённый дедушкой на третью годину, также не достался учительнице. Юра сам куда-то его положил, а куда - так и не вспомнил. Дедушка тогда был недоволен: ругался, топал ногами, отчитывал и даже подозревал: а не нарочно ли ты, внучёк, припрятал, чтобы маме отдать? И Юра клялся, что действительно потерял. "Эх ты, сею-вею, - сокрушался дед. - Ничего в голове не держится". Но это было уже, конечно, на следующую годину, на четвёртую.
И вот сегодня пятая, и мальчик, как прежде, ожидал полуночи. Впрочем, нет, уже не мальчик. Ему уже пятнадцать лет, а значит, взрослый парень. Не за горами то время, когда он закончит школу, а там уже надо думать, в какой институт поступать. Но это потом. А сейчас Юру волновала одна-единственная мысль. То, что он узнал сегодня в школе, напрочь выбило его из колеи. Снова и снова прокручивал он в голове прошедший день, веря и не веря в услышанное...
Пятым уроком сегодня была отечественная история. Уже отгремела Октябрьская революция, свернулся НЭП; всех, кого можно было, раскулачили, сослали в колхозы, отняв всё, что было нажито нелёгким трудом; в самых урожайных уголках страны люди тысячами умирали от голода. И вот на этом уроке наступил 1937 год.
Каждый раз, как на советский город опускалась ночь, на улицах появлялись "чёрные вороны" - искали жертву, а найдя - проглатывали и увозили в каменную пасть "гигантской мясорубки" с леденящим кровь названием - НКВД. Там несчастного ждали тёмные подземелья с решётками, полные чудовищ. Чудовища эти, одержимые дьявольской злобой, терзали пленника, рвали на части, а натешившись вволю, отдавали железным монстрам, которые везли их прямиком в ад ГУЛАГА. Другим же, менее удачливым, демонические существа вонзали в плоть свинцовые когти, после которых несчастные уже не поднимались. А "чёрные вороны" на следующую ночь снова отправлялись на охоту.
Не избежала их щупалец и сама Марья Дмитриевна. Правда, на десять лет позже. Тогда ещё молодая студентка, она попала в НКВД по доносу. Кто-то написал, будто она и её друзья-однокурсники планируют антисоветский заговор. Следователь, который вёл допрос, оказался сущим дьяволом. Требуя добровольного признания, он жестоко избивал несчастную и, продержав двое суток в карцере без воды, без еды и без сна, вызывал на допрос, где, поставив измученную девушку лицом к стене, стал, чавкая, с аппетитом поедать бутерброды, запивая крупными глотками чая. Когда же она, не в силах устоять на ногах, сползала по стенке, садист принимался бить её сапогами. "Я тебя всё равно сломаю", - говорил он, но добровольного признания так и не дождался. "Людоеда" звали Павел Владимирович Агашин.
Дедушка!?
"Нет, он не мог! - думал Юра, невидящими глазами глядя на учительницу. - Дедушка добрый, он такой хороший. Он бы никогда..."
Но тут же эту мысль вытесняла другая: "Но мама говорит, что дед работал в органах. В НКВД. Там добрых не бывает".
Впрочем, нет, бывает. Мало, но есть. Взять того же старшину Иванникова, о котором Марья Дмитриевна рассказывала на уроке. Кажется, его звали Фёдор. Это он, поднимая её на ноги во время бесконечных стояний у стенки, незаметно кинул ей за шиворот мятных пряников. Он же, провожая её в уборную, разрешил попить воды из крана. Впрочем, Марья Дмитриевна не спрашивала разрешения - она попыталась сделать это незаметно. Иванников заметил, но мешать не стал. Только сказал: "Смотри, никому не проболтайся".
Марья Дмитриевна молчала и даже не решалась лишний раз улыбнуться Иванникову, дабы не подставить под удар. Но больше она его не видела. И только спустя годы она узнала, что его расстреляли в том же сорок седьмом. Должно быть, что-то в его поведении тогда насторожило сослуживцев, либо проболтался кто-то другой.
Но если дедушка был таким же добрым, как Иванников, думал Юра, получается, его бы тоже рано или поздно расстреляли. Он же не только избежал этой участи, но и дослужился до полковника. Может, просто не попался? Или же...
Подарки! Так вот оно что! Дедушка же хочет загладить свою вину. Он был жесток к бедной женщине и теперь раскаивается.
Дождь крупными каплями стучал по стеклу. Он словно ломился в маленькую комнату, но, не сумев пробить толстую оконную стену, оставлял на стекле непонятные послания. Казалось, они были предназначены для мальчика, тихо сидевшего за столиком у окна.
Юра с грустью смотрел на дождь, и ему думалось, что тот будет идти вечно, что никогда больше золотое солнышко не покажется из-за туч. Никогда больше он с дедушкой не погуляет по скверу, не поедет на рыбалку. И никогда больше его не увидит.
Мальчик вспоминал тот день, последний день, когда дедушка был с ним. Девять дней прошло с того времени...
- Ну что, Юрка, - весело говорил он тогда, похлопывая внука по плечу. - Махнём в воскресенье на рыбалку?
- Махнём, деда, - так же весело отвечал Юра.
- Только смотри - чтоб уроки все сделал. Не выучишь - никакой тебе рыбалки.
И Юра клятвенно обещал, что выучит всё. Выучит, выучит, только сперва забежит к Стёпке похвастаться новым диском, который они с дедом только что купили. После - принесёт Муське немного еды. Она пару дней назад окотилась - ей и трём её "деткам" надо хорошо кушать. Однако деду о своих планах Юра не говорил. А то будет ворчать, скажет, нечего тут всяких кошек подкармливать, сами, мол, живём не по-буржуйски. А к друзьям-товарищам надо забегать после того, как сделаешь уроки, а не до. Делу - время, потехе - час.
Ступеньки эскалатора тем временем начали сглаживаться, поднимая деда и внука наверх, на свет Божий. Впрочем, о Божьем свете лучше с дедушкой не говорить. Дедушка в Бога не верит, говорит, религия - опиум для народа.
После эскалатора, поднявшись по широкой лестнице, они оказались в просторном вестибюле Курской-кольцевой. Дедушка вдруг остановился и повернул голову в сторону круглой арки с колоннами, где под куполом сверкала золотыми буквами надпись: "Нас вырастил Сталин на верность народу..."
- Вот молодцы ребятки! - воскликнул дедушка. - Наконец-то её вернули! А то молодёжь скоро совсем забудет, кому мы все обязаны. Кабы не Сталин - разве бы мы победили в войне? Чёрта с два!
- Деда, а Марья Дмитриевна говорит, что Сталин много людей пострелял. Просто так.
Внезапно лицо дедушки сделалось злым. Да таким, что Юра невольно отшатнулся.
- Просто так?! - заорал он на всю станцию. - Я ей, стерве, покажу "просто так"! Продалась забугорным, Отца Народов хает за их денежки! Проститу...
Так же внезапно дед замолчал, побледнел, как мел и схватился за сердце. Юре при виде этого стало ещё страшнее.
- Деда! Что с тобой? Тебе плохо?
- Ничего, пройдёт, - прошептал дед слабым голосом, глотая воздух.
Казаться бодрым ему не очень-то удавалось. В полной растерянности Юра принялся оглядываться вокруг: может, кто-то сумеет помочь? Но люди помогать не спешили. Вид старика, стоявшего посреди зала, вызывал у них только недовольство. Никто не видел (или не хотел видеть), что у него явно что-то с сердцем.
Сделав последний вдох, дед покачнулся и начала оседать на плиточный пол. Юра попытался схватить деда, удержать. Не удержал...
Вместо рыбалки в воскресенье поехали на кладбище.
***
Лес был тёмным, таким, что невозможно было разглядеть деревья, которые, казалось, никогда не видели солнечных лучей. Но в середине свет всё же был. Не солнечный, не электрический и даже не лунный. Ибо, если поднять голову вверх, невозможно было на густом чёрном бархате небосклона увидеть луну. Не виднелось и звёзд. Свет, казалось, исходил от стоявшего там одинокого дерева да от двух девушек, расположившихся около него.
Голубоглазые, с длинными, золотыми волосами, прямыми, как солома, они были похожи друг на друга, как две капли воды. Но одеты близняшки были по-разному. Одна из них, в белоснежной накидке, сидела, свесив ноги, на ветке. Другая же, одетая в чёрное, стояла под деревом.
Сначала сёстры молча смотрели друга на друга, затем разом повернули головы в одну сторону - оттуда неожиданно появилась сиреневая бабочка.
- Приветствую тебя, Виктор! - заговорила с бабочкой белая сестра. - Не спрашивай, откуда я знаю твоё имя. Мы знаем имена всех, кто умирает. И от чего умирают, тоже.
- Да, ты умер на операционном столе, - сказала чёрная сестра, видимо, отвечая на мысленный вопрос покойного. - Врач сделал всё, что мог, но болезнь победила.
- Если бы ты не курил, ты бы не попал сюда так рано, - снова взяла слово белая. - Я Сестра Свет, а это, - она показала рукой на чёрную, - Сестра Тьма. У тебя есть последний выбор. Которую из нас выберешь - с той и пойдёшь.
Бабочка застыла в нерешительности, словно думая, к какой сестре лететь.
- Не смотри глазами, - подсказала сестра Тьма. - Ты должен увидеть сердцем.
Наконец, бабочка снова замахала крылышками и полетела вверх - к Сестре Свету. Та, к великой неожиданности, грубо схватила её и, в мгновение ока оборвав сиреневые крылышки, кинула через плечо.
Почти тотчас же к ним прилетела другая бабочка, такая же сиреневая, как и первая. Сестра Свет поприветствовала и её.
- Ты упал, когда красил раму. Поскользнулся на подоконнике. У тебя не было шансов выжить.
- Упавшие с девятого этажа очень редко выживают. Выбирай, пойдёшь ли со мной, Сестрой Свет, или с Сестрой Тьмой?
Вопреки всем ожиданиям, бабочка не полетела вверх, а поплыла в руки чёрной сестры. Та осторожно взяла её поудобнее и перекинула руку через плечо. Бабочка встрепенулась и полетела в сторону, скрывшись из виду.
- Приветствую тебя, Павел! - сказала Сестра Свет третьей бабочке. - Ты на том свете.
- Ты никогда не верил в загробную жизнь, - прочитала его мысли Сестра Тьма. - Но ты умер. Посмотри вокруг. Неужели в жизни такое бывает?
- Ты стремился к светлому будущему всего народа. Ты рвался к свету. Я же - Сестра Свет. А это Сестра Тьма. Пусть твоя душа последний раз выберет, с кем идти.
- Но для начала разгляди, увидь всё, как есть. Не глазами, а сердцем.
Душа умершего, не задумываясь, полетела к белой сестре...
Юра проснулся.
"Дедушка! Он полетел в рай!"
В том, что последняя бабочка - это он, Юра ни минуты не сомневался. Какое-то чутьё подсказывало ему, что это дедушка, иначе и быть не может. Надо рассказать маме. Может, её это хоть чуточку утешит...
Внезапно дверь комнаты открылась, и из прихожей дунуло холодом. Мальчик тут же повернул голову.
Нет! Не может этого быть! Такого не бывает! Он-то видел, собственными глазами видел, как дедушку заколачивали в гробу, как потом опускали в яму и засыпали землёй. Он сам целовал деда в холодный лоб, пока мама, плача, легонько не притянула сына к себе.
И вот он, отпетый и похороненный, стоит в дверном проёме. В той самой одежде, что был в гробу, страшно бледный, идёт, едва касаясь паркета. Но ведь он мёртвый!... Впрочем, какая разница?
В следующую минуту мальчик бросился к нему:
- Деда! Дедушка!
- Тихо, Юрка! Маму с папой разбудишь. Ну, рассказывай, как живёшь? Как вы тут без меня?
- Плохо, деда. Скучаем. А сам-то ты как? Ты попал в рай, да?
- Попал - не попал? Что за дурацкий вопрос! - дедушка, по всему видно, начал сердиться. - Ты, Юрка, лучше о себе расскажи. А то уже девять дней как не виделись. Только тише - все спят. Как мамка-то? Держится?
- Ну да, - неуверенно проговорил Юра. - Только очень скучает. Но ты же зайдёшь к ней, правда?
Но дедушка покачал головой:
- Нет, не могу. Меня уже, считай, нету. Да и ты смотри - что я приходил, никому ни слова.
- Даже маме? - Юра не на шутку огорчился.
- Никому, - повторил дед не без строгости. - Ну, пошли в комнату, сядем, и ты мне всё расскажешь...
Они говорили до самого рассвета. Когда же на тёмно-сером небе показалась алая зорька, дед поднялся с кресла.
- Ну всё, Юрка, мне пора.
- Деда, а ты ещё придёшь?
- Приду. Как будет полгода - обязательно приду. А пока прощай. Будь умницей.
Помахав внуку рукой на прощание, покойный дед вышел из комнаты...
***
Слово своё он сдержал. Полгода нетерпеливого ожидания, перемешанного порой сомнением: а не приснилось ли всё это? Полгода тоски оттого, что так не хватает дедушки - и вот уже наступает долгожданная ночь. Медленные стрелки настенных часов доползли, наконец, до двенадцати - и вот в комнату входит дедушка.
- Здорово, деда! - радостным шёпотом восклицает мальчик.
- Здорово, Юрка! Ну, как жизнь? Налаживается?
И снова время до рассвета пролетело за разговорами. Не успел Юра рассказать дедушке и половины того, о чём думал все эти полгода, тщательно подбирая слова и представляя во всех красках, как он скажет это дедушке, и что он ему ответит, как небо незаметно начало светлеть.
- Вот что, Юрка, - сказал неожиданно дед. - Просьба у меня к тебе.
- Какая, деда?
- А вот такая... - с этими словами покойный протянул внуку серёжки из чуть потемневшего от времени серебра, с овальным малахитом, тяжёлые. - Это серёжки Марьи Дмитриевны - они ей ещё от прабабки достались, она их давно потеряла. Верни ей, хорошо.
- Хорошо, деда, - ответил Юра, взяв их в руки. - Завтра же отдам.
- Нет, ты лучше положи ей в почтовый ящик. А то будет спрашивать: где нашёл, как нашёл? Не скажешь же ты ей: покойный дед передал.
Пожалуй, дедушка прав! Что тут ответишь?
- Не волнуйся, деда, я положу.
На следующий день Юра после уроков зашёл в подъезд дома, где жила учительница. Посмотрев по сторонам и не увидев никого, кинул серьги в ящик квартиры номер семь. Затем быстро, пока его не заметили, вышел на улицу. Лишь через несколько лет он узнает, что серёжек Марья Дмитриевна так и не увидела. Любопытная соседка, пользуясь тем, что её ящик уже который год не закрывался на ключ, открыла его, чтобы посмотреть, что пишут. А увидев серёжки, беззастенчиво забрала их себе. Не знал он пока и того, что соседку эту вскоре судили за убийство. Сам же мальчик продолжал жить как прежде, с нетерпением ожидая годины. Дедушка обещал, что непременно придёт.
***
И дедушка пришёл. И на первую годину, и на вторую, и на третью, и на четвёртую. И каждый раз Юра ждал его, ждал и радовался его приходу. Жалел только об одном - что нельзя рассказать родителям. Разве что соврать, будто видел дедушку во сне.
Иногда он приходил не с пустыми руками. Но, к сожалению, гостинцы эти предназначались не внуку. Каждый раз, когда дедушка приносил что-нибудь, он неизменно говорил: "Передай Марье Дмитриевне". Юра недоумевал: почему ей? Не то чтобы он имел что-то против своей классной, но он бы с куда большей радостью передал что-нибудь маме. В конце концов, она дедушке родная дочь. А Марья Дмитриевна - совершенно чужой человек. Почему же всё ей да ей?
На вторую годину дед пришёл с мобильником. "Ты только вот что, - говорил он. - Не давай ей в руки, а то ей будет неудобно. Ты тихо так, незаметно положи в сумку. Чтоб не смущать".
И во время перемены Юра, как вор, постоянно оглядываясь, полез учительнице в сумку. Ура! Получилось!
Но, увы, все его старания были напрасны. В тот же день сумку вырвали какие-то хулиганы. Не пожалели бедную старушку. И подарок, который мальчик подкладывал, достался не ей, а этим выродкам.
Расшитый бисером красивый кошелёк, принесённый дедушкой на третью годину, также не достался учительнице. Юра сам куда-то его положил, а куда - так и не вспомнил. Дедушка тогда был недоволен: ругался, топал ногами, отчитывал и даже подозревал: а не нарочно ли ты, внучёк, припрятал, чтобы маме отдать? И Юра клялся, что действительно потерял. "Эх ты, сею-вею, - сокрушался дед. - Ничего в голове не держится". Но это было уже, конечно, на следующую годину, на четвёртую.
И вот сегодня пятая, и мальчик, как прежде, ожидал полуночи. Впрочем, нет, уже не мальчик. Ему уже пятнадцать лет, а значит, взрослый парень. Не за горами то время, когда он закончит школу, а там уже надо думать, в какой институт поступать. Но это потом. А сейчас Юру волновала одна-единственная мысль. То, что он узнал сегодня в школе, напрочь выбило его из колеи. Снова и снова прокручивал он в голове прошедший день, веря и не веря в услышанное...
Пятым уроком сегодня была отечественная история. Уже отгремела Октябрьская революция, свернулся НЭП; всех, кого можно было, раскулачили, сослали в колхозы, отняв всё, что было нажито нелёгким трудом; в самых урожайных уголках страны люди тысячами умирали от голода. И вот на этом уроке наступил 1937 год.
Каждый раз, как на советский город опускалась ночь, на улицах появлялись "чёрные вороны" - искали жертву, а найдя - проглатывали и увозили в каменную пасть "гигантской мясорубки" с леденящим кровь названием - НКВД. Там несчастного ждали тёмные подземелья с решётками, полные чудовищ. Чудовища эти, одержимые дьявольской злобой, терзали пленника, рвали на части, а натешившись вволю, отдавали железным монстрам, которые везли их прямиком в ад ГУЛАГА. Другим же, менее удачливым, демонические существа вонзали в плоть свинцовые когти, после которых несчастные уже не поднимались. А "чёрные вороны" на следующую ночь снова отправлялись на охоту.
Не избежала их щупалец и сама Марья Дмитриевна. Правда, на десять лет позже. Тогда ещё молодая студентка, она попала в НКВД по доносу. Кто-то написал, будто она и её друзья-однокурсники планируют антисоветский заговор. Следователь, который вёл допрос, оказался сущим дьяволом. Требуя добровольного признания, он жестоко избивал несчастную и, продержав двое суток в карцере без воды, без еды и без сна, вызывал на допрос, где, поставив измученную девушку лицом к стене, стал, чавкая, с аппетитом поедать бутерброды, запивая крупными глотками чая. Когда же она, не в силах устоять на ногах, сползала по стенке, садист принимался бить её сапогами. "Я тебя всё равно сломаю", - говорил он, но добровольного признания так и не дождался. "Людоеда" звали Павел Владимирович Агашин.
Дедушка!?
"Нет, он не мог! - думал Юра, невидящими глазами глядя на учительницу. - Дедушка добрый, он такой хороший. Он бы никогда..."
Но тут же эту мысль вытесняла другая: "Но мама говорит, что дед работал в органах. В НКВД. Там добрых не бывает".
Впрочем, нет, бывает. Мало, но есть. Взять того же старшину Иванникова, о котором Марья Дмитриевна рассказывала на уроке. Кажется, его звали Фёдор. Это он, поднимая её на ноги во время бесконечных стояний у стенки, незаметно кинул ей за шиворот мятных пряников. Он же, провожая её в уборную, разрешил попить воды из крана. Впрочем, Марья Дмитриевна не спрашивала разрешения - она попыталась сделать это незаметно. Иванников заметил, но мешать не стал. Только сказал: "Смотри, никому не проболтайся".
Марья Дмитриевна молчала и даже не решалась лишний раз улыбнуться Иванникову, дабы не подставить под удар. Но больше она его не видела. И только спустя годы она узнала, что его расстреляли в том же сорок седьмом. Должно быть, что-то в его поведении тогда насторожило сослуживцев, либо проболтался кто-то другой.
Но если дедушка был таким же добрым, как Иванников, думал Юра, получается, его бы тоже рано или поздно расстреляли. Он же не только избежал этой участи, но и дослужился до полковника. Может, просто не попался? Или же...
Подарки! Так вот оно что! Дедушка же хочет загладить свою вину. Он был жесток к бедной женщине и теперь раскаивается.
