Особенно когда вижу на судах Антона или получаю от него письма. Судьба моего лучшего друга действительно изменилась. С Юлей он помирился, из депрессии очень быстро выбрался. Женился, как и хотел. Сейчас у них растёт сын, кстати, мой тёзка. Правда, гопники на него через месяц после свадьбы всё-таки напали. Ударили по голове, отобрали кошелёк и мобильник. Полежал немного с сотрясением мозга, потом всё наладилось. Журналистом он так и не стал. Поработал немного, но быстро разочаровался, пошёл в бизнес.
"Держись, Серёга, мы все с тобой! - пишет он мне в письмах. - Выйдешь на свободу, посидим, пивка попьём".
"Если выйду", - думал я, глядя на унылые стены карцера.
Полицейские твёрдо решили добиться чистосердечного признания, и моя позиция: невиновен, наркотики мне подбросили, так что признаваться мне не в чем, - действует на них, как красная тряпка на быков. С этой целью они то и дело помещают меня в карцер по любому поводу, а то и без такового. Не так посмотрел, не так поздоровался, не там руки держал. Что ж, в карцер, так в карцер! Только пусть не надеются, что я возьму и оговорю себя!
Интересно было бы спросить птицу Сирин, какова будет моя дальнейшая участь? Выберусь ли я отсюда вообще? Не замучает ли меня наша "доблестная полиция" до смерти? Но находясь за решёткой, я, конечно, не мог её вызвать. Бабушка говорила, что птица Сирин может прилететь сама, если не закончила песню, но тогда, когда пожелает. И если пожелает. Насчёт последнего у меня были большие сомнения - хорошо помнил, как тогда вполне справедливо получил от неё по морде. Едва ли она захочет прилетать к тем, кто хватает её за хвост и выдирает перья.
В маленьком окошке под потолком солнечный свет уже погас. Наступила ночь - время, когда, наконец, шконку отстегнули от стены, и можно было лечь спать.
Однако сон почему-то не шёл. Вдобавок вдруг в окошке что-то засверкало. Соскочив со шконки, я пригляделся, что бы это могло быть. Сквозь решётки на меня смотрела... Птица Сирин. Я не верил своим глазам. Неужели она всё-таки прилетела, чтобы закончить свою песню? Но что в ней, в этой песне? Что меня ждёт? Свобода? Или смерть в тюремных застенках?
"А тиранство вероломное не вечное.
Ой, да не вечное.
Зло, хоть сильное, да не всемогущее,
Ой, да не всемогущее.
И час судный над неправедными да настанет,
Ой, да настанет,
Тучи чёрные над добрым молодцем рассеются,
Ой, да рассеются.
И решётки перед молодцем расступятся,
Ой, да расступятся.
И наступит вольна-волюшка для молодца,
Ой, да для молодца.
И народ дух рабский да прогонит прочь,
Ой, да прогонит прочь.
И да править добру молодцу землёй родной,
Ой, да землёй родной..."
От удивления я сел на шконку. Ничего себе, поворот! Мало того, что я выйду на свободу, страна избавится, наконец, от тирании, так мне птица Сирин ещё и должность президента пророчит!
Она ещё долго пела свою песню. По интонациям я понял, что как будущий глава государства я её вполне устраиваю, и что, когда я перестану быть таковым, народ будет относиться ко мне с искренним уважением, и после моей смерти вспоминать добрым словом. А умру я, кстати говоря, не от пули или топора, а от воспаления лёгких, которое подхвачу на восьмом десятке, перекупавшись в холодной воде. Ну, что поделаешь - все мы смертны!
- Спасибо тебе, птица Сирин! - воскликнул я, подходя к окну и протягивая к ней руки. - Спасибо, что вернулась!
Женщина-птица едва заметно кивнула и взмыла в небо. Я смотрел ей вслед и улыбался.
Март 2023
Старая проводка
- Смотри, Герасим, проводка старая, за ней нужен особый присмотр. Чуть зазеваешься - полыхнёт так, что мало не покажется! - говорил старый Тихомир.
Я старался внимательно слушать и запоминать слова предводителя домовых, но мысли мои то и дело возвращались к Ритке. Напрасно я думал, что она будет переживать, лить слёзы над моим бездыханным телом, корить себя за то, что бросила меня, просить прощения. Сам виноват! Какого лешего было напиваться и лезть в петлю? Да ещё из-за той, которая, как выяснилось, никогда меня не любила - только развлекалась. И не со мной одним. Если бы у мужчин после женских измен и вправду росли рога, мне бы уже все олени в лесу обзавидовались! А я, дурак, ничего не видел, ничего не знал, верил ей, как самому себе!
Как суицидник, который к тому же в момент смерти был нетрезвым, в рай я, естественно, не попал. Хотя и в адово пекло тоже не отправился. Всё же не так много я за свои двадцать два года успел нагрешить. Однако шастать по земле ходячим мертвецом целых шестьдесят лет как-то тоже не по кайфу! На роду-то мне было написать умереть восьмидесятилетним стариком. А ушёл раньше - так будь любезен ждать суда Божьего, пока не придёт твой черёд. Так бы я и шатался неприкаянным, если бы не Тихомир.
- Хоть и задавился ты, Сергей, по своей глупости, да вижу, неплохой ты был парень при жизни. Ежели хочешь, домовым тебя сделаю. Будешь дом сторожить, от зла беречь.
Какой же ходячий мертвец от такого откажется?
В тот же день меня нарекли Герасимом и отправили на объект. Деревянный домик в маленьком городе Тверской области, с огородом в шесть соток. Хозяйка, Анна Петровна - директриса местной школы, в которой проработала около пятнадцати лет. А вот с личной жизнью у неё не сложилось. По молодости забеременела от однокурсника, того как корова языком слизала. Рожать Анна не стала - сделала аборт. Замуж потом так и не вышла, детей завести не смогла - операция дала осложнения.
Когда Тихомир рассказывал мне о неудавшейся жизни моей будущей хозяйки, я сначала подумал, что она, по-видимому, не имея собственных детей, отдаёт свою любовь чужим. Но потом, сколько я ни лазал ей в голову (а мы, домовые, умеем читать мысли), сколько ни пытался найти в них хоть немного этой самой любви, не находил ни капли. Зато ненависти - сколько угодно. К мужчинам, из-за которых все беды человечества, к детям, которых у неё быть не может, к женщинам, которым Бог дал заботливых мужей. А любовь... Любовь умерла вместе с той наивной Аней, когда её предал парень.
"А ты, Герасим, не шибко-то её за ненависть осуждай! - говорил я сам себе всякий раз, когда в мыслях называл хозяйку злыдней. - Сам-то из-за Ритки и вовсе повесился. А она не только смогла жить дальше, ещё и карьеру сделала. Сильная женщина! В отличие от некоторых".
Да и, в конце концов, моё дело - дом её охранять. От невзгод всяких, от пожаров, от недобрых людей. И не только людей. Дом без домового - лучший приют для всякой нечисти. А уж эта публика всегда готова людям напакостить. Нет уж, дудки - я, Герасим, распускаться тёмным сущностям не дам - быстренько на место поставлю! А на проводку даже не смотрите - она у меня под особым контролем. Инструкции Тихомира я хорошо помню!
Хотелось ли мне когда-нибудь их нарушить? Было дело. Вечером, приходя с работы домой, хозяйка как включит телевизор, и как польётся из него пропаганда ура-патриотическая, так хоть святых выноси! Нет, против любви к Родине я, конечно, ничего не имею - но когда это именно что любовь, большая, чистая, настоящая. Но когда из каждого утюга звучит: нам все враги, всех порвём, у нас есть ракеты, ура! Где же тут любовь, скажите на милость?
Не раз, глядя, как моя хозяйка всей душой это приветствует, я испытывал жгучее желание сломать этот чёртов телевизор или хотя бы спрятать пульт в недоступном месте. Но нельзя - домовой не вправе идти против свободного выбора хозяев. Заставляли б её силой смотреть телевизор - другое дело.
Потом началось то, что велено звать спецоперацией. Слово-то какое красивое! Так ведь и у моей бывшей девушки тоже красивое имя - Маргарита. А она, между прочим, после моего самоубийства ни разу обо мне не вспомнила. Как гуляла, так и продолжила гулять. Что вообще значит красота звуков, если не всегда отражает суть? А назовёшь некрасивым словом - так ведь и посадить могут. Как депутата муниципального, на которого одна известная актриса донос накатала. Депутату этому бы испугаться да раскаяться - ан нет, даже в наручниках продолжил свою линию гнуть. Навестил бы его, слово бы доброе сказал, да не положено домовому территорию свою покидать. И какого, спрашивается, лешего?
- Ты чего это, Герасим, нас обижаешь? Сам знаешь, не мы это затеяли.
Эх, легки на помине братья лесные! Особенно Устин, чуть что подумаешь - всё услышит.
- Да знаю, ты уж на меня не серчай!
Надо ли говорить, что моя хозяйка горячо приветствовала и саму эту операцию, и статьи о фейках и дискредитации армии, по которым стали активно сажать всё новых людей. А уж когда объявили частичную мобилизацию, она была просто счастлива. Сколько громких слов прозвучало из её уст о патриотическом долге каждого мужчины Родину защищать! Слов, но не мыслей. Мысли моей хозяйки были о том, сколько мужчин погибнет во цвете лет. Наконец-то судьба компенсирует ей нес частливую долю, оставив чужих матерей без сыновей, жён без мужей, а детей без отцов!
Однако злорадством ограничиваться Анна Петровна не собиралась. Да и я тоже хорош гусь, называется! Я ведь запросто мог ей помешать, когда она писала донос в военкомат на своего бывшего ученика Стаса: дескать, от патриотического долга уклоняется, примите меры! Но я ничего не сделал: мол, не положено.
"Вот уж не зря меня Герасимом назвали!" - думал я, вспоминая своего тургеневского тёзку, по приказу барыни утопившего любимую собачку.
В школе, читая "Муму", я его осуждать. А сам-то намного лучше?
- Ладно, Герасим, не хнычь, я всё исправлю.
Ай да Устин! Пока военкомы с полицейским по лесу бродили-плутали, Стас успел вещички в рюкзак побросать и прочь из города уехать.
- Парень-то он хороший, в лесу моём вёл себя хорошо - не сорил, спичек не бросал, веток не ломал. Вот я и помог ему в благодарочку. А хозяйка твоя, уж прости, брат, змея подколодная!
- Без тебя знаю.
Я пообещал себе, что в следующий раз не дам из своего дома уйти ни одной бумажке с доносом - хоть убейте! Хотя разве можно убить домового? Но снова проворонил. Бумажка ушла прямо из школы, где моя хозяйка работала.
На этот раз жертвой доноса стала семиклассница Даша Балашова, получившая на уроке задание нарисовать рисунок в поддержку спецоперации. Даша нарисовала, но отнюдь не в поддержку...
Я знал эту семью. Отец её, Александр Викторович, воспитывал дочь один. Жена ушла от него, когда Даше было три года, и родной дочерью ни разу не поинтересовалась. Он так и не женился - боялся, что мачеха будет обижать девочку. Их обоих моя хозяйка едва терпела.
"Заботливый папочка выискался! Бухал бы, что ли, как все нормальные мужики, или по бабам шлялся! А то положительного из себя корчит!"
Реакция властей не заставила себя долго ждать. Вскоре Александра Викторовича арестовали. Ворвались к нему домой, устроили обыск, да ещё и ограбили - все деньги забрали. Самого избили до беспамятства прямо на глазах у дочери, которую тут же забрали в приют. Правда, отца потом под домашний арест перевели, однако Дашу из приюта выпускать наотрез отказались. Более того, ей не давали даже позвонить отцу, и соседку, которая попыталась к ней попасть, не пустили.
"Вот так тебе, Балашова! - читал я мысли своей хозяйки. - Там тебя сломают очень быстро! И с папочкой своим ты теперь нескоро увидишься!"
Когда она легла спать и заснула в наилучшем расположении духа, я с трудом удержался от того, чтобы не навалиться на неё и не начать душить. Нет, Анька, насчёт сильной женщины я, пожалуй, погорячился. Слабая ты, ещё слабее, чем я. Я-то погубил своё тело, ты же - душу свою. Дала ты волю злым чувствам - вот и сожрали они тебя, всё человеческое в тебе убили!
А знаешь, Анька, довольно я берёг покой в твоём доме, от нечисти его стерёг! Кабы не злоба твоя чёрная, так и нечисти б тут было в разы меньше. Но теперь живи как знаешь - завтра же упрошу Тихомира, чтоб освободил меня. Пусть ищет в твой дом другого домового, а с меня довольно!
Зная, что по ночам предводитель домовых особенно занят, я не осмелился его беспокоить. Ладно, поговорю с ним утром, а сейчас - в приют к Даше.
Будь я Сергеем, долго плутал бы по городу, выискивая серое, унылое здание. Но домовые, как и все духи, умеют быстро находить нужное. И разрешение администрации, чтобы попасть вовнутрь, нам не требуется. Легко пройдя сквозь стену, я без труда нашёл комнату, где в кроватках уже давно спали дети. А вот и Даша. Она спала, как и все, однако сон её был беспокойным. Я подошёл поближе и окликнул её по имени.
Девочка открыла глаза и гляделась. Я немедленно явился перед ней, приняв традиционный для домового облик - бородатого дедушки в лаптях и соломенной шляпе.
- Не бойся меня, Даша, я не сделаю тебе лиха. То есть, я хотел сказать, что не причиню тебе зла.
- А кто Вы вообще? И как сюда попали?
- Я домовой. Хочешь, прямо сейчас превращусь в добра молодца?
Не дожидаясь ответа, я тут же принял другой облик и стал похож на Ивана-царевича из детской сказки: в кафтане, шапке, сафьяновых сапогах.
- Ух ты, круто! Если Вы домовой, пожалуйста, отведите меня к папе! Мне плохо без него! Они мне не дают даже ему позвонить!
- Отвести тебя к папе как есть я не могу. Но я могу на время забрать твою душу и доставить домой. Там я её материализую, и вы сможете поговорить. Только тело твоё останется здесь, и утром я должен буду вернуть душу сюда. Долго без души оно не сможет - погибнет.
- Хорошо, я согласна! Забирайте душу и несите к папе!
- Тогда лежи тихо.
Я приложил обе руки к голове девочки. Её душа влилась в меня разноцветной полупрозрачной субстанцией, тускло светящейся. Это хорошо! Значит, девочка не впустила в своё сердце чёрную злобу на весь свет. Выпавшие на её долю невзгоды лишь немного затмили свет, однако не дали вырасти грибам тьмы.
Оставив неподвижное тело лежать на кровати, я покинул приют и направился домой к Балашовым. Александр Викторович сидел на веранде и смотрел в телефон. Я принял облик Даши и отодвинул собственное сознание в дальний угол, предоставляя душе девочки в распоряжении своё ментальное тело.
- Папа!
- Даша! Ты как здесь? Тебя отпустили? - спросил Александр Викторович, крепко обнимая девочку.
- Нет, но об этом потом расскажу. Прости, пап! Это всё из-за меня!
- Запомни, Даш, тебе не в чем себя винить, ты всё сделала правильно! Я всегда хотел, чтобы моя дочь выросла честной и искренней и не боялась говорить правду.
Он зашёл в комнату и вытащил из книжного шкафа небольшую коробочку. Внутри были золотые серёжки.
- Я хотел подарить их тебе на пятнадцатилетие. Но меня, может, скоро посадят. Поэтому подарок тебе сделаю заранее. Чудо, что их при обыске не забрали!
Я не вмешивался в разговор отца с дочерью, однако мой разум был начеку, готовый вмешаться, если понадобится. Они проговорили всю ночь, с рассветом я мысленно послал Даше сигнал: мол, время уже, прощайся с отцом, и мы возвращаемся.
- Счастливо, папа, я побежала! - сказала девочка, обнимая отца и целуя его в щёку.
- Куда?
Объяснить я уже не дал. Александр Викторович и сам не заметил, как заснул прямо в кресле. Пустая коробочка из-под серёжек осталась лежать на журнальном столике как свидетельство того, что разговор с Дашей ему не приснился.
"Держись, Серёга, мы все с тобой! - пишет он мне в письмах. - Выйдешь на свободу, посидим, пивка попьём".
"Если выйду", - думал я, глядя на унылые стены карцера.
Полицейские твёрдо решили добиться чистосердечного признания, и моя позиция: невиновен, наркотики мне подбросили, так что признаваться мне не в чем, - действует на них, как красная тряпка на быков. С этой целью они то и дело помещают меня в карцер по любому поводу, а то и без такового. Не так посмотрел, не так поздоровался, не там руки держал. Что ж, в карцер, так в карцер! Только пусть не надеются, что я возьму и оговорю себя!
Интересно было бы спросить птицу Сирин, какова будет моя дальнейшая участь? Выберусь ли я отсюда вообще? Не замучает ли меня наша "доблестная полиция" до смерти? Но находясь за решёткой, я, конечно, не мог её вызвать. Бабушка говорила, что птица Сирин может прилететь сама, если не закончила песню, но тогда, когда пожелает. И если пожелает. Насчёт последнего у меня были большие сомнения - хорошо помнил, как тогда вполне справедливо получил от неё по морде. Едва ли она захочет прилетать к тем, кто хватает её за хвост и выдирает перья.
В маленьком окошке под потолком солнечный свет уже погас. Наступила ночь - время, когда, наконец, шконку отстегнули от стены, и можно было лечь спать.
Однако сон почему-то не шёл. Вдобавок вдруг в окошке что-то засверкало. Соскочив со шконки, я пригляделся, что бы это могло быть. Сквозь решётки на меня смотрела... Птица Сирин. Я не верил своим глазам. Неужели она всё-таки прилетела, чтобы закончить свою песню? Но что в ней, в этой песне? Что меня ждёт? Свобода? Или смерть в тюремных застенках?
"А тиранство вероломное не вечное.
Ой, да не вечное.
Зло, хоть сильное, да не всемогущее,
Ой, да не всемогущее.
И час судный над неправедными да настанет,
Ой, да настанет,
Тучи чёрные над добрым молодцем рассеются,
Ой, да рассеются.
И решётки перед молодцем расступятся,
Ой, да расступятся.
И наступит вольна-волюшка для молодца,
Ой, да для молодца.
И народ дух рабский да прогонит прочь,
Ой, да прогонит прочь.
И да править добру молодцу землёй родной,
Ой, да землёй родной..."
От удивления я сел на шконку. Ничего себе, поворот! Мало того, что я выйду на свободу, страна избавится, наконец, от тирании, так мне птица Сирин ещё и должность президента пророчит!
Она ещё долго пела свою песню. По интонациям я понял, что как будущий глава государства я её вполне устраиваю, и что, когда я перестану быть таковым, народ будет относиться ко мне с искренним уважением, и после моей смерти вспоминать добрым словом. А умру я, кстати говоря, не от пули или топора, а от воспаления лёгких, которое подхвачу на восьмом десятке, перекупавшись в холодной воде. Ну, что поделаешь - все мы смертны!
- Спасибо тебе, птица Сирин! - воскликнул я, подходя к окну и протягивая к ней руки. - Спасибо, что вернулась!
Женщина-птица едва заметно кивнула и взмыла в небо. Я смотрел ей вслед и улыбался.
Март 2023
Старая проводка
- Смотри, Герасим, проводка старая, за ней нужен особый присмотр. Чуть зазеваешься - полыхнёт так, что мало не покажется! - говорил старый Тихомир.
Я старался внимательно слушать и запоминать слова предводителя домовых, но мысли мои то и дело возвращались к Ритке. Напрасно я думал, что она будет переживать, лить слёзы над моим бездыханным телом, корить себя за то, что бросила меня, просить прощения. Сам виноват! Какого лешего было напиваться и лезть в петлю? Да ещё из-за той, которая, как выяснилось, никогда меня не любила - только развлекалась. И не со мной одним. Если бы у мужчин после женских измен и вправду росли рога, мне бы уже все олени в лесу обзавидовались! А я, дурак, ничего не видел, ничего не знал, верил ей, как самому себе!
Как суицидник, который к тому же в момент смерти был нетрезвым, в рай я, естественно, не попал. Хотя и в адово пекло тоже не отправился. Всё же не так много я за свои двадцать два года успел нагрешить. Однако шастать по земле ходячим мертвецом целых шестьдесят лет как-то тоже не по кайфу! На роду-то мне было написать умереть восьмидесятилетним стариком. А ушёл раньше - так будь любезен ждать суда Божьего, пока не придёт твой черёд. Так бы я и шатался неприкаянным, если бы не Тихомир.
- Хоть и задавился ты, Сергей, по своей глупости, да вижу, неплохой ты был парень при жизни. Ежели хочешь, домовым тебя сделаю. Будешь дом сторожить, от зла беречь.
Какой же ходячий мертвец от такого откажется?
В тот же день меня нарекли Герасимом и отправили на объект. Деревянный домик в маленьком городе Тверской области, с огородом в шесть соток. Хозяйка, Анна Петровна - директриса местной школы, в которой проработала около пятнадцати лет. А вот с личной жизнью у неё не сложилось. По молодости забеременела от однокурсника, того как корова языком слизала. Рожать Анна не стала - сделала аборт. Замуж потом так и не вышла, детей завести не смогла - операция дала осложнения.
Когда Тихомир рассказывал мне о неудавшейся жизни моей будущей хозяйки, я сначала подумал, что она, по-видимому, не имея собственных детей, отдаёт свою любовь чужим. Но потом, сколько я ни лазал ей в голову (а мы, домовые, умеем читать мысли), сколько ни пытался найти в них хоть немного этой самой любви, не находил ни капли. Зато ненависти - сколько угодно. К мужчинам, из-за которых все беды человечества, к детям, которых у неё быть не может, к женщинам, которым Бог дал заботливых мужей. А любовь... Любовь умерла вместе с той наивной Аней, когда её предал парень.
"А ты, Герасим, не шибко-то её за ненависть осуждай! - говорил я сам себе всякий раз, когда в мыслях называл хозяйку злыдней. - Сам-то из-за Ритки и вовсе повесился. А она не только смогла жить дальше, ещё и карьеру сделала. Сильная женщина! В отличие от некоторых".
Да и, в конце концов, моё дело - дом её охранять. От невзгод всяких, от пожаров, от недобрых людей. И не только людей. Дом без домового - лучший приют для всякой нечисти. А уж эта публика всегда готова людям напакостить. Нет уж, дудки - я, Герасим, распускаться тёмным сущностям не дам - быстренько на место поставлю! А на проводку даже не смотрите - она у меня под особым контролем. Инструкции Тихомира я хорошо помню!
Хотелось ли мне когда-нибудь их нарушить? Было дело. Вечером, приходя с работы домой, хозяйка как включит телевизор, и как польётся из него пропаганда ура-патриотическая, так хоть святых выноси! Нет, против любви к Родине я, конечно, ничего не имею - но когда это именно что любовь, большая, чистая, настоящая. Но когда из каждого утюга звучит: нам все враги, всех порвём, у нас есть ракеты, ура! Где же тут любовь, скажите на милость?
Не раз, глядя, как моя хозяйка всей душой это приветствует, я испытывал жгучее желание сломать этот чёртов телевизор или хотя бы спрятать пульт в недоступном месте. Но нельзя - домовой не вправе идти против свободного выбора хозяев. Заставляли б её силой смотреть телевизор - другое дело.
Потом началось то, что велено звать спецоперацией. Слово-то какое красивое! Так ведь и у моей бывшей девушки тоже красивое имя - Маргарита. А она, между прочим, после моего самоубийства ни разу обо мне не вспомнила. Как гуляла, так и продолжила гулять. Что вообще значит красота звуков, если не всегда отражает суть? А назовёшь некрасивым словом - так ведь и посадить могут. Как депутата муниципального, на которого одна известная актриса донос накатала. Депутату этому бы испугаться да раскаяться - ан нет, даже в наручниках продолжил свою линию гнуть. Навестил бы его, слово бы доброе сказал, да не положено домовому территорию свою покидать. И какого, спрашивается, лешего?
- Ты чего это, Герасим, нас обижаешь? Сам знаешь, не мы это затеяли.
Эх, легки на помине братья лесные! Особенно Устин, чуть что подумаешь - всё услышит.
- Да знаю, ты уж на меня не серчай!
Надо ли говорить, что моя хозяйка горячо приветствовала и саму эту операцию, и статьи о фейках и дискредитации армии, по которым стали активно сажать всё новых людей. А уж когда объявили частичную мобилизацию, она была просто счастлива. Сколько громких слов прозвучало из её уст о патриотическом долге каждого мужчины Родину защищать! Слов, но не мыслей. Мысли моей хозяйки были о том, сколько мужчин погибнет во цвете лет. Наконец-то судьба компенсирует ей нес частливую долю, оставив чужих матерей без сыновей, жён без мужей, а детей без отцов!
Однако злорадством ограничиваться Анна Петровна не собиралась. Да и я тоже хорош гусь, называется! Я ведь запросто мог ей помешать, когда она писала донос в военкомат на своего бывшего ученика Стаса: дескать, от патриотического долга уклоняется, примите меры! Но я ничего не сделал: мол, не положено.
"Вот уж не зря меня Герасимом назвали!" - думал я, вспоминая своего тургеневского тёзку, по приказу барыни утопившего любимую собачку.
В школе, читая "Муму", я его осуждать. А сам-то намного лучше?
- Ладно, Герасим, не хнычь, я всё исправлю.
Ай да Устин! Пока военкомы с полицейским по лесу бродили-плутали, Стас успел вещички в рюкзак побросать и прочь из города уехать.
- Парень-то он хороший, в лесу моём вёл себя хорошо - не сорил, спичек не бросал, веток не ломал. Вот я и помог ему в благодарочку. А хозяйка твоя, уж прости, брат, змея подколодная!
- Без тебя знаю.
Я пообещал себе, что в следующий раз не дам из своего дома уйти ни одной бумажке с доносом - хоть убейте! Хотя разве можно убить домового? Но снова проворонил. Бумажка ушла прямо из школы, где моя хозяйка работала.
На этот раз жертвой доноса стала семиклассница Даша Балашова, получившая на уроке задание нарисовать рисунок в поддержку спецоперации. Даша нарисовала, но отнюдь не в поддержку...
Я знал эту семью. Отец её, Александр Викторович, воспитывал дочь один. Жена ушла от него, когда Даше было три года, и родной дочерью ни разу не поинтересовалась. Он так и не женился - боялся, что мачеха будет обижать девочку. Их обоих моя хозяйка едва терпела.
"Заботливый папочка выискался! Бухал бы, что ли, как все нормальные мужики, или по бабам шлялся! А то положительного из себя корчит!"
Реакция властей не заставила себя долго ждать. Вскоре Александра Викторовича арестовали. Ворвались к нему домой, устроили обыск, да ещё и ограбили - все деньги забрали. Самого избили до беспамятства прямо на глазах у дочери, которую тут же забрали в приют. Правда, отца потом под домашний арест перевели, однако Дашу из приюта выпускать наотрез отказались. Более того, ей не давали даже позвонить отцу, и соседку, которая попыталась к ней попасть, не пустили.
"Вот так тебе, Балашова! - читал я мысли своей хозяйки. - Там тебя сломают очень быстро! И с папочкой своим ты теперь нескоро увидишься!"
Когда она легла спать и заснула в наилучшем расположении духа, я с трудом удержался от того, чтобы не навалиться на неё и не начать душить. Нет, Анька, насчёт сильной женщины я, пожалуй, погорячился. Слабая ты, ещё слабее, чем я. Я-то погубил своё тело, ты же - душу свою. Дала ты волю злым чувствам - вот и сожрали они тебя, всё человеческое в тебе убили!
А знаешь, Анька, довольно я берёг покой в твоём доме, от нечисти его стерёг! Кабы не злоба твоя чёрная, так и нечисти б тут было в разы меньше. Но теперь живи как знаешь - завтра же упрошу Тихомира, чтоб освободил меня. Пусть ищет в твой дом другого домового, а с меня довольно!
Зная, что по ночам предводитель домовых особенно занят, я не осмелился его беспокоить. Ладно, поговорю с ним утром, а сейчас - в приют к Даше.
Будь я Сергеем, долго плутал бы по городу, выискивая серое, унылое здание. Но домовые, как и все духи, умеют быстро находить нужное. И разрешение администрации, чтобы попасть вовнутрь, нам не требуется. Легко пройдя сквозь стену, я без труда нашёл комнату, где в кроватках уже давно спали дети. А вот и Даша. Она спала, как и все, однако сон её был беспокойным. Я подошёл поближе и окликнул её по имени.
Девочка открыла глаза и гляделась. Я немедленно явился перед ней, приняв традиционный для домового облик - бородатого дедушки в лаптях и соломенной шляпе.
- Не бойся меня, Даша, я не сделаю тебе лиха. То есть, я хотел сказать, что не причиню тебе зла.
- А кто Вы вообще? И как сюда попали?
- Я домовой. Хочешь, прямо сейчас превращусь в добра молодца?
Не дожидаясь ответа, я тут же принял другой облик и стал похож на Ивана-царевича из детской сказки: в кафтане, шапке, сафьяновых сапогах.
- Ух ты, круто! Если Вы домовой, пожалуйста, отведите меня к папе! Мне плохо без него! Они мне не дают даже ему позвонить!
- Отвести тебя к папе как есть я не могу. Но я могу на время забрать твою душу и доставить домой. Там я её материализую, и вы сможете поговорить. Только тело твоё останется здесь, и утром я должен буду вернуть душу сюда. Долго без души оно не сможет - погибнет.
- Хорошо, я согласна! Забирайте душу и несите к папе!
- Тогда лежи тихо.
Я приложил обе руки к голове девочки. Её душа влилась в меня разноцветной полупрозрачной субстанцией, тускло светящейся. Это хорошо! Значит, девочка не впустила в своё сердце чёрную злобу на весь свет. Выпавшие на её долю невзгоды лишь немного затмили свет, однако не дали вырасти грибам тьмы.
Оставив неподвижное тело лежать на кровати, я покинул приют и направился домой к Балашовым. Александр Викторович сидел на веранде и смотрел в телефон. Я принял облик Даши и отодвинул собственное сознание в дальний угол, предоставляя душе девочки в распоряжении своё ментальное тело.
- Папа!
- Даша! Ты как здесь? Тебя отпустили? - спросил Александр Викторович, крепко обнимая девочку.
- Нет, но об этом потом расскажу. Прости, пап! Это всё из-за меня!
- Запомни, Даш, тебе не в чем себя винить, ты всё сделала правильно! Я всегда хотел, чтобы моя дочь выросла честной и искренней и не боялась говорить правду.
Он зашёл в комнату и вытащил из книжного шкафа небольшую коробочку. Внутри были золотые серёжки.
- Я хотел подарить их тебе на пятнадцатилетие. Но меня, может, скоро посадят. Поэтому подарок тебе сделаю заранее. Чудо, что их при обыске не забрали!
Я не вмешивался в разговор отца с дочерью, однако мой разум был начеку, готовый вмешаться, если понадобится. Они проговорили всю ночь, с рассветом я мысленно послал Даше сигнал: мол, время уже, прощайся с отцом, и мы возвращаемся.
- Счастливо, папа, я побежала! - сказала девочка, обнимая отца и целуя его в щёку.
- Куда?
Объяснить я уже не дал. Александр Викторович и сам не заметил, как заснул прямо в кресле. Пустая коробочка из-под серёжек осталась лежать на журнальном столике как свидетельство того, что разговор с Дашей ему не приснился.
