Чистое снежное полотно раскинулось как слева, так и справа от меня, а спасительный лес хоть и чернел впереди, но до него было несколько перестрелов. Решившая же осветить всё своим серебристым светом луна и вовсе ухудшила дело – в её свете среди белого поля я стану просто идеальной мишенью!
Закусив губу, я, прикидывая какое теперь расстояние между мной и амэнцами расстояние, обернулась назад, а потом, решившись, погнала Ласточку навстречу чёрной громаде леса. Возможно, мне удастся спрятаться меж древесных стволов прежде, чем на поле покажутся мои преследователи. Если же нет… Что ж, попасть в цель на скаку не самая лёгкая задача. Седобородый и Малика, помогите!
Амэнцы вылетели на поле настоящей гурьбою тогда, когда Ласточка успела одолеть две трети пути. Кто-то вновь попытался применить колдовскую удавку, кто-то радостно закричал, а я, приникнув к лошадиной шее, молилась о том, чтобы Ласточка не споткнулась и не угодила ногой в какую-нибудь присыпанную снегом кротовую нору.
- Стой! Стой, жрица! - очередной окрик преследователей почти слился с недовольным вороньим карканьем, а я внезапно ощутила толчок и острую боль в плече. На какое-то мгновение она просто ослепила меня – в глазах полыхнуло красным, рот наполнился кровью из-за прикушенной щеки – то, что я не вылетела при этом из седла, было сродни настоящему чуду.
Распластавшись на лошадином загривке, я уткнулась лицом в гриву Ласточки, а та, ощутив, что поводья ослаблены, рванула вперёд с такой прытью, какой не показывала ещё никогда. На мгновение мне даже почудилось, что кобыла не скачет по полю, взрывая снег копытами, а попросту летит над застывшей под зимним покровом землёй, но крики преследователей быстро привели меня в чувство.
Чёрная стена леса стремительно приближалась, Ласточка мчалась вперёд, прижимая уши к голове, а мои сорочка и рубаха быстро пропитывались липкой кровью. На малейшее движение пальцев правая рука отзывалась острой болью, но когда до леса оставалось не более пятидесяти шагов, мне удалось подобрать поводья и, приведя Ласточку в чувство, направить её в сторону от присыпанной снегом рытвины, к которой она мчалась во весь дух.
Ещё через несколько мгновений лошадь с треском вломилась в настоящие заросли подлеска, а очередной, выпущенный из арбалета, болт прожужжал рядом со мной, точно рассерженный шмель. В этот раз выстрел у целившегося в беглянку амэнца вышел крайне неудачным – тяжёлый наконечник угодил в ствол дерева где-то на расстоянии локтя от моей макушки, а сзади в который уже раз донеслась отчаянная ругань. Похоже, на этот выстрел преследователи возлагали достаточно много надежд, но теперь погоня должна была продолжиться.
Вот только у меня сил для такой игры оставалось всё меньше – я чувствовала, что пальцы слабеют, а рукав рубахи под курткой стал совсем мокрым. По большому счёту, амэнцам теперь надо было просто не сбиться со следа и дождаться, когда долгожданная добыча сама упадёт к ним в руки. Тем более что время теперь было на их стороне.
Только я об этом подумала, как Ласточка, едва не подвернув ногу на лесных кочках, выскочила на небольшую лесную поляну, и тут же, всхрапнув, замерла в снегу как вкопанная. А я увидела торчащий из снега, точно огромный указательный палец, менгир. Древний камень был густо покрыт многочисленными бороздами, которые то закручивались в спирали, то расходились волнами. В свете луны проложенные по камню линии казались угольно чёрными – я видела похожие узоры внутри кромлеха, в котором в своё время укрывалась вместе с «карающим» от разбойников, так что сомнений в том, что камень посвящён Седобородому у меня не было. Вот только для чего именно служил менгир, оставалось неясным, так как на нём совершенно не было рун, да и сила, исходящая от старого валуна, в этот раз была немного иной – более мягкой и вкрадчивой.
Ласточка, ещё раз испуганно всхрапнув, попятилась было назад, но я уже соскочила с седла и подхватила здоровой рукой лошадь под уздцы.
Хотя погоня шла за мной по пятам, и задерживаться на поляне не следовало, менгир словно бы притягивал к себе взгляд и беззвучно сулил неожиданную помощь. Вот только какой она будет, я даже представить себе не могла, но, тем не менее, подошла к камню. Всмотрелась в чёрные спирали, по которым словно бы текла обратившаяся смолой ночная мгла… И вдруг явственно ощутила, как чьё то дыхание колеблет прядку возле моего уха.
- Посолонь, Энри. Обойди камень посолонь.
- Морид! - я тут же узнала этот тихий, едва уловимый шёпот, но ощущение чужого присутствия исчезло так же резко, как и появилось, а шум идущей по моим следам погони с каждым мгновением становился всё громче и ближе.
Времени на размышления больше не было, поэтому я, ведя Ласточку под уздцы, обошла менгир посолонь, и как только сделала последний, замыкающий круг, шаг, всё вокруг разительно переменилось.
Нет, и деревья, и поляна, и даже старый менгир остались прежними, но теперь всё пространство вокруг меня пронизывали пряди странного, словно бы светящегося изнутри тумана. Эта, окутавшая мир, паутина была невесомой и неощутимой, но при этом вокруг заметно похолодало. А когда я посмотрела на Ласточку, то увидела, что она дрожит всем телом, а по её гриве и хвосту пляшут крошечные зеленоватые огоньки.
- Тише, девочка, всё хорошо, - хотя я изо всех сил пыталась быть спокойной, на последних словах мой голос предательски задрожал, а колени неожиданно ослабели. Прижавшись к конскому боку, я в отчаянии посмотрела на деревья, из-за которых, судя по нарастающему шуму, вот-вот должны были показаться мои преследователи. Похоже, силы менгира подействовали как то не так, ведь странный туман, сгустившийся на поляне, не скрывал ни очертаний окружающих предметов, ни следов на снегу. А их, меж тем, было немало. Снежный покров поляны был взрыт копытами многочисленных лошадей – вокруг менгира словно бы совсем недавно гарцевал целый воинский отряд. Да только когда я только появилась здесь, то могла бы поклясться, что на снегу не было иных следов, кроме моих и Ласточки!
От созерцания многочисленных отпечатков страх накатил ледяной волной – я уже была готова, сломя голову, бежать прочь от менгира, как вдруг на поляну выкатились тени вооружённых всадников. И хотя сами они, казалось, состояли лишь из чёрного тумана, я ясно слышала и звон железа, и перестук копыт, и скрип амуниции.
- Дядя, я потерял след! Он обрывается!
- Тише, Мелир. Ты же видишь, к чему мы выехали. Вряд ли тут почувствуешь здесь хоть что-то, что не принадлежит Седобородому.
Речь у призраков тоже оказалась вполне обычной. Более того, молодой голос принадлежал амэнцу, который дразнил запертого в клетке беркута на постоялом дворе, да только сколько бы я не вглядывалась в гарцующие передо мной тёмные силуэты, не могла рассмотреть у них ни лиц, ни одежды, ни оружия. Но самым главным было то, что и амэнцы, в свою очередь, не видели меня в упор! И это не было отводом глаз – нас словно разделил невидимый барьер.
Никогда прежде я не слышала о том, что возле посвящённых Седобородому камней могло твориться что-то подобное. Зато теперь воочию могла убедиться в том, как мало известно ныне живущим о прежних временах и силах – тени всадников метались по поляне, но никто из них так и не заметил ни меня, ни странных следов. А потом тот, молодой, заговорил снова.
- За пределами поляны я тоже ничего не чую. Может, эта дрянь снова кинула отвод? – по тембру было ясно, что амэнец зол и сбит с толку, но второй немедля его успокоил:
- Даже если и так, он ей не сильно поможет. Один из выстрелов должен был задеть жрицу, а парализатор в крови сделает покладистым любого.
- Если он утихомирит жрицу слишком быстро, мы не узнаем, куда она дела беркута, - вновь начал возражать ему молодой, но начавшуюся было перепалку прервало далёкое ржание и перестук копыт. А потом откуда-то из чащи раздался странный, скрипучий смешок, который вряд ли могло издать человеческое горло. От этих звуков мне стало не по себе, но амэнцы, видно, услышали совсем иное, потому как немедля убрались с поляны и бросились в погоню за далёким всадником. А тот снова сухо рассмеялся и пустил коня вскачь!
Чувствуя, что лучше бы им никогда не догнать того, кого они приняли за беглую жрицу, я в изнеможении опустилась прямо в снег около менгира. От только что пережитого меня трясло, как в лихорадке, а тихий смешок напугал так, что я не сразу вспомнила, а чём толковали амэнцы. Яд! Наконечник ранившей меня стрелы был отравлен.
Кое-как я расстегнула крючки на куртке и высвободила раненную руку. На первый взгляд, дело обстояло не так уж и плохо – порез сильно кровоточил, но при этом был неглубоким. Стрела прошла вскользь, да и толстая куртка смягчила удар. Если бы не упомянутый амэнцами яд…
Коснувшись раны пальцами, я поднесла их к носу и уловила, что от моей крови теперь исходит слабый, горько-цветочный запах. Покопавшись в памяти, не смогла припомнить никакой, имеющей подобный аромат, отравы. В сложном запахе, правда угадывались ноты красавки и дурмана, но что ещё смешали с ними амэнцы, можно было только догадываться.
В моей сумке осталось совсем немного зелий, да и самые редкие, выводящие яд настойки, я истратила на Морида, но и из остатков прежних запасов можно было получить необходимое. Влив в себя немного горько-солёного, очищающего кровь средства, я, закусив губу, плеснула на платок другой, предназначенный для изгнания заразы, эликсир и прижала ткань к ране. По телу словно бы прокатилась волна огня, но это было к лучшему, так как начавшая окутывать сознание пелена, рассеялась.
Вот только укрывающий поляну серебристый туман никуда не делся, а я, взглянув, на его пряди, только и смогла, что покачать головой. Находиться на тропах Седобородого было жутко, но, возможно, они – мой единственный шанс уйти от погони. Или, наоборот – хитрая ловушка, если я не смогу с них своевременно сойти. Насколько я могла понять, вернуться с них в обычный мир на этой поляне не составило бы труда – если я обойду менгир противосолонь, то всё вернётся на круги своя. Вот только и амэнцы, когда поймут, что погнались не за тем, наверняка вернуться туда, где потеряли мой след. Не столкнусь ли я нос к носу с ними возле этого самого менгира? А если уйду отсюда по тропам, то как смогу вернуться в обычный мир?
Впрочем, пока мне следовало хотя бы не замёрзнуть.
Убедившись, что кровь из раны больше не бежит, я наскоро перевязала руку полотном и натянула куртку. Встала, и вновь внимательно осмотрелась по сторонам. Следы неведомых всадников густо утоптали снег возле самого менгира, но ближе к краям поляны разделялись на несколько, чётко видимых в светящемся тумане, троп. Возможно, если я последую по одной из них, то следы приведут меня к следующему камню?
План был, если честно, так себе, но, утешив себя тем, что всегда смогу вернуться по следам обратно, я, взобравшись на Ласточку, направила её по тропе, что уводила с поляны в густой подлесок. Она ничем не отличалась от других, но почему то приглянулась мне больше других. Да и Ласточка, когда мы покинули поляну, не только перестала поджимать уши и испугано коситься по сторонам, но и пошла немного бойчее, хотя ни туман, ни пляшущие в её гриве огоньки никуда не делись. И я решила принять это за добрый знак.
Протоптанная же всадниками тропа вывела меня вначале на пологий, поросший кустарниками склон, а потом и вовсе в заснеженный овраг – туман в нём был настолько густым, что я едва различала впереди себя уши уверенно трусящей вперёд Ласточки. Я словно бы оказалась в крынке с молоком – перед глазами плавала одна лишь беловатая муть, но через сотню шагов туман немного разошёлся, и я с изумлением увидела, что проложенная неизвестными всадниками тропа теперь ведёт по каменистому, едва припорошенному снегом полю. Оглянувшись, я не приметила ни деревца, ни кустика – вокруг меня была лишь ровная, как стол, земля да туман, который, вдобавок, теперь ещё и скрадывал звуки. Хотя Ласточка ступала по камням и мёрзлой почве, звук подков был едва слышен, а тишина вокруг казалась давящей и недоброй.
К счастью, моё путешествие по этому полю не продлилось слишком долго – вскоре туман вновь сгустился, словно бы накрыв местность плотным одеялом, а когда опять поредел, я обнаружила, что теперь еду вдоль неширокой реки.
Так повторялась ещё несколько раз – туман то укутывал землю плотным коконом, то неожиданно редел, и каждый раз я обнаруживала себя на новом месте: лес, безлюдная деревенька, поле, скрипучий старый мост через скованный льдом ручей. Местность вокруг менялась словно бы сама собой, но тропа всё так же бежала вперёд, а камня, который бы напоминал тот, возле которого я ступила в вотчины Седобородого, всё не было.
А ещё вокруг становилось всё холоднее и холоднее – грива Ласточки покрылась инеем, ледяные иголки густо разрослись на меховой опушке моего плаща, а рук и ног я уже не чувствовала вовсе. Но хуже всего был даже не сковавший мир мороз, а то, что противоядие, похоже, толком так и не подействовало, ведь я стала засыпать с открытыми глазами. Мне начали мариться голоса, лица и места – я то слышала смех Мали, то видела застывшую среди подушек мать или уходящего по лесной тропе Стембу, и с каждым разом отогнать видения становилось всё сложнее. Они словно бы утягивали в чёрный, глубокий омут, только если я, совсем ослабев, поддамся им и усну прямо здесь, на колдовских тропах, взойдёт ли для меня солнце ещё хоть когда-нибудь?
Делать было нечего – в два глотка я допила остатки зелья, и, дождавшись, когда лютая горечь хоть немного прояснит погружающийся в сон разум, поторопила Ласточку. Времени у меня оставалось не так уж и много, холод пробирал уже до костей, зелий больше нет, а от мысли, что я сама себя загнала в ловушку, под сердцем словно бы сворачивалась в кольцо склизлая сороконожка. Что же до колдовской тропы, то она продолжала петлять в тумане, и вокруг по прежнему не было даже намёка на то, что конец пути близок!
…Наконец, когда я уже готова была сдаться, Ласточка сердито заржала и остановилась перед огромным, лежащим на боку, менгиром, всю поверхность которого, покрывали уже знакомые мне спирали и волны.
А, значит, я добралась таки до конца зачарованной тропы!
Заметив, что отпечатки лошадиных копыт вокруг камня здесь перемежаются ещё и следами сапог, я тоже спешилась, и, ведя лошадь в поводу, начала обходить менгир противосолонь. Но едва успела сделать три шага, как Ласточка, внезапно заупрямившись, стала рваться прочь. Я попыталась успокоить её, но кобылу точно овод укусил – прижав уши, она с испуганным ржанием кинулась прочь от менгира.
Уздечка вырвалась из моих занемелых пальцев, точно живая, а Ласточка, отчаянно вскидывая круп, и, словно бы, лягая что-то невидимое задними ногами, скрылась в немедленно подступившем к самому менгиру тумане.
Первой моей мыслью было броситься вслед за внезапно взбесившейся кобылой, но потом откуда то пришло понимание, что разрывать уже начатый круг нельзя – Ласточку я всё одно уже не найду, да а к камню вернуться не смогу. Вздохнув, поправила давящий плечо ремень сумки – возможно, лошадь стала моей платой за проход. Цена немалая, но, учитывая нрав Седобородого, пусть уж будет так, как есть.
Закусив губу, я, прикидывая какое теперь расстояние между мной и амэнцами расстояние, обернулась назад, а потом, решившись, погнала Ласточку навстречу чёрной громаде леса. Возможно, мне удастся спрятаться меж древесных стволов прежде, чем на поле покажутся мои преследователи. Если же нет… Что ж, попасть в цель на скаку не самая лёгкая задача. Седобородый и Малика, помогите!
Амэнцы вылетели на поле настоящей гурьбою тогда, когда Ласточка успела одолеть две трети пути. Кто-то вновь попытался применить колдовскую удавку, кто-то радостно закричал, а я, приникнув к лошадиной шее, молилась о том, чтобы Ласточка не споткнулась и не угодила ногой в какую-нибудь присыпанную снегом кротовую нору.
Прода от 02.05.2021, 14:51
- Стой! Стой, жрица! - очередной окрик преследователей почти слился с недовольным вороньим карканьем, а я внезапно ощутила толчок и острую боль в плече. На какое-то мгновение она просто ослепила меня – в глазах полыхнуло красным, рот наполнился кровью из-за прикушенной щеки – то, что я не вылетела при этом из седла, было сродни настоящему чуду.
Распластавшись на лошадином загривке, я уткнулась лицом в гриву Ласточки, а та, ощутив, что поводья ослаблены, рванула вперёд с такой прытью, какой не показывала ещё никогда. На мгновение мне даже почудилось, что кобыла не скачет по полю, взрывая снег копытами, а попросту летит над застывшей под зимним покровом землёй, но крики преследователей быстро привели меня в чувство.
Чёрная стена леса стремительно приближалась, Ласточка мчалась вперёд, прижимая уши к голове, а мои сорочка и рубаха быстро пропитывались липкой кровью. На малейшее движение пальцев правая рука отзывалась острой болью, но когда до леса оставалось не более пятидесяти шагов, мне удалось подобрать поводья и, приведя Ласточку в чувство, направить её в сторону от присыпанной снегом рытвины, к которой она мчалась во весь дух.
Ещё через несколько мгновений лошадь с треском вломилась в настоящие заросли подлеска, а очередной, выпущенный из арбалета, болт прожужжал рядом со мной, точно рассерженный шмель. В этот раз выстрел у целившегося в беглянку амэнца вышел крайне неудачным – тяжёлый наконечник угодил в ствол дерева где-то на расстоянии локтя от моей макушки, а сзади в который уже раз донеслась отчаянная ругань. Похоже, на этот выстрел преследователи возлагали достаточно много надежд, но теперь погоня должна была продолжиться.
Вот только у меня сил для такой игры оставалось всё меньше – я чувствовала, что пальцы слабеют, а рукав рубахи под курткой стал совсем мокрым. По большому счёту, амэнцам теперь надо было просто не сбиться со следа и дождаться, когда долгожданная добыча сама упадёт к ним в руки. Тем более что время теперь было на их стороне.
Только я об этом подумала, как Ласточка, едва не подвернув ногу на лесных кочках, выскочила на небольшую лесную поляну, и тут же, всхрапнув, замерла в снегу как вкопанная. А я увидела торчащий из снега, точно огромный указательный палец, менгир. Древний камень был густо покрыт многочисленными бороздами, которые то закручивались в спирали, то расходились волнами. В свете луны проложенные по камню линии казались угольно чёрными – я видела похожие узоры внутри кромлеха, в котором в своё время укрывалась вместе с «карающим» от разбойников, так что сомнений в том, что камень посвящён Седобородому у меня не было. Вот только для чего именно служил менгир, оставалось неясным, так как на нём совершенно не было рун, да и сила, исходящая от старого валуна, в этот раз была немного иной – более мягкой и вкрадчивой.
Ласточка, ещё раз испуганно всхрапнув, попятилась было назад, но я уже соскочила с седла и подхватила здоровой рукой лошадь под уздцы.
Хотя погоня шла за мной по пятам, и задерживаться на поляне не следовало, менгир словно бы притягивал к себе взгляд и беззвучно сулил неожиданную помощь. Вот только какой она будет, я даже представить себе не могла, но, тем не менее, подошла к камню. Всмотрелась в чёрные спирали, по которым словно бы текла обратившаяся смолой ночная мгла… И вдруг явственно ощутила, как чьё то дыхание колеблет прядку возле моего уха.
- Посолонь, Энри. Обойди камень посолонь.
- Морид! - я тут же узнала этот тихий, едва уловимый шёпот, но ощущение чужого присутствия исчезло так же резко, как и появилось, а шум идущей по моим следам погони с каждым мгновением становился всё громче и ближе.
Времени на размышления больше не было, поэтому я, ведя Ласточку под уздцы, обошла менгир посолонь, и как только сделала последний, замыкающий круг, шаг, всё вокруг разительно переменилось.
Нет, и деревья, и поляна, и даже старый менгир остались прежними, но теперь всё пространство вокруг меня пронизывали пряди странного, словно бы светящегося изнутри тумана. Эта, окутавшая мир, паутина была невесомой и неощутимой, но при этом вокруг заметно похолодало. А когда я посмотрела на Ласточку, то увидела, что она дрожит всем телом, а по её гриве и хвосту пляшут крошечные зеленоватые огоньки.
- Тише, девочка, всё хорошо, - хотя я изо всех сил пыталась быть спокойной, на последних словах мой голос предательски задрожал, а колени неожиданно ослабели. Прижавшись к конскому боку, я в отчаянии посмотрела на деревья, из-за которых, судя по нарастающему шуму, вот-вот должны были показаться мои преследователи. Похоже, силы менгира подействовали как то не так, ведь странный туман, сгустившийся на поляне, не скрывал ни очертаний окружающих предметов, ни следов на снегу. А их, меж тем, было немало. Снежный покров поляны был взрыт копытами многочисленных лошадей – вокруг менгира словно бы совсем недавно гарцевал целый воинский отряд. Да только когда я только появилась здесь, то могла бы поклясться, что на снегу не было иных следов, кроме моих и Ласточки!
От созерцания многочисленных отпечатков страх накатил ледяной волной – я уже была готова, сломя голову, бежать прочь от менгира, как вдруг на поляну выкатились тени вооружённых всадников. И хотя сами они, казалось, состояли лишь из чёрного тумана, я ясно слышала и звон железа, и перестук копыт, и скрип амуниции.
- Дядя, я потерял след! Он обрывается!
- Тише, Мелир. Ты же видишь, к чему мы выехали. Вряд ли тут почувствуешь здесь хоть что-то, что не принадлежит Седобородому.
Речь у призраков тоже оказалась вполне обычной. Более того, молодой голос принадлежал амэнцу, который дразнил запертого в клетке беркута на постоялом дворе, да только сколько бы я не вглядывалась в гарцующие передо мной тёмные силуэты, не могла рассмотреть у них ни лиц, ни одежды, ни оружия. Но самым главным было то, что и амэнцы, в свою очередь, не видели меня в упор! И это не было отводом глаз – нас словно разделил невидимый барьер.
Никогда прежде я не слышала о том, что возле посвящённых Седобородому камней могло твориться что-то подобное. Зато теперь воочию могла убедиться в том, как мало известно ныне живущим о прежних временах и силах – тени всадников метались по поляне, но никто из них так и не заметил ни меня, ни странных следов. А потом тот, молодой, заговорил снова.
- За пределами поляны я тоже ничего не чую. Может, эта дрянь снова кинула отвод? – по тембру было ясно, что амэнец зол и сбит с толку, но второй немедля его успокоил:
- Даже если и так, он ей не сильно поможет. Один из выстрелов должен был задеть жрицу, а парализатор в крови сделает покладистым любого.
- Если он утихомирит жрицу слишком быстро, мы не узнаем, куда она дела беркута, - вновь начал возражать ему молодой, но начавшуюся было перепалку прервало далёкое ржание и перестук копыт. А потом откуда-то из чащи раздался странный, скрипучий смешок, который вряд ли могло издать человеческое горло. От этих звуков мне стало не по себе, но амэнцы, видно, услышали совсем иное, потому как немедля убрались с поляны и бросились в погоню за далёким всадником. А тот снова сухо рассмеялся и пустил коня вскачь!
Чувствуя, что лучше бы им никогда не догнать того, кого они приняли за беглую жрицу, я в изнеможении опустилась прямо в снег около менгира. От только что пережитого меня трясло, как в лихорадке, а тихий смешок напугал так, что я не сразу вспомнила, а чём толковали амэнцы. Яд! Наконечник ранившей меня стрелы был отравлен.
Прода от 07.05.2021, 19:41
Кое-как я расстегнула крючки на куртке и высвободила раненную руку. На первый взгляд, дело обстояло не так уж и плохо – порез сильно кровоточил, но при этом был неглубоким. Стрела прошла вскользь, да и толстая куртка смягчила удар. Если бы не упомянутый амэнцами яд…
Коснувшись раны пальцами, я поднесла их к носу и уловила, что от моей крови теперь исходит слабый, горько-цветочный запах. Покопавшись в памяти, не смогла припомнить никакой, имеющей подобный аромат, отравы. В сложном запахе, правда угадывались ноты красавки и дурмана, но что ещё смешали с ними амэнцы, можно было только догадываться.
В моей сумке осталось совсем немного зелий, да и самые редкие, выводящие яд настойки, я истратила на Морида, но и из остатков прежних запасов можно было получить необходимое. Влив в себя немного горько-солёного, очищающего кровь средства, я, закусив губу, плеснула на платок другой, предназначенный для изгнания заразы, эликсир и прижала ткань к ране. По телу словно бы прокатилась волна огня, но это было к лучшему, так как начавшая окутывать сознание пелена, рассеялась.
Вот только укрывающий поляну серебристый туман никуда не делся, а я, взглянув, на его пряди, только и смогла, что покачать головой. Находиться на тропах Седобородого было жутко, но, возможно, они – мой единственный шанс уйти от погони. Или, наоборот – хитрая ловушка, если я не смогу с них своевременно сойти. Насколько я могла понять, вернуться с них в обычный мир на этой поляне не составило бы труда – если я обойду менгир противосолонь, то всё вернётся на круги своя. Вот только и амэнцы, когда поймут, что погнались не за тем, наверняка вернуться туда, где потеряли мой след. Не столкнусь ли я нос к носу с ними возле этого самого менгира? А если уйду отсюда по тропам, то как смогу вернуться в обычный мир?
Впрочем, пока мне следовало хотя бы не замёрзнуть.
Убедившись, что кровь из раны больше не бежит, я наскоро перевязала руку полотном и натянула куртку. Встала, и вновь внимательно осмотрелась по сторонам. Следы неведомых всадников густо утоптали снег возле самого менгира, но ближе к краям поляны разделялись на несколько, чётко видимых в светящемся тумане, троп. Возможно, если я последую по одной из них, то следы приведут меня к следующему камню?
План был, если честно, так себе, но, утешив себя тем, что всегда смогу вернуться по следам обратно, я, взобравшись на Ласточку, направила её по тропе, что уводила с поляны в густой подлесок. Она ничем не отличалась от других, но почему то приглянулась мне больше других. Да и Ласточка, когда мы покинули поляну, не только перестала поджимать уши и испугано коситься по сторонам, но и пошла немного бойчее, хотя ни туман, ни пляшущие в её гриве огоньки никуда не делись. И я решила принять это за добрый знак.
Протоптанная же всадниками тропа вывела меня вначале на пологий, поросший кустарниками склон, а потом и вовсе в заснеженный овраг – туман в нём был настолько густым, что я едва различала впереди себя уши уверенно трусящей вперёд Ласточки. Я словно бы оказалась в крынке с молоком – перед глазами плавала одна лишь беловатая муть, но через сотню шагов туман немного разошёлся, и я с изумлением увидела, что проложенная неизвестными всадниками тропа теперь ведёт по каменистому, едва припорошенному снегом полю. Оглянувшись, я не приметила ни деревца, ни кустика – вокруг меня была лишь ровная, как стол, земля да туман, который, вдобавок, теперь ещё и скрадывал звуки. Хотя Ласточка ступала по камням и мёрзлой почве, звук подков был едва слышен, а тишина вокруг казалась давящей и недоброй.
К счастью, моё путешествие по этому полю не продлилось слишком долго – вскоре туман вновь сгустился, словно бы накрыв местность плотным одеялом, а когда опять поредел, я обнаружила, что теперь еду вдоль неширокой реки.
Так повторялась ещё несколько раз – туман то укутывал землю плотным коконом, то неожиданно редел, и каждый раз я обнаруживала себя на новом месте: лес, безлюдная деревенька, поле, скрипучий старый мост через скованный льдом ручей. Местность вокруг менялась словно бы сама собой, но тропа всё так же бежала вперёд, а камня, который бы напоминал тот, возле которого я ступила в вотчины Седобородого, всё не было.
А ещё вокруг становилось всё холоднее и холоднее – грива Ласточки покрылась инеем, ледяные иголки густо разрослись на меховой опушке моего плаща, а рук и ног я уже не чувствовала вовсе. Но хуже всего был даже не сковавший мир мороз, а то, что противоядие, похоже, толком так и не подействовало, ведь я стала засыпать с открытыми глазами. Мне начали мариться голоса, лица и места – я то слышала смех Мали, то видела застывшую среди подушек мать или уходящего по лесной тропе Стембу, и с каждым разом отогнать видения становилось всё сложнее. Они словно бы утягивали в чёрный, глубокий омут, только если я, совсем ослабев, поддамся им и усну прямо здесь, на колдовских тропах, взойдёт ли для меня солнце ещё хоть когда-нибудь?
Делать было нечего – в два глотка я допила остатки зелья, и, дождавшись, когда лютая горечь хоть немного прояснит погружающийся в сон разум, поторопила Ласточку. Времени у меня оставалось не так уж и много, холод пробирал уже до костей, зелий больше нет, а от мысли, что я сама себя загнала в ловушку, под сердцем словно бы сворачивалась в кольцо склизлая сороконожка. Что же до колдовской тропы, то она продолжала петлять в тумане, и вокруг по прежнему не было даже намёка на то, что конец пути близок!
…Наконец, когда я уже готова была сдаться, Ласточка сердито заржала и остановилась перед огромным, лежащим на боку, менгиром, всю поверхность которого, покрывали уже знакомые мне спирали и волны.
А, значит, я добралась таки до конца зачарованной тропы!
Заметив, что отпечатки лошадиных копыт вокруг камня здесь перемежаются ещё и следами сапог, я тоже спешилась, и, ведя лошадь в поводу, начала обходить менгир противосолонь. Но едва успела сделать три шага, как Ласточка, внезапно заупрямившись, стала рваться прочь. Я попыталась успокоить её, но кобылу точно овод укусил – прижав уши, она с испуганным ржанием кинулась прочь от менгира.
Уздечка вырвалась из моих занемелых пальцев, точно живая, а Ласточка, отчаянно вскидывая круп, и, словно бы, лягая что-то невидимое задними ногами, скрылась в немедленно подступившем к самому менгиру тумане.
Первой моей мыслью было броситься вслед за внезапно взбесившейся кобылой, но потом откуда то пришло понимание, что разрывать уже начатый круг нельзя – Ласточку я всё одно уже не найду, да а к камню вернуться не смогу. Вздохнув, поправила давящий плечо ремень сумки – возможно, лошадь стала моей платой за проход. Цена немалая, но, учитывая нрав Седобородого, пусть уж будет так, как есть.
