— Лежи, — сказал он. — Тебе уже все равно. А мне еще нет.
Он снова пошел за камнями.
Стена росла. Медленно, нелепо, но росла. Она не могла стать мостом. Она не могла закрыть пролом в пропасть. Но она была делом. Его делом.
Дождь лил. Руки кровоточили. Тряпки истлели окончательно, и он ходил голый по пояс, прикрываясь только тем, что осталось от плаща. Но он не мерз. Внутри горел огонь. Слабый, теплый, но живой.
— Зачем ты это делаешь? — спросил он себя однажды, стоя перед кривой, полуметровой стеной, которую строил уже неделю.
Он долго молчал, глядя на свои руки.
— Чтобы не сдохнуть раньше времени, — ответил он наконец.
Выхода не было. Он знал это точно. Мост не восстановить — слишком широко, слишком глубоко. Подземный ход завален намертво. Еда кончилась давно, он жил тем, что находил коренья и грибы в замковом дворе, пил дождевую воду. Это не могло длиться вечно.
Но пока он строил, он был жив.
Шли дни. Недели. Месяцы. Он перестал считать. Дождь то усиливался, то стихал, но никогда не прекращался полностью. Стена выросла до пояса, потом до груди. Он научился подгонять камни друг к другу, находить нужные, отбрасывать неподходящие. Он уже не думал о выходе. Он думал только о следующем камне.
Однажды, разбирая очередной завал, он нашел книгу. Старую, промокшую, с разъехавшимися страницами. Он разложил ее на камне под дождем, перелистнул. Там были картинки. Рыцари, дамы, замки. Сказки.
Он долго смотрел на них. Потом закрыл книгу и положил обратно под камень.
— Сказки кончились, — сказал он. — Осталась жизнь.
Дождь лил. Он взял новый камень и понес к стене.
Стена теперь была высокая, почти в человеческий рост. Она тянулась вдоль восточного края двора, никуда не вела, ничего не защищала. Но она была. Он создал ее из ничего.
Он стоял перед ней, под дождем, и смотрел. Руки дрожали от усталости. Ноги подкашивались. Он не ел уже три дня — грибы кончились, а новых не выросло.
— Это всё? — спросил он у стены.
Стена молчала.
Он медленно опустился на колени, потом лег на мокрую землю, прижался щекой к камням, которые сам уложил. Холодные, шершавые, родные.
— Я не нашел выход, — прошептал он. — Я построил стену.
Дождь барабанил по его спине. Где-то в башне ухнуло — упал еще один камень. Замок умирал медленно, но верно.
Человек закрыл глаза.
— Но я строил, — сказал он совсем тихо. — Я строил.
Ему показалось, или в разрыве туч снова мелькнул свет? Он не знал. Он уже не мог открыть глаза.
Дождь все лил.
А стена стояла.
Кривая, нелепая, никуда не ведущая стена из мокрых камней. Ее построил человек, у которого не было выхода. Он строил ее до последнего вздоха, потому что строить — это все, что он мог.
Жизнь — не сказка. Выход есть не всегда.
Но даже в самой темной, самой безнадежной тюрьме у человека остается одно право — право делать. Складывать камни. Собирать кости. Стоять под дождем.
И пока он это делает — он жив.
А может быть, в этом и есть единственный настоящий выход.
Дождь все лил.
