Пролог,
в коем читателю предъявляют горящий пароход, девицу над бездной, злодея с револьвером и джентльмена с отвратительными манерами. В ближайшие трое суток этот джентльмен будет многократно проклят, ранен, разоблачен и, вполне вероятно, поцелован.
Ночь над Миссисипи зрела медленно и душно. Одна из тех ночей, когда речные волки недовольно хмурятся, а баржи торопятся уйти в протоки от греха подальше — с Мексиканского залива явно тянуло штормом.
Воздух стоял такой густой, что масляные фонари на палубах “Королевы Дельты” едва тлели, придушенные испарениями. Вода не давала ни капли прохлады. Река курилась влажным паром, в котором вонь гниющих кипарисов и речного ила мешалась с запахом нагретого дерева. И чем-то еще. Тем едким, кислым запахом пороха, который Вивьенн Бомонт уже ни с чем бы не спутала.
Где-то на верхней палубе надрывалась скрипка, наигрывая модный вальс. Сквозь влажную духоту пробивался звон бокалов и женский смех — слишком громкий, почти нервный. Музыка и веселье казались какой-то дикой, дурной насмешкой над тем, что прямо сейчас происходило на корме, где в удушливых клубах черного дыма уже вовсю метались тени и щелкали револьверные выстрелы.
Вивьенн ничего этого не слышала.
Она висела над водой, вцепившись обеими руками в обломок поручня. Тридцать футов ниже маслянисто поблескивала Миссисипи — черная, равнодушная, готовая принять и тело в обгоревшем шелковом платье, и все тайны, которые хозяйка этого тело могло унести с собой на дно.
Доска под пальцами жалобно скрипнула.
— Проклятье… — выдохнула Вивьенн.
Леди из неё и в лучшие времена выходила никудышная. А сейчас, когда платье обгорело по подолу, волосы висели мокрыми прядями, а ладони были в крови, она и вовсе напоминала портовую девку после хорошей драки.
— Не шевелитесь! — раздался сверху низкий, хриплый голос. Спокойный. До зубовного скрежета спокойный.
Вивьенн подняла голову.
Над ней, лежа на краю горящей палубы, протягивал руку Кейд Морроу.
Рубаха на нем превратилась в лохмотья, левое плечо было залито кровью, на виске чернела ссадина, но взгляд светло-зеленых глаз оставался все тем же — раздражающе-невозмутимым, словно они не висели над пылающим адом, а беседовали на веранде "Алой Магнолии" за стаканом лимонада.
Он протянул ей руку. Между их пальцами оставалось не больше дюйма.
— Хватайтесь.
— Я пытаюсь!
— Пытаетесь недостаточно хорошо.
Если бы у нее оставались силы, она бы его ударила. Возможно, даже застрелила. Но сил не оставалось. Резкая боль в правом плече — следствие падения, о котором она не хотела вспоминать, — мешала подтянуться.
— Это все ваша вина! — выкрикнула она, перекрывая треск пламени.
Кейд умудрился изобразить оскорбленную невинность.
— Моя?
— Если бы вы не полезли в тот проклятый храм…
— Если бы вы не украли карту…
— Я ничего не крала!
— Обсудим это позже, — отрезал он и вдруг замер.
Вивьенн слишком хорошо знала это его молчание. Оно означало опасность.
Кейд резко обернулся, одновременно выхватывая револьвер. Из дыма, клубившегося над кормой, выступили две тени. У первой в руке блеснул ствол.
Грохот выстрела ударил по ушам. Пуля вонзилась в поручень в дюйме от пальцев Вивьенн. Щепки брызнули в лицо. Она вскрикнула — не от страха, от ярости.
Кейд выстрелил в ответ прежде, чем эхо первого выстрела успело угаснуть. Одна из фигур с коротким, захлебнувшимся вскриком рухнула в клубы дыма. Второй стрелок шарахнулся назад и скрылся за полыхающей баррикадой из хлопковых тюков.
— Сколько их там еще?! — крикнула Вивьенн, пытаясь перекрыть треск огня.
— Двое. Может, трое.
— Вы не знаете точно?!
— Уж простите великодушно, мисс Бомонт, — процедил Кейд, скрипнув зубами от натуги и снова протягивая к ней свободную руку. — Я был слегка занят спасением вашей жизни. Как-то не успел пересчитать их по головам.
Смех вырвался из ее горла пополам с едким дымом. Абсолютно дикий, неудержимый хохот. Ей в лицо летел раскаленный пепел, внизу чавкала черная вода, а этот невыносимый нахал пререкался с ней так, будто они торговались на рынке.
— Вы просто невыносимы! — выкрикнула она сквозь истеричный смешок.
— Сочту за комплимент. Хватайтесь.
Их пальцы уже почти соприкоснулись.
Но именно в этот миг глубоко в железном чреве парохода зародился звук. Тяжелая, нарастающая вибрация прошила деревянную палубу, отдаваясь гулом в самых костях. Паровой котел «Королевы Дельты» не выдержал давления.
С лица Кейда разом слетела маска спокойного нахальства.
— Нет, — выдохнул он.
— Кейд?
Он не ответил. И тянуться за ее рукой тоже не стал. Вместо этого Морроу просто оттолкнулся от настила и шагнул в пустоту. Перемахнув через край пылающей палубы, он полетел прямо на нее.
Вивьенн успела лишь увидеть его лицо — сосредоточенное, дикое, почти безумное. А в следующую секунду он врезался в неё всем телом, обхватил так крепко, что у нее хрустнули ребра и из легких выбило весь воздух.
— Держись, — рыкнул он ей в самое ухо. — И не вздумай меня отпускать.
А потом котёл рванул.
Мир взорвался белым оглушительным грохотом.
Ночь перестала существовать. Ревущая слепящая вспышка сожрала и палубу, и небо, а чудовищный горячий удар швырнул их вниз. Вокруг со свистом разлеталась шрапнель из горящего дерева и металла. В уши ударил такой оглушительный грохот, что сквозь этот первобытный хаос Вивьенн вдруг почудился смех Джонаса Блэка. Обаятельный, до одури знакомый смех человека, устроившего эту бойню.
А потом они рухнули в Миссисипи.
Черная, как деготь, вода ударила наотмашь, плотно смыкаясь над головой. Тяжелое речное течение мгновенно закрутило их, утягивая на глубину и выбивая остатки мыслей. И последнее, что Вивьенн успела осознать перед тем, как тьма окончательно ее проглотила: руки Кейда так и не разжались
72 часа назад
Солнце над "Алой Магнолией" сияло так кротко, как будто и не подозревало, что через трое суток его хозяйка будет лететь в объятия Миссисипи в обнимку с человеком, которого она торжественно поклялась застрелить при первой возможности.
Вивьенн удовлетворенно хмыкнула, сдула сизый дымок с револьверного дула и прищурилась на следующую жертву — самую нахальную на вид, — когда за спиной раздался тяжкий, выстраданный вздох.
— Господи Иисусе, миз Вивьенн, — старый Сэм упер руки в бока и возвел очи к небесам, призывая их в свидетели. — Покойный масса небось юлой вертится в своем склепе. Скрежещет там костями, ей-богу. Вот этими самыми ушами слышу.
— Если папенька меня сейчас видит, — отозвалась она, не оборачиваясь, — то наверняка гордится моей меткостью. Ты же помнишь: он сам учил меня стрелять.
И снесла тыкве верхушку.
Ей было двадцать два года, она владела лучшей хлопковой плантацией в округе и еще не знала, что к вечеру на ее пороге появится мужчина, который перевернет не только фамильный склеп, но и всю ее жизнь. Мужчина с глазами цвета болотного мха, манерами аллигатора и тайной, от которой у любой благовоспитанной леди случилась бы истерика.
Но Вивьенн Бомонт никогда не была благовоспитанной леди.
И истерика у нее случилась только раз — когда она поняла, что вот-вот его потеряет.
Глава 1,
в коей южная леди упражняется в стрельбе, получает известие, от коего следует немедленно схватиться за револьвер, и встречает джентльмена, чье появление предвещает скандал, перестрелку и крайне неприличные сны
Утреннее солнце еще не поднялось над болотами, когда Вивьенн Бомонт выстрелила в третий раз.
Тыква на изгороди разлетелась вдребезги — сочно, смачно, словно сама судьба подавала знак, что сегодня все пойдет кувырком. Мокрая оранжевая мякоть шлепнулась в пыль. Вивьенн удовлетворенно хмыкнула, сдула сизый дымок с револьверного дула и прищурилась на следующую жертву — самую нахальную на вид, — когда за спиной раздался тяжкий, выстраданный вздох.
— Господи Иисусе, миз Вивьенн, — старый Сэм упер руки в бока и возвел очи к небесам, призывая их в свидетели. — Покойный масса небось юлой вертится в своем склепе. Скрежещет там костями, ей-богу. Вот этими самыми ушами слышу.
— Если папенька меня сейчас видит, — отозвалась она, не оборачиваясь, — то наверняка гордится моей меткостью. Ты же помнишь: он сам учил меня стрелять.
— Дык из дамского пистолетика же! — взвыл Сэм. — Из махонького, с перламутром, из которого и комара-то не прихлопнешь! А не из этой дьявольской пушки, шо вы из его кабинета умыкнули!
— Эта "пушка", Сэм, кладет пулю точно в цель с сорока шагов. — Вивьенн повернулась к нему, стирая испарину со лба тыльной стороной ладони. — А сейчас мне нужно уметь защищать то, что осталось после отца.
Сэм только вздохнул. Он знал, что пытаться ее переупрямить так же сложно, как и уговаривать норовистого мула. Вивьенн Бомонт давно перестала быть той послушной девочкой, которую семь лет назад вывели в свет в Новом Орлеане.
После смерти отца она изменилась. Нынешняя Вивьенн Бомонт не признавала ни шелка, ни удушливых кружев. В ее гардеробе появились мужские бриджи и широкие льняные рубашки. А потертые сапоги для верховой езды заменили изящные туфельки. Пряди золотистых волос то и дело липли к влажной шее, выбиваясь из наспех скрученного узла, а в синих глазах читалась холодная, совсем не женская упертость. И плантация, которой она управляла в одиночку, стала лучшей в округе. И это требовало железной хватки и стальных нервов.
А сегодня они понадобятся ей вдвойне — вечером в «Алой Магнолии» давали званый ужин. .
—— Негоже белым леди по утрам из пушек палить, — пробурчал Сэм скорее по привычке, чем с надеждой на исправление.
— Белым леди вообще много чего нельзя, — Вивьенн хмыкнула. — Запрещено соваться на хлопковые поля в самое пекло. Не положено вести учетные книги лучше нанятого управляющего. И уж тем более не подобает гнать в шею женихов, для которых моя рука — это просто приложение к банковскому счету и тысяче акров земли.
Вивьенн снова вскинула револьвер. Четвертая тыква разлетелась на куски. Она опустила оружие — и вдруг замерла.
В кустах магнолии, в двадцати шагах левее, хрустнула ветка. Звук вышел глухим и тяжелым — еноты или бродячие псы так не шумят. Сэм даже охнуть не успел, как хозяйка развернулась на каблуках, беря кусты на мушку.
— Миз Вивьенн!..
— Тихо.
Она всмотрелась в густую зелень. Широкие листья дрогнули. Кто-то крупный бесшумно отступил в тень.
— В дом, Сэм. Быстро.
— Да как же ...
— Живо!
Она до боли в глазах вглядывалась в плотную зелень. Крупные кожистые листья качнулись. Там, в глубокой тени, совершенно почти бесшумно отступил назад кто-то большой.
Кто-то был здесь. Смотрел. Ждал.
И ушел, когда понял, что его заметили.
***
— Сидите смирно, мисси, ради всего святого. — бурчала старая негритянка, неумолимо орудуя щеткой для волос. — Еще разок дернетесь — ей-богу, к стулу привяжу. Клянусь всеми угодниками. — Если вы еще раз дернетесь, я привяжу вас к стулу. Клянусь всеми святыми.
— Если я буду сидеть смирно, Мэйбелл, то засну. А спящая хозяйка за ужином — это скандал.
— Скандал — это когда хозяйка к гостям в мужских штанах да с пушкой выходит. Как вы вчерась учудили.
— Тот джентльмен сам виноват. Нечего было пытаться посмотреть мои бухгалтерские книги.
Мэйбелл тяжело вздохнула. Вздох этот вмещал все: и нежелание молодой хозяйки выходить замуж, и ее привычку громко спорить с надсмотрщиками, и то, что третьего дня она лично пристрелила гремучую змею на веранде, доведя до обморока двух соседок.
— У настоящей-то леди, — наставительно произнесла служанка, переходя к шнуровке корсета, — муж должен быть. Шоб делами заправлять, покуда она с пяльцами сидит.
— Настоящая леди, — парировала Вивьенн, морщась от впившегося в ребра китового уса, — имеет мужа, который спускает состояние на карты, пока она закладывает фамильное серебро. Благодарю покорно, я уж как-нибудь сама.
— Старый масса только и хотел, шоб наша белая девочка счастлива была.
— Мой отец хотел, чтобы я стала хозяйкой плантации. А не послушной куклой. Куклы, Мэйбелл, живут не долго. Особенно в этом корсете.
Вивьенн подошла к окну. Внизу, у крыльца, уже стояли два экипажа. В первом прибыл молодой Бошан — розовощекий, приторно-вежливый наследник лесной империи, чьи манеры вызывали у нее неодолимое желание отвесить ему оплеуху. Второй экипаж, судя по гербу на дверце, прибыл из Нового Орлеана.
— Двое всего, — прокомментировала Мэйбелл, выглядывая из-за ее плеча. — Смилостивился над нами Господь сегодня.
— Это пока.
— А вы не забыли, шо улыбка — это главное оружие для леди?
— Я предпочитаю револьвер. Но ради тебя, Мэйбелл, я, так уж и быть, постараюсь, — Вивьенн растянула губы в ослепительной, совершенно пустой улыбке.
Старая служанка смерила ее тяжелым взглядом.
— Охти мне... Вы так лыбитесь, мисси, шо аж мороз по коже дерет.
Вивьенн набрала в грудь больше воздуха, проклиная впивающийся в ребра корсет, расправила плечи и шагнула к двери. Вы хотите видеть идеальную южная леди? Пожалуйста. Она будет очаровательно кивать, слушать, жеманно щебетать и проглатывать ругательства вплоть до того мгновенья, пока последний гостевой экипаж не уберется с подъездной аллеи.
Но этот безупречный план рухнул, едва она переступила порог гостиной.
***
Кейд Морроу не утруждал себя соблюдением приличий. Он возник словно из ниоткуда — просто шагнул из густой ночной темноты прямо через открытые французские окна. Без доклада, без стука и без малейших извинений за вторжение.
Гости оцепенели, но уже через пару мгновений по комнате прокатился торопливый шепоток и нервный стук раскрываемых вееров. Светское общество почуяло скандал. Бошан, так и не договорив свой комплимент, остолбенел с глупо приоткрытым ртом.
А виновник переполоха даже не подумал стянуть шляпу. Наплевав на все правила приличия, Кейд остановился в паре шагов от хозяйки дома и вперился в нее тяжелым, немигающим взглядом.
На фоне вылощенных южных аристократов Морроу казался опасным зверем, по ошибке забредшим в богатую гостиную. Выжженная солнцем кожа, щетина на резких скулах — в нем не было ни унции салонного лоска. И только эти пронзительные зеленые глаза... Они смотрели на нее так пристально, что у Вивьенн перехватило дыхание.
Складывалось паршивое ощущение, что этот охотник видит ее насквозь. Плевать он хотел на изысканный голубой шелк и китовый ус — для него она явно оставалась той самой утренней девицей в отцовских штанах, перемазанной пороховой гарью.
От ключиц к щекам предательски пополз жар. Незаметно сжав вспотевшие ладони в складках юбки, Вивьенн заставила себя вскинуть подбородок.
Он весь был… слишком. Слишком загорелый. Слишком небритый. На фоне вылощенных южных аристократов Кейд выглядел пугающе чужеродным. До черноты загорелый, обросший темной щетиной — в нем не было ни капли салонного изящества. Лишь резкие углы скул и эти пронзительные зеленые глаза, от которых невозможно было спрятаться. Складывалось паршивое ощущение, что этот охотник видит ее насквозь. Плевать он хотел на изысканный голубой шелк и китовый ус — для него она явно оставалась той самой утренней девицей в отцовских штанах, перемазанной пороховой гарью.
От ключиц к щекам предательски пополз жар. Вивьенн сглотнула, пытаясь унять внезапно охрипший голос.
