Вдова фыркнула, но угроза на нее действие возымела.
— Гаврила Степанович исключительной мужеской силою обладал, все ему мало было. Девиц в этих апартаментах за последние годы бывало преизрядно: певички, актерки, прочие бабочки.
— Профессионалки?
— О нет, — тряхнула собеседница заколотыми траурным эгретом локонами, — продажная любовь его не привлекала. Гаврила чистых хотел, не девственных, а… — Она поискала слово. — Порядочных, что ли. Ну, знаете, которых ломать нужно, развращать. Не было ему радости в покорности.
— Понятно, — сказала я, подумав «какой кошмар!». — Местных барышень использовал?
Плечи Бобруйской поднялись и опустились:
— Скорее нет, чем да. Предположу, что он таким образом сложностей избегал. Крыжовень — городок небольшой, все друг у друга на виду, у любой девицы брат либо папаша с дядьками. Не спустили бы Гавриле шалостей, будь он сто раз богатей.
Слуги подняли покойника, придерживая за углы постельную простыню, понесли его к выходу. Я во все глаза смотрела, чтоб они по дороге ничего из комнаты не прихватили.
— Евангелина Романовна, — предложила вдова, — не желаете переместиться? Эти стены на меня ужасные воспоминания навевают.
— С удовольствием.
Заперев двери, я спрятала ключ в карман и проследовала за Бобруйской в другое крыло. Она пригласила меня в небольшую гостиную с низкой резной мебелью и шпалерами приятного янтарного цвета.
— Чаю?
— Пока воздержусь. — Разложила я на столе блокнот с карандашиком. — Вы об ужасных воспоминаниях упомянули. Неужели супруг от вас требовал склонности свои разделять?
Вдова поморщилась:
— К счастью, лишь первое время после брака, пока новизна его возбуждала.
— Первое время? — приподняла я брови. — То есть, пока вы ребенка под сердцем носили?
Повисла свинцовая пауза. Я продолжала смотреть в лицо собеседницы. А хороша барыня, на балу чисто старуха была, а сейчас любо-дорого посмотреть, лицо чистое, без морщин, волосы блестят, будто муж при жизни из нее силы тянул. Помолчав, она наконец выдавила:
— Ваше превосходительство времени зря не теряло, все сплетни разнюхали.
— Служба такая. По слухам, Анна Гавриловна через шесть месяцев после свадьбы на свет появилась.
— А слухи сообщили вам, из какой я семьи происхожу?
— Разумеется. — Не стала я таиться. — Вы внучка и наследница Калачёва Дормидонта Феоктистовича, купца первой гильдии и главного городского мецената. Предположу, что своему состоянию ваш супруг именно ему обязан.
— Пока дед был жив, Гаврила меня трогать не смел, почтительного и любящего мужа отыгрывал, пылинки сдувал. Но сразу после рождения Нюты Дормидонт Феоктистович преставился, и мы с дочерью остались во власти чудовища. Вы сказали: «наследница»? О нет, калачевские миллионы наследовала Анна. Это стало ее проклятием и нашим спасением. Гаврила не мог от нас избавиться, не лишившись прав управления фондом, но также приложил все старания, чтоб Нюта из-под его опеки не вырвалась.
— Замуж не отпускал?
— Именно. По завещанию деда ее супругу причиталось все.
— А вы?
— Что я?
— Как бы действовали, выйди Анна Гавриловна замуж?
— Ушла бы с молодыми, ни минуты в проклятом доме не оставаясь. Здесь же форменная тюрьма. Решетки на окнах заметили? А запоры дверные? Каждый вечер спальное крыло на все замки запиралось.
— Чем же вы развлекались в заточении?
— Простите?
— Чтение, пасьянсы, музицирование? — предположила я, выделив последнее слово, одновременно разворачивая на столешнице носовой платок с орудиями убийства. — Затрудняюсь определить, от чего струна.
Вдова хмыкнула:
— Арфа? Поглядите в музыкальном салоне.
— Непременно. А кто сим инструментом владеет?
— Машенька. Ума не приложу, чем вам этот факт поможет.
— Больше никто?
— Арфа, Евангелина Романовна, инструмент массивный, ни мне, ни Нюте размерами не подходящий.
Я кивнула. Старшая дочь Бобруйских, действительно, была девицею рослой и дебелой. Хотелось еще спросить, от кого младшенькую Нинель Феофановна понесла, потому что в страсть ее к Гавриле Степановичу не верилось нисколько, но решила пока обождать. Если Калачев внучку поспешил за Бобруйского пристроить, значит отец либо сбежал, либо абсолютно для брака оказался непригоден.
Развернув блокнот к собеседнице, я попросила ее набросать план этажа, отметив на нем спальни.
— Слуги отдельно ночуют в пристройке?
Вдова кивнула, скрипя по бумаге карандашиком:
— Обычно это крыло после заката запиралось. Моя спальня здесь, Машеньки и Нюты апартаменты дальше по коридору. Общая гостиная, библиотека, музыкальный салон, столовая, комнаты для гостей.
Рассмотрев отметки, я спросила:
— И Дульсинею подле вас поселили?
Бобруйская невесело усмехнулась:
— По обыкновению, как и прочие одалиски моего благоверного. Удобно, не правда ли? Знаете, как все происходило? Барин являлся в женское крыло, провести время с семьей, иногда ужинал, сидел с нами, развлекался. Это сейчас Дульсинея у нас одна была, иногда до трех девиц одновременно гостило. Танцорки, либо певички демонстрировали свои таланты, после барин выбирал одну или нескольких и удалялся с ними к себе, запирая крыло до утра.
— Так и вчера произошло?
— Так, да не так. Актерка к нам в общую гостиную не вышла, Гаврила ее из спальни уволок.
Поблагодарив вдову, я закрыла блокнот:
— Будьте любезны меня в другие комнаты сопроводить.
Бобруйская поднялась:
— Извольте.
Дочери сейчас находились в кабинете на первом этаже, подозреваемую Дульсинею заперли в подвале, поэтому в крыле, кроме нас с вдовой, никого не было, даже слуг, занятых с покойником. Нинель Феофановна сообщила, что погребение проведет как можно быстрее, потому гроб с телом сразу установят для прощания в главной зале.
— Священника вызвали? — спросила я рассеянно.
— Разумеется.
Каждый из дамских апартаментов был дополнен ванными и гардеробными комнатами, небольшими, но уютными гостиными, в стене столовой обнаружилась лифтовая шахта для транспортировки яств из кухни, библиотекой явно почти не пользовались, а у арфы, стоящей в центре музыкального салона, отсутствовала струна. Ее не открутили с колка, а отрезали. Сравнив надрезы, я прикинула длину, развернув орудие преступления. Все сошлось. Более того, на лезвии ножа обнаружилась зарубка, видимо, им и воспользовались. Итак, Дульсинею тащили из ее спальни. Прочие дамы наблюдали действо отсюда, с порога гостиной. Она по пути умудрилась схватить нож. Где? Вдова оружие не опознала.
Звук осторожных шагов заставил меня прервать осмотр. Горничная, присев в книксене, сообщила, что барыню просят спуститься. Нинель Феофановна извинилась и оставила меня.
Перфектно. Честно говоря, она мне только мешала.
Нацепив на нос чародейские очки, я приступила к тщательному обыску. Накакими артефактами, ни чародейскими, ни навскими, женщины Бобруйские не злоупотребляли. Младшенькая с матушкой пользовались кое-чем для красоты, а над кроватью Марии Гавриловны висел простенький амулетик от бессонницы, сонный же аркан был отчего-то наложен на клавиши рояля. Рунами также были снабжены внешние стены, окна и двери. Это для тишины и запорные чардейства, скорее всего, сам барин озаботился. Апартаменты Дульсинеи носили следы бестолковой драки и ее личной неряшливости. Или, может, горничным было велено ее не обслуживать. Постель оказалась несвежей, на подушке женские волосы и пятна помады, нижнее белье кучей свалено под кроватью. В шкапу — бальное драгоценное платье с разодранным воротом и две пары атласных туфелек, пустой дорожный саквояж, шубка, манто, охотничьи ножны.
Примерив их к орудию преступления, я убедилась, что нож к ним подошел. На туалетном столике в беспорядке теснились баночки, скляночки, валялись пуховки и салфетки. Дульсинея умывалась перед сном ядреным молодильным настоем, он хранился в расписном стеклянном пузырьке. Повертев его перед глазами, я решила, что роспись определенно навья, но, если верить столичным дамам, в вопросах красоты поганые колдунства сто очков вперед чародействам давали, и дамы упомянутые пользовались ими, на запреты невзирая.
Итак, вчера Бобруйский увел актерку, запер домочадцев… Как там Старунов записал? Перед глазами немедленно появились строчки протокола. В восемь часов мещанка Бархатова, истошно крича, сбежала по лестнице в залу первого этажа. Слуги, еще остававшиеся там, немедленно вызвали охрану. Господин Хрущ, удачно оказавшийся в курительной комнате, взял дело в свои руки. Кто отпер женщин? Этого в протоколе не значилось. Адвокат уверяет, что, кроме злосчастной Дульсинеи, подле барина никто оказаться не мог. Слуг придется опросить всех. И уж заодно узнать, не потребляли ли в доме опия. В комнатах следов этого я не заметила, но на балу Нинель Феофановна явно была не в себе. Хорошо, предположим, все же Бархатова. Хватило бы ей сил здорового мужика задушить? С избытком. Мужик связан был по рукам и ногам. Она могла коленом ему в грудь упереться и струну на себя тянуть. А ножом ткнуть уже для надежности. Могла. Только картина у нас на убийство в состоянии аффекта не походит. Это, господа мои, типичная месть, или вовсе обряд. Удушение с закалыванием… Минуточку! Пристава Блохина в те же два приема жизни лишали. Нож и виселица. Совпадение?
Чистописанием, как и чтением, дамы Бобруйские не увлекались. Ни писем у них в комнатах не было, ни дневников. А единственный чернильный прибор украшал библиотечную конторку. Им недавно пользовались, на кончике пера застывала, но еще не подсохла капелька чернил. Библиотеку я осматривала напоследок, и она не подвела. То есть, если начистоту, находка моя была вовсе случайной. Потому что, будь плотные оконные шторы раздернуты, я не включила бы потолочный свет и не углядела под особым углом примятых ворсинок ковра. Здесь бывали редко, от того ковер был как новенький, и подошвы оставляли на нем явственные вмятины. К дальним полкам я не приближалась, значит, следы не мои. Мои уже даже расправиться успели.
Согнувшись, я проследовала по едва заметной тропинке, провела пальцами по книжным корешкам. Они оказались декоративными, намалеванными прямо поверх деревянной двери. Не обнаружив ручки, я налегла всем телом, сдвигая доску. Дамская тюрьма Бобруйских оказалась не столь уж неприступной, а тайный ход удобно разветвленным. По нему можно было идти вправо, вдоль спален, заглядывая в комнаты в специальные глазки, либо, приложив ухо к выводной трубочке, слышать все, что в этих спальнях происходит. Пройдя налево, мы попадали за холщовый экран, украшающий простенок площадки второго этажа, а дальше, минуя ряд глазков и трубочек, выходили к огромному квадратному стеклу, вмурованному в стену. Сквозь него было прекрасно видно кровать с балдахинными столбиками, пуфики и прочую обстановку гнезда порока. Значит, с той стороны стекло зеркально, а с этой… Я толкнула носком ботильона раму, она подалась, раскрываясь внутрь, на стыке лежало что-то маленькое. Присев, я подняла черепаховую пуговку, судя по размеру, с дамской манжеты. Заходить не стала. Вернулась к разветвлению и спустилась по винтовой лесенке, скрытой, как можно было догадаться, внутри центральной колонны, пронизывающей оба этажа. Внизу было что-то вроде кладовой, и, выйдя из нее, я очутилась в обычном коридоре, стены которого украшала выпуклая лепнина. Дверца кладовой в закрытом состоянии ничем не отличалась от соседних проемов. На всякий случай я попробовала ее снова открыть, что проделала без труда, достаточно было потянуть на себя одну из лепных шишечек.
Что ж, с тайным ходом мы закончили. Алиби ни у кого нет, вообще ни у кого. Даже Хрущ мог из курительной комнаты явиться к барину. Ага, Попович, только сначала ему пришлось бы в музыкальный салон крюк сделать, за струной. Не фантазируй, Крестовский прав, тебе приятнее было бы, чтоб убийцей мужик оказался, а не сестра твоя по полу. Убила женщина. Одна из четырех. Работай.
Недолго поплутав, я спросила дорогу у встречной служанки и направилась в кабинет.
Девицы Бобруйские коротали время ожидания в компании своего семейного адвоката. Так себе компания. Андрон Ипатьевич дремал в кресле, оглашая округу нетрезвым храпом, сестры же шептались, заняв диванчик у глухой стены. Поздоровавшись и выразив соболезнования, я прошла к столу. Обе девицы были в трауре, Марии Гавриловне черные креп с тюлем добавляли к возрасту пяток лет, Нюте же, напротив, наряд был к лицу. Непохожие сводные сестры. Старшая — некрасивая и дебелая шатенка с зеленовато-карими глазками, младшая — изящная блондинка, голубоглазая, тонкокожая. Обе плакали, обе сейчас настороженно на меня смотрели. Хрущ всхлипнул, тряхнул головой, потянулся:
— Евангелина Романовна, что разнюхать успели?
Я села, положила на стол сумочку, придвинула к себе стопку чистой бумаги:
— О результатах следствиях сообщено будет в установленном законом порядке.
— А его превосходительство обещал…
— Андрон Ипатьевич, — перебила я строго, — извольте сообщить, где в данный момент находится супруг госпожи Бархатовой.
— Простите?
Приподняв брови, я с нажимом уточнила:
— Бархатов Эдуард Милославович, коего ваш хозяин пригласил погостить в этом доме.
— К прискорбию, не осведомлен…
— Так осведомитесь. А то странно получается: жена под арестом, а муж, в паспорт которого она, вероятно, вписана…
Не будь адвокат под действием хмеля, моя хитрость бы не сработала. Но он был пьян, поэтому ушел расспрашивать слуг, оставив меня наедине с девушками, чего я и добивалась. Помолчав, будто не зная, как вести разговор, я вздохнула:
— Ужасное происшествие.
Мария Гавриловна всхлипнула:
— Маменька в зале хлопочет, папеньку…
— Земля пухом, — перекрестилась я, — и хотя о покойных плохо не говорят…
Анна Гавриловна залилась писклявым хихиканьем:
— О покойных…. плохо…
Вот только истерики сейчас не хватает. Налив из стоящего на столе графина в стакан воды, я велела:
— Попейте. И давайте по порядку вчерашний день восстановим во всех подробностях. С самого утра. Во сколько пробудились? Чем занимались?
Говорила, в основном, старшая. Ничего вчера ужасного финала не предвещало. Обычный день был. Проснулись ближе к полудню, на ярмарку не пошли, визитеров не принимали. Дульсинея вообще сказалась нездоровой, так до заката в постели и провела. Вечером в дамской столовой отужинали втроем. Часов около шести Гаврила Степанович явился. В каком настроении? Уж не в благостном. Спросил, где Дуська, из спальни ее вытащил. Нет, ножа никто при актерке не заметил. Нож? Этот? Нет, впервые его видят. А после и Маша, и Нюта, и маменька по своим горницам разошлись. Нет, в музыкальный салон даже не заходили. О смерти хозяина сообщил им господин Хрущ, и он же дамское крыло отпирал. Письмо? В библиотеке? Нет, барышни ничего не писали. Маменька? Не уверены. У нее спросить надобно.
Старательно скрипя пером по бумаге, я без остановки сыпала вопросами.
Дульсинея? Хорошая девушка, то есть, не самая гадкая из возможных. Неряха, правда. Поет хорошо, и танцует, веселая. Хоть бы ее, страдалицу, не строго судили. Потому что…
Тут барышни Бобруйские опасливо переглянулись и тему замяли.
Теперь? Да какие там планы, Анна Гавриловна родственниц не обидит. Заживут. Папенька-то тюремщик на том свете, освободились они. И Машеньке теперь идти под венец с нелюбимым не нужно, и Нюте постриг не грозит.
— Гаврила Степанович исключительной мужеской силою обладал, все ему мало было. Девиц в этих апартаментах за последние годы бывало преизрядно: певички, актерки, прочие бабочки.
— Профессионалки?
— О нет, — тряхнула собеседница заколотыми траурным эгретом локонами, — продажная любовь его не привлекала. Гаврила чистых хотел, не девственных, а… — Она поискала слово. — Порядочных, что ли. Ну, знаете, которых ломать нужно, развращать. Не было ему радости в покорности.
— Понятно, — сказала я, подумав «какой кошмар!». — Местных барышень использовал?
Плечи Бобруйской поднялись и опустились:
— Скорее нет, чем да. Предположу, что он таким образом сложностей избегал. Крыжовень — городок небольшой, все друг у друга на виду, у любой девицы брат либо папаша с дядьками. Не спустили бы Гавриле шалостей, будь он сто раз богатей.
Слуги подняли покойника, придерживая за углы постельную простыню, понесли его к выходу. Я во все глаза смотрела, чтоб они по дороге ничего из комнаты не прихватили.
— Евангелина Романовна, — предложила вдова, — не желаете переместиться? Эти стены на меня ужасные воспоминания навевают.
— С удовольствием.
Заперев двери, я спрятала ключ в карман и проследовала за Бобруйской в другое крыло. Она пригласила меня в небольшую гостиную с низкой резной мебелью и шпалерами приятного янтарного цвета.
— Чаю?
— Пока воздержусь. — Разложила я на столе блокнот с карандашиком. — Вы об ужасных воспоминаниях упомянули. Неужели супруг от вас требовал склонности свои разделять?
Вдова поморщилась:
— К счастью, лишь первое время после брака, пока новизна его возбуждала.
— Первое время? — приподняла я брови. — То есть, пока вы ребенка под сердцем носили?
Повисла свинцовая пауза. Я продолжала смотреть в лицо собеседницы. А хороша барыня, на балу чисто старуха была, а сейчас любо-дорого посмотреть, лицо чистое, без морщин, волосы блестят, будто муж при жизни из нее силы тянул. Помолчав, она наконец выдавила:
— Ваше превосходительство времени зря не теряло, все сплетни разнюхали.
— Служба такая. По слухам, Анна Гавриловна через шесть месяцев после свадьбы на свет появилась.
— А слухи сообщили вам, из какой я семьи происхожу?
— Разумеется. — Не стала я таиться. — Вы внучка и наследница Калачёва Дормидонта Феоктистовича, купца первой гильдии и главного городского мецената. Предположу, что своему состоянию ваш супруг именно ему обязан.
— Пока дед был жив, Гаврила меня трогать не смел, почтительного и любящего мужа отыгрывал, пылинки сдувал. Но сразу после рождения Нюты Дормидонт Феоктистович преставился, и мы с дочерью остались во власти чудовища. Вы сказали: «наследница»? О нет, калачевские миллионы наследовала Анна. Это стало ее проклятием и нашим спасением. Гаврила не мог от нас избавиться, не лишившись прав управления фондом, но также приложил все старания, чтоб Нюта из-под его опеки не вырвалась.
— Замуж не отпускал?
— Именно. По завещанию деда ее супругу причиталось все.
— А вы?
— Что я?
— Как бы действовали, выйди Анна Гавриловна замуж?
— Ушла бы с молодыми, ни минуты в проклятом доме не оставаясь. Здесь же форменная тюрьма. Решетки на окнах заметили? А запоры дверные? Каждый вечер спальное крыло на все замки запиралось.
— Чем же вы развлекались в заточении?
— Простите?
— Чтение, пасьянсы, музицирование? — предположила я, выделив последнее слово, одновременно разворачивая на столешнице носовой платок с орудиями убийства. — Затрудняюсь определить, от чего струна.
Вдова хмыкнула:
— Арфа? Поглядите в музыкальном салоне.
— Непременно. А кто сим инструментом владеет?
— Машенька. Ума не приложу, чем вам этот факт поможет.
— Больше никто?
— Арфа, Евангелина Романовна, инструмент массивный, ни мне, ни Нюте размерами не подходящий.
Я кивнула. Старшая дочь Бобруйских, действительно, была девицею рослой и дебелой. Хотелось еще спросить, от кого младшенькую Нинель Феофановна понесла, потому что в страсть ее к Гавриле Степановичу не верилось нисколько, но решила пока обождать. Если Калачев внучку поспешил за Бобруйского пристроить, значит отец либо сбежал, либо абсолютно для брака оказался непригоден.
Развернув блокнот к собеседнице, я попросила ее набросать план этажа, отметив на нем спальни.
— Слуги отдельно ночуют в пристройке?
Вдова кивнула, скрипя по бумаге карандашиком:
— Обычно это крыло после заката запиралось. Моя спальня здесь, Машеньки и Нюты апартаменты дальше по коридору. Общая гостиная, библиотека, музыкальный салон, столовая, комнаты для гостей.
Рассмотрев отметки, я спросила:
— И Дульсинею подле вас поселили?
Бобруйская невесело усмехнулась:
— По обыкновению, как и прочие одалиски моего благоверного. Удобно, не правда ли? Знаете, как все происходило? Барин являлся в женское крыло, провести время с семьей, иногда ужинал, сидел с нами, развлекался. Это сейчас Дульсинея у нас одна была, иногда до трех девиц одновременно гостило. Танцорки, либо певички демонстрировали свои таланты, после барин выбирал одну или нескольких и удалялся с ними к себе, запирая крыло до утра.
— Так и вчера произошло?
— Так, да не так. Актерка к нам в общую гостиную не вышла, Гаврила ее из спальни уволок.
Поблагодарив вдову, я закрыла блокнот:
— Будьте любезны меня в другие комнаты сопроводить.
Бобруйская поднялась:
— Извольте.
Дочери сейчас находились в кабинете на первом этаже, подозреваемую Дульсинею заперли в подвале, поэтому в крыле, кроме нас с вдовой, никого не было, даже слуг, занятых с покойником. Нинель Феофановна сообщила, что погребение проведет как можно быстрее, потому гроб с телом сразу установят для прощания в главной зале.
— Священника вызвали? — спросила я рассеянно.
— Разумеется.
Каждый из дамских апартаментов был дополнен ванными и гардеробными комнатами, небольшими, но уютными гостиными, в стене столовой обнаружилась лифтовая шахта для транспортировки яств из кухни, библиотекой явно почти не пользовались, а у арфы, стоящей в центре музыкального салона, отсутствовала струна. Ее не открутили с колка, а отрезали. Сравнив надрезы, я прикинула длину, развернув орудие преступления. Все сошлось. Более того, на лезвии ножа обнаружилась зарубка, видимо, им и воспользовались. Итак, Дульсинею тащили из ее спальни. Прочие дамы наблюдали действо отсюда, с порога гостиной. Она по пути умудрилась схватить нож. Где? Вдова оружие не опознала.
Звук осторожных шагов заставил меня прервать осмотр. Горничная, присев в книксене, сообщила, что барыню просят спуститься. Нинель Феофановна извинилась и оставила меня.
Перфектно. Честно говоря, она мне только мешала.
Нацепив на нос чародейские очки, я приступила к тщательному обыску. Накакими артефактами, ни чародейскими, ни навскими, женщины Бобруйские не злоупотребляли. Младшенькая с матушкой пользовались кое-чем для красоты, а над кроватью Марии Гавриловны висел простенький амулетик от бессонницы, сонный же аркан был отчего-то наложен на клавиши рояля. Рунами также были снабжены внешние стены, окна и двери. Это для тишины и запорные чардейства, скорее всего, сам барин озаботился. Апартаменты Дульсинеи носили следы бестолковой драки и ее личной неряшливости. Или, может, горничным было велено ее не обслуживать. Постель оказалась несвежей, на подушке женские волосы и пятна помады, нижнее белье кучей свалено под кроватью. В шкапу — бальное драгоценное платье с разодранным воротом и две пары атласных туфелек, пустой дорожный саквояж, шубка, манто, охотничьи ножны.
Примерив их к орудию преступления, я убедилась, что нож к ним подошел. На туалетном столике в беспорядке теснились баночки, скляночки, валялись пуховки и салфетки. Дульсинея умывалась перед сном ядреным молодильным настоем, он хранился в расписном стеклянном пузырьке. Повертев его перед глазами, я решила, что роспись определенно навья, но, если верить столичным дамам, в вопросах красоты поганые колдунства сто очков вперед чародействам давали, и дамы упомянутые пользовались ими, на запреты невзирая.
Итак, вчера Бобруйский увел актерку, запер домочадцев… Как там Старунов записал? Перед глазами немедленно появились строчки протокола. В восемь часов мещанка Бархатова, истошно крича, сбежала по лестнице в залу первого этажа. Слуги, еще остававшиеся там, немедленно вызвали охрану. Господин Хрущ, удачно оказавшийся в курительной комнате, взял дело в свои руки. Кто отпер женщин? Этого в протоколе не значилось. Адвокат уверяет, что, кроме злосчастной Дульсинеи, подле барина никто оказаться не мог. Слуг придется опросить всех. И уж заодно узнать, не потребляли ли в доме опия. В комнатах следов этого я не заметила, но на балу Нинель Феофановна явно была не в себе. Хорошо, предположим, все же Бархатова. Хватило бы ей сил здорового мужика задушить? С избытком. Мужик связан был по рукам и ногам. Она могла коленом ему в грудь упереться и струну на себя тянуть. А ножом ткнуть уже для надежности. Могла. Только картина у нас на убийство в состоянии аффекта не походит. Это, господа мои, типичная месть, или вовсе обряд. Удушение с закалыванием… Минуточку! Пристава Блохина в те же два приема жизни лишали. Нож и виселица. Совпадение?
Чистописанием, как и чтением, дамы Бобруйские не увлекались. Ни писем у них в комнатах не было, ни дневников. А единственный чернильный прибор украшал библиотечную конторку. Им недавно пользовались, на кончике пера застывала, но еще не подсохла капелька чернил. Библиотеку я осматривала напоследок, и она не подвела. То есть, если начистоту, находка моя была вовсе случайной. Потому что, будь плотные оконные шторы раздернуты, я не включила бы потолочный свет и не углядела под особым углом примятых ворсинок ковра. Здесь бывали редко, от того ковер был как новенький, и подошвы оставляли на нем явственные вмятины. К дальним полкам я не приближалась, значит, следы не мои. Мои уже даже расправиться успели.
Согнувшись, я проследовала по едва заметной тропинке, провела пальцами по книжным корешкам. Они оказались декоративными, намалеванными прямо поверх деревянной двери. Не обнаружив ручки, я налегла всем телом, сдвигая доску. Дамская тюрьма Бобруйских оказалась не столь уж неприступной, а тайный ход удобно разветвленным. По нему можно было идти вправо, вдоль спален, заглядывая в комнаты в специальные глазки, либо, приложив ухо к выводной трубочке, слышать все, что в этих спальнях происходит. Пройдя налево, мы попадали за холщовый экран, украшающий простенок площадки второго этажа, а дальше, минуя ряд глазков и трубочек, выходили к огромному квадратному стеклу, вмурованному в стену. Сквозь него было прекрасно видно кровать с балдахинными столбиками, пуфики и прочую обстановку гнезда порока. Значит, с той стороны стекло зеркально, а с этой… Я толкнула носком ботильона раму, она подалась, раскрываясь внутрь, на стыке лежало что-то маленькое. Присев, я подняла черепаховую пуговку, судя по размеру, с дамской манжеты. Заходить не стала. Вернулась к разветвлению и спустилась по винтовой лесенке, скрытой, как можно было догадаться, внутри центральной колонны, пронизывающей оба этажа. Внизу было что-то вроде кладовой, и, выйдя из нее, я очутилась в обычном коридоре, стены которого украшала выпуклая лепнина. Дверца кладовой в закрытом состоянии ничем не отличалась от соседних проемов. На всякий случай я попробовала ее снова открыть, что проделала без труда, достаточно было потянуть на себя одну из лепных шишечек.
Что ж, с тайным ходом мы закончили. Алиби ни у кого нет, вообще ни у кого. Даже Хрущ мог из курительной комнаты явиться к барину. Ага, Попович, только сначала ему пришлось бы в музыкальный салон крюк сделать, за струной. Не фантазируй, Крестовский прав, тебе приятнее было бы, чтоб убийцей мужик оказался, а не сестра твоя по полу. Убила женщина. Одна из четырех. Работай.
Недолго поплутав, я спросила дорогу у встречной служанки и направилась в кабинет.
Девицы Бобруйские коротали время ожидания в компании своего семейного адвоката. Так себе компания. Андрон Ипатьевич дремал в кресле, оглашая округу нетрезвым храпом, сестры же шептались, заняв диванчик у глухой стены. Поздоровавшись и выразив соболезнования, я прошла к столу. Обе девицы были в трауре, Марии Гавриловне черные креп с тюлем добавляли к возрасту пяток лет, Нюте же, напротив, наряд был к лицу. Непохожие сводные сестры. Старшая — некрасивая и дебелая шатенка с зеленовато-карими глазками, младшая — изящная блондинка, голубоглазая, тонкокожая. Обе плакали, обе сейчас настороженно на меня смотрели. Хрущ всхлипнул, тряхнул головой, потянулся:
— Евангелина Романовна, что разнюхать успели?
Я села, положила на стол сумочку, придвинула к себе стопку чистой бумаги:
— О результатах следствиях сообщено будет в установленном законом порядке.
— А его превосходительство обещал…
— Андрон Ипатьевич, — перебила я строго, — извольте сообщить, где в данный момент находится супруг госпожи Бархатовой.
— Простите?
Приподняв брови, я с нажимом уточнила:
— Бархатов Эдуард Милославович, коего ваш хозяин пригласил погостить в этом доме.
— К прискорбию, не осведомлен…
— Так осведомитесь. А то странно получается: жена под арестом, а муж, в паспорт которого она, вероятно, вписана…
Не будь адвокат под действием хмеля, моя хитрость бы не сработала. Но он был пьян, поэтому ушел расспрашивать слуг, оставив меня наедине с девушками, чего я и добивалась. Помолчав, будто не зная, как вести разговор, я вздохнула:
— Ужасное происшествие.
Мария Гавриловна всхлипнула:
— Маменька в зале хлопочет, папеньку…
— Земля пухом, — перекрестилась я, — и хотя о покойных плохо не говорят…
Анна Гавриловна залилась писклявым хихиканьем:
— О покойных…. плохо…
Вот только истерики сейчас не хватает. Налив из стоящего на столе графина в стакан воды, я велела:
— Попейте. И давайте по порядку вчерашний день восстановим во всех подробностях. С самого утра. Во сколько пробудились? Чем занимались?
Говорила, в основном, старшая. Ничего вчера ужасного финала не предвещало. Обычный день был. Проснулись ближе к полудню, на ярмарку не пошли, визитеров не принимали. Дульсинея вообще сказалась нездоровой, так до заката в постели и провела. Вечером в дамской столовой отужинали втроем. Часов около шести Гаврила Степанович явился. В каком настроении? Уж не в благостном. Спросил, где Дуська, из спальни ее вытащил. Нет, ножа никто при актерке не заметил. Нож? Этот? Нет, впервые его видят. А после и Маша, и Нюта, и маменька по своим горницам разошлись. Нет, в музыкальный салон даже не заходили. О смерти хозяина сообщил им господин Хрущ, и он же дамское крыло отпирал. Письмо? В библиотеке? Нет, барышни ничего не писали. Маменька? Не уверены. У нее спросить надобно.
Старательно скрипя пером по бумаге, я без остановки сыпала вопросами.
Дульсинея? Хорошая девушка, то есть, не самая гадкая из возможных. Неряха, правда. Поет хорошо, и танцует, веселая. Хоть бы ее, страдалицу, не строго судили. Потому что…
Тут барышни Бобруйские опасливо переглянулись и тему замяли.
Теперь? Да какие там планы, Анна Гавриловна родственниц не обидит. Заживут. Папенька-то тюремщик на том свете, освободились они. И Машеньке теперь идти под венец с нелюбимым не нужно, и Нюте постриг не грозит.
