Забайкальская находка.
- Ну выслали и выслали, туда нам и дорога, хорошо еще не посадили, как тестя Данилу Васильевича. Вроде и лес обыкновенный и река где-то недалеко и не зима еще. Топор мой при мне, Петьке уже семнадцатый годок, Настасья - баба справная и сготовить и прибрать и за ребятами приглядеть, Надюшка только несмышленыш, зато всем в душу забралась как солнечный зайчик. Теща вот только старуха суровая, молчаливая, строгая, все сама по себе. Редко куда вмешается, пока не спросят. Работящая, однако, огородница знатная всю жизнь. Авось не пропадем. И не одни ведь здесь, пять семейств наладили в это место, почитай больше 30 душ - так поневоле рассуждал Алексей Сапожков, когда всю прибывшую компанию во главе с оперативником Усольцевым Тимофеем Дмитриевичем выгрузили в назначенном пункте. Сказали, деревня где-то невдалеке.
Место лесом богатое, выработка таежная, барак стоит не шибко добрый, для лесорубов на сплав летом, для охотников переночевать зимой, в нем прибывшим и велено поселяться. Все же не под открытым небом землянки рыть. Осень-то не за горами, зато на каждые две комнаты небольшие облупленные печурки, кухня есть с настоящей плитой. Кладовка, подполье завалившееся. Да еще какая-то избушка на курьих ножках из одной комнаты с крыльцом, без окон и дверей, вроде бывшая контора по расчетам с лесорубами и сплавщиками, уполномоченный даже про факторию чего-то сказал, это уж образованные потом разъяснили, что за штука такая.
Все заброшено, запущено, захламлено, конечно, но тут уж бабоньки да девки возьмутся…
Понятное дело, оперативник сразу же устроил собрание, про многое чего поговорил, про врагов всяких внутри и снаружи, но главного для людей не упустил. Посоветовал выбрать старосту, все почти деревенские, к этому привыкшие, оно и понятно, одно семейство из образованных попало, но пока сидели тихо.
Еще в дороге приглядели серьезного рассудительного мужика Егора. Вроде деловитый , лет 60. Общество предложило, выбрали. Согласился.
Обещал начальник, чем сможет, помочь, чтобы к зиме без окон-стекол и разваленных печей не остаться. Летом здесь вроде ничего, но зима тоже настоящая. Работа на лесоповале, сколько заготовят артелью, столько и получат, расценки после покажет, инструмент, пилы топоры будут, остальное – сами на подножном корму или хотите, огороды городите. Сил хватит, делянку под зерно корчуйте. В лесу всего полно дрова, грибы, ягоды, медведи, волки, лисы, зайцы. Пошутил. Мешок картохи дал, здесь еще садят, успеете, если не проспите. Полмешка пшена, размазни-каши, овса – авансом оставил. На заработанные артелью деньги будет привозить, чего там надо, соль, крупу, муку, а вдруг и на керосин заработают. Хотя… невелика бригада. В деревнях вокруг с этим тоже вовсе не богато.
Самим с места сдвигаться запрещено, проверка каждый месяц под роспись, само собой политинформация и собрание. Одну комнату под это дело выделить, хоть в этой завалящей избенке по соседству, портрет вождя повесить. Сказал, есть места и похуже, что-то про болота и бандитов. Неделю дал на обустройство, а дальше трудиться на свой же кусок хлеба и на пользу лесному хозяйству любимой страны. У кого другие намерения, сразу же доложить гражданину оперативному уполномоченному . Здесь не тюрьма, но и не свобода. Сосланные.
Все. Дальше в подробности не вникаем, кому веники вязать для уборки, у кого лопаты есть, срочно поляну под картоху копать, а бабешки все дружно взвыли про баню. Первым делом, немедленно, скорей, без этого русскому человеку, намучившемуся в проклятой дороге, не прожить. Река здесь холодна для мытья, проверили.
И пошла писать губерния. Егор только поворачивался. Мужиков-то настоящих и всего-то восемь насчиталось, но и теток и девок и всякую мелюзгу к делу попристраивал.
А Марк Прокофьевич опять недавно загулял, даже со времени сбился, сколько же они пировали … Кто был, где сейчас людишки эти, неведомо. Главное, свет Марусенька - отрада тела и души здесь, вот она раскинулась на подушках, спит еще. А что?
Потрачено немало, дорогое удовольствие этот домишко со всем обиходом, убранством, прислугой и прочим. Зато, какая свобода, и какая награда, желанная Машенька!
Все бросил, определил семейство на самостоятельную жизнь, содержание обеспечил, назначил им в помощь своего управляющего Степана Крикуна, а его в покое оставьте.
Нажить получилось столько в этом благословенном, почти никем не управляемом краю, что хватит на всех и навсегда - так шутил Марк сам с собою. В казну не платил, никому не рассказывал, богатство пришло из земли, просто лежало. И до сих пор лежит, но уже по его желанию. Повезло, рядом такие деловые люди оказались, с руками отрывали его товар и тоже помалкивали. Далеко не выезжал, денег по Парижам не транжирил, на вкус жизнь распробовал еще смолоду: все для себя и самое лучшее.
Семье тут места не нашлось, а вот Машенька очень пришлась по сердцу и пошло поехало. Ну подарки ей, конечно, сделал и дальше будет дарить всякие цацки , есть за что. Да это мелочь. Радость жизни, вот что дорогого стоит.
А что там в большом краю-государстве творится, не рассматривал, интереса, кроме как к себе, ни к кому не имел. А зря. Хорошо, конечно, жить в свое удовольствие, не оглядываясь, но время много чего может поменять.
И поменяло. Занемогла вдруг ни с того ни с сего Маша, обессилила, выбелилась до голубизны, ни еды, ни питья не принимала. Докторов привозил, ничего не пожалел, колдуньи, знахари без счету в доме толклись. Но ушла, ушла, покинула, света жизни лишила. Загоревал Марк , похоронил и просиживал на холме возле могилы, придавленной валуном, напиваясь, пока верный Михаил Иванович почти волоком не уводил.
А тут и события подкатили, какие-то волнения , революции, другая власть, не пойми, какая. Сколько мог, сидел в усадьбе, ходил на холм, где Машу закопали , прислугу рассчитал, одарил, распустил, оставил одного, навсегда верного Михаила Ивановича на доступном расстоянии . Усадьба стала не нужна, не отсидеться, пришлось бросить, но разорил, разбил, что мог. Поджег. Что не сгорело, сбросил в реку, вернулся в дом в уезде, где дети, зажил тихо. Пил только все это время. ( И все это время пил.)
Дома, как говорится не ждали, семейство обычное нормальное , два сына, дочь, жена совсем уже ненужная. Но каждый из них все-таки надеялся теперь на участие главы семейства в обеспечении их потребностей по новому-то времени. А уж о наследстве и мечтали и разговоры вели. Как же, они-то знали, не беден папенька, очень не беден. А времена-то наступают не лучшие.
Не пощадила судьба и, к моменту прибытия выселенных в этот край крестьян, почти ничего от каприза Марка Прокофьича на том берегу, не осталось. Какие-то невнятные разговоры по ближайшим деревням о сумасшедшем не то барине, не то купце, который держал в усадьбе любовницу, потом зарезал, о несметных богатствах где-то закопанных под домом.
Не особо про все это думалось поселившимся недалеко простым мужикам с не малыми семействами, за дела взялись по настоящему, кой у кого даже мысли какие-то вольные появились. А что, никакой власти не видать, ни заготовок, ни изымания зерна, ни колхозов покуда нету. Сами на себя вроде как должны работать. Тем более, что и забирать пока нечего. Распределились, сколько в лесу вырабатывать, остальное время все на барак, починку, достройку, утепление. Нары, столы, табуретки сколотить. Баню сразу же сметали, среднюю, чтобы как-то разместиться с ребятней. Дел невпроворот.
Сходили, конечно, на место того «ненормального» дома, осмотрелись, только там уж видно, что до них вся округа перебывала, почистили основательно, все до последнего кирпичика и железячки вывернули, вырвали. Так уж повелось у народа.
А Марк Прокофьевич допились-таки. И когда беды-то пришли, уже не молод был, а посиди-ка в тоске да не сводя глаз с портрета покинувшей его отрады целыми днями, да под нескончаемую выпивку, добром ведь не кончится. И ведь как не подъезжали к нему близкие, хотя бы дети, никому ни слова о деле, где что скрыл, зарыл, спрятал – неведомо. О партнерах бывших речи тоже нет, дел не вел, откуда-то добывал денег на очень скромное хозяйствование так, чтобы совсем не обнищать. Вот прожил так, как ему надо было, как хотел, а вы, как знаете, крутитесь.
Но как же с этим смириться? Куда что подевалось-то? Сам рассказывал, столько было, что не прожить никогда и никому. Закручинились наследнички, сыновья, Никола, Степан , дочка Дарья – нигде не пристроенная, на возрасте и все без копейки. Всякое в голову полезло. Как ни странно, даже управляющий Крикун Федор, знавший дело хозяина в прошлые времена и ведущий его торговлю с китайцами, японцами, сейчас не мог добиться от Марка Прокофьича, чем же живет не такое уж малое семейство. Что было, то прожито, знал он, что повезло хозяину смолоду как-то немыслимо сказочно. И где-то и сейчас еще немалый кусок заложен. Золотом хозяин торговал, где брал, кому сдавал, неизвестно, все сам. Крикун только по верху прокатывал, когда деньги были нужны . Бригада была, никто даже не вспомнит, кто такие, где сейчас. Исчезли, рыли что-то. А в этих местах все рыли и никого не спрашивали, и их тоже никто не спрашивал. Старые люди рассказывали какие-то несусветные истории о огромных каких-то пластах и залежах. Но никто никогда, не видел. А если бы вдруг что открылось, нашлось - бывали в этих краях в прежние-то времена богатые находки - уж непременно бы узнали. Странно это.
Ну а теперь-то как, если тятенька и вовсе соображать перестанет. Обездвижил, еле до горшка доползает, речь невнятная, сколько протянет? Всполошилась родня, объявили тем, кто был рядом, не в себе, мол, батюшка, приболел. А может просто прикинулся? Такую болезнь не проверить никак. Потрясли все-таки Крикуна, заставили припомнить, кто какие дела вел с отцом, нашелся один старый китаец, который чаще других со стариком Болотовым виделся, и в «том» доме даже бывал, да вот беда, помер недавно. Но зато сынок имелся, немолодой уже , Ли Кван, неласков, подозрителен, с бандитами накоротке. и сразу просчитал, зачем это драное семейство его покойного отца разыскивать принялось. Хотя толком ничего не знал, но прикинулся, что батя с ним делился и он кое-что знает о прошлых делишках родителя и Болотова. Но сразу и объяснил им, что бесплатно ничего искать не будет.
Ну это всем тоже понятно стало, что от них проще будет избавиться, чем принимать в долю. Но все-таки некоторые сведения нужны. Про дом, да про гулянки, была же вокруг отца какая-то жизнь. Ли Кван велел найти и старого Михаила Ивановича, только тот посидел с плохо слышащим, видящим, и мало что понимающим старым хозяином, пустил жалостливую слезу, больше толку не было.
Ну а у переселенцев свои заботы. Первая зима, что могли с бараком, сделали, утеплили, подремонтировали. На валку леса выходили как положено. С одежкой для мужиков Усольцев Тимофей Дмитриевич помог маленько, ну а бабам и ребятишкам уж как получится укутаться из того, что было. По холоду и в бараке насиделись. Не досыта хватало, обносились, но покуда, кроме древней старушки Евлампии, все живы были.
В лес во всякое время ходили, и за дровами и силки спроворились ставить. Может, заяц, может лисица рыжая. Волков боялись, они и возле барака по ночам подвывали.
Как-то отправились Алексей с сыном в Тырчановку, ближнюю деревню, в кузню кой по каким железным делам . В лес по одному нельзя было зимой: волки голодовали, опасно. И как на беду или уже на счастье на подходе к деревне услышали вопли заходившегося в крике ребенка и увидели волка , тащившего закутанный кулек. Как потом выяснилась, мальца отпустили покататься со старшими на горке, тот свалился со склона в сторону леса, ребята не заметили . Топор у Алексея с собой всегда, но тут еще повезло, что сын как бы вроде балуясь , выточил из старой сломанной кочерги, пику не пику, но шибко заостренную палку. Что хочешь проткнет. Официально никто ему оружия не давал, он вечерами доточил эту железяку до очень серьезного. Кстати нашел ее на развалинах барского дома еще осенью в какой-то ямине. Очень сейчас пригодилась. Вывернулись как-то с отцом, проткнули волчице брюхо, топором оглушили, Успели, вырвали ребенка. Из-за обилия намотанных тряпок до горла зверь не добрался. А ребятишки уже спохватились, увидели с вершины горки, что на опушке творится, мчались в деревню. Алексей донес ревущего малыша навстречу выбежавшим раздетыми на мороз родителям. В избе мать мальчишки в ногах у Сапожковых валялась: первенец, долгожданный сыночек, и отец, спокойный, рассудительный мужик Силантий удумал, нашел, как отблагодарить . Было у него кое-что, не знал только, как подступиться. Сам-то не смел притронуться к богатству, божьего суда боялся. Но сейчас случай вышел, и сам господь велел. Знал и всегда бы молчал Силантий, но так уж получилось. Рассказал все Алексею, договорились пойти поглядеть,
а там видно будет.
Шкуру с волчихи Силантий снял, вычистил, выдубил у соседа, который этим в деревне занимался, высушил проветрил. Натер какой-то травкой (бабки научили), что бы не воняла, не плесневела. Получилась большая, мягкая. И поклонился ею Алексею. А что, там у них в бараке с полу поддувало, не лишнее. Долго потом жила эта волчара в доме у Алешки, у его детей и внуков.
А за сына не побоялся, выложил Алексею , какая у богатства Марка Прокофьича Болотова причина.
Никакая ни золотая жила баловала его всю жизнь, а просто чужое добро кем-то спрятанное, может ворованное, может честно заработанное, копившееся годами, свалилось на него и досталось даром. Нашел случайно, не добывал. А кто что там копал для него, какие глухие, слепые китайцы, просто обман, для отвода глаз. Пусть все думают, жилу богатую нашел, ему такое подходит. Мало того, так еще все в тайнике кем-то разложено по полочкам, подписано, взвешено , расфасовано, запаковано в самом наилучшем виде. Бери, и аккуратно, красиво продавай или опять прячь и копи дальше. Вот такое диковинное невиданное везение. Водилось, водилось в этих местах золотишко, но чтобы так подфартило…
Может быть и такой вот конец у этой истории.
И где лежало - то, да почитай под носом у городишки уездного, недалекой через реку деревушки Тырчановки, а теперь еще и барака для переселенцев.
