«Двое – хуже троих, - говорил он. – Трое сразу напасть не могут – будут мешать друг другу. Но двоих легче контролировать, а потому: за спиной никого не оставлять, на месте не стоять, не отвлекаться, разговаривать только с одним, с ближайшим, и глаз с него не сводить. Не напали сразу – замышляют подляну. Ломай сценарий. Не ври, не выкручивайся. Просят не много – дай. И помни: у тебя один удар и две ноги – сразу бьёшь, быстрей беги. Содержимое карманов дешевле здоровья».
Немного развернувшись и отступив на полшага влево, так чтобы сблизиться с худым и видеть горбоносого, я искоса глянул на последнего, достал телефон и протянул его худому. Они снова переглянулись. «Момент истины, - подумал я. – Интересно даже, что будет дальше…».
А дальше ребята меня совсем огорчили. Худой взял телефон и быстро набрал номер. Ему также быстро ответили. Он сказал одно слово и вернул мне аппарат, добавив:
- Спасибо.
Как и появились, столь же резво и шумно они побежали обратно в темноту. А я ещё недолго стоял как оплёванный, смотрел им вслед и думал: «Всё что ли? Это что вообще было такое? Да… не тот нынче гопник пошёл, не тот…». Затем, решив, что просто посеял панику в их рядах своим тактическим манёвром, гордый собой, я поплёлся восвояси. Короче говоря, впечатления они не произвели, и по пути до Красного моста, вместо Ирки меня терзал совсем иной вопрос: «Вот что можно сообщить одним словом, звоня с незнакомого номера?».
Я снова как бы молод: и сила в руках чувствуется, и взгляд острый, только вот бездонная синева под глазами. Вечер. Я снова, как много лет назад, болтаюсь на турнике. Ещё чуть-чуть, и перейду на брусья. Так и перешёл бы, если бы не появилась она.
А она как всегда внезапна. Явившись ниоткуда, стоит, испытующе смотрит на меня, и опять молчит.
- Ира, ты ли это? – спрашиваю я, а в ответ – тишина. – Вернулась?
По-прежнему не моргая, она кивает головой.
- Что, надоела Московитяния? Соскучилась? По мне? Что? Да? Правда???
Она манит меня длинным наманикюренным пальцем. Стесняясь потной футболки, короткими робкими шагами я подхожу к ней всё ближе и ближе. Вижу нездоровый блеск её глаз. Думаю: «А не под коксом ли ты, милая? Говорят, что в Москве это модно, если деньги есть…». Но мысли и стеснения тут же теряются, сбитые лёгким ароматом её парфюма. Чем это пахнет? Что-то свежее, лесное, с ягодами и цветами, травой и берёзами, горячим песком. Что-то очень знакомое, давно не виданное, и некогда любимое. Что-то редкое, труднодоступное и быстропроходящее. Определённо одно – это запах лета, романтики, и ещё чего-то такого, что ассоциируется только с ней…
- Чем это пахнет, Ира? Что за аромат?– спрашиваю я, подходя ещё ближе. – Это то, о чём я думаю?
Но она, продолжая кивать, останавливает моё наступление, выставив перед собою ладонь. Чувствуя, как гормон заливает ватерлинию, я уже не в силах остановить свой натиск. Её не очень мягкая нежная рука упирается мне в грудь.
- Чувствуешь, как бьётся? Это от чувств к тебе. Не чувствуешь? Ну да, кровь отлила к более чувствительному месту, так бывает…
При всей любви к спортзалу ей меня не остановить. Я напираю. Она отступает. И, в конце концов, я прижимаю её к брусьям. Несмотря на собственную разгорячённость, я чувствую жар её тела, и тут же снова натыкаюсь на теплую стену её аромата. Чёрт, что же это такое знакомое? Тем временем, отступать ей больше некуда. Подавляя очаг сопротивления, я тянусь к ней. Замерев на мгновение, долгим поцелуем прилипаю к поджатым губам. И тут она отворачивается и говорит:
- Не надо… у меня муж, и…
- Надо… твой муж меня не интересует…
Она выгибается, становясь ещё выше. Вцепившись в брусья руками, я встаю на цыпочки, и снова достаю её губы. Ответа нет. Сопротивления тоже. От её замерших в воздухе слов сквозит напускным обманом. Она актриса слишком малого академического театра, чтобы своей фальшью обмануть мои чувства…
Как и множество предыдущих, утро выдалось жарким. Переспав с мыслями об Ирке… нет, не так… мысленно переспав с Иркой, но не переспав с ней во сне (обидно, чёрт, ведь так хотелось!), я был бодр, весел и загадочно задумчив. Её же вид, напротив, не выражал никакого оптимизма: чуть припухшая со сна (я тогда ещё не знал, как тяжело ей даются утренние подъёмы), сощурившись и почти не моргая, она сурово смотрела на дорогу; в разговор как-то не втягивалась; весь вид её выражал нечто среднее между обиженным высокомерием и пышным похмельем. А вообще она хорошая, Ирка, просто не выспалась, о чём я прямо её и спросил:
- Вчера ты такой не была. Не выспалась, что ли?
- Ага, - многозначительно вздохнула она, и так пошевелила челюстью, будто языком ковырнула застрявший меж зубов кусочек еды.
- Кто ж тебе помешал? Уж не …
- Нет, - прервала она, - не мысли о тебе.
- Грубо. Я вот с мыслями о тебе очень даже мирно дрых.
- Странно. Обычно с такими мыслями заснуть не могут…
- С какими – такими? – как мог наиграннее, возмутился я.
- С такими, которые вы думаете перед встречей с девушкой. И после.
- Много ты знаешь, о чём мы думаем…
Я почувствовал себя чуть неловко. Казалось, меня раскусили и всё пропало.
- Да уж знаю, рассказывали…
Я демонстративно вздохнул, но улыбнулся, и мечтательно уставился в ветровое стекло. За стеклом мчалась привычная жизнь утреннего Сухума. Иркина «баварская копейка» лихо выписывала повороты, и столь же резко тормозила перед «зебрами». В таких случаях сзади скрипели тормоза и визжали покрышки, а в спину нам летели оскорбительные пронзительные гудки. Ира знала обычаи местных водителей, но даже Москва не смогла развратить её окончательно – сказывалось питерское прошлое, и она ничего не могла с собой поделать. Питерский пешеход – самый наглый в мире… пока не собьют, и его всегда приходится опасаться.
Пролетев через город, мы снова оказались на шоссе. Ирка остервенело нажала гашетку, и «бэха», чуть присев и будто получив пинка под зад, выстрелила на прямой. Слабый, по немецким меркам, мотор завывал, подвисая на повышенных оборотах, шины шелестели по идеальному южному асфальту, не испорченному зимой и грузовиками. Слева был обрыв. Справа мелькали жёлтые скалы, поросшие чахлыми, почти без листвы, кустиками, среди которых притаились столь же жёлтые местные коровы – худые и низкие, они больше походили на юных узников коровьего концлагеря, чем на мясной скот; я знал, что пройдёт ещё пара часов, солнце сместится к югу и разогреет дорожное полотно, и тогда эти безмолвные твари, с тупыми безразличными ко всему мордами, залягут уже прямо на проезжей части.
- Тормози, - сказал я, и указал рукой, - вон там, прямо перед мостом.
Остановившись на маленьком пятачке обочины, мы вышли из машины. Перед нами раскинулось горное ущелье, на дне которого шипела и бурлила, разбиваясь о камни, круто обмелевшая за лето Гумиста. Через несколько километров, слева от моста, напротив Ачадары, она сильно разольётся перед впадением в Чёрное море, но даже здесь, в не самом узком месте, её злой силы было достаточно, чтобы посеять в незадачливого путника чувство ничтожной слабости. Я здесь уже был, и подходить к обрыву предусмотрительно не стал.
- Зачем мы здесь остановились? – спросила Ира, обернувшись ко мне, но от края не отходила. – Мне здесь не нравится.
- Не знаю, зачем люди останавливаются у монументов. Наверное, чтобы почтить память павших. Иди ко мне.
Она подошла. Я, сам не зная, почему и зачем, вдруг взял её за руку. Повернувшись спинами к реке, мы стояли у подножия отвесной скалы и внимательно смотрели на увенчавшие её гранитные доски с портретами, фамилиями, датами.
- Что с ними случилось в 93-м?
- Они не перешли эту реку, - ответил я, мотнув головой назад. – Или перешли, но их это не спасло. Гумистинский фронт – он такой.
- Как, здесь тоже была война? – удивилась Ира. – Я между Очамчирой и Сухуми видела монумент и думала, что это всё где-то там было.
- Про Сухуми забудь, нет такого слова. В Абхазии есть только Сухум. И вообще, поехали отсюда – не терпится показать тебе ещё одно место.
На самом деле мне очень даже терпелось, но пускаться при женщине в монологи о войне не хотелось. Я такую ошибку уже совершал. Им это не интересно, они об этом не хотят. Они по-другому видят смерть, за другое ценят жизнь. У них меньше принципов и совершенно иное представление о долге и чести. Они разумнее нас, рациональнее. Они – матери и вдовы – не хотят знать, что иногда выпадает за Родину жизнь отдать, и не посещают братских могил. Общее горе их не трогает – только личное…
В Новом Афоне мы остановились на Площади Героев. Я хотел завести Иру в военный музей, но передумал, и мы просто позавтракали в ближайшем кафе, после чего снова сели в машину и по улице Ладария поехали в гору, прямо к Новоафонской пещере.
Юный абхаз, гостеприимный и бескорыстный, взял с нас сто рублей за парковку, и мы, чавкая прилипающими к раскалённому асфальту подошвами, пошли дальше, опять в гору. Поступив по-джентельменски – отправив Иру отстоять очередь и купить билеты – я приобрёл у лоточников бутылку воды, сел в теньке, прислонившись спиной к каменной ограде, и закурил.
Солнце было в зените и пекло совсем уж нещадно. Мимо проходили многие десятки стандартных туристов: глупые красные лица, шорты, шлёпки, брюзжание и пыхтение - как обычно, наполняли окружающее пространство. Невольно я вспоминал прошлую зиму, когда сам оказался здесь впервые, а этих людей не было и быть не могло – не сезон. Тогда, в середине декабря, эти места, как и весь Кавказ, выглядели не очень-то гостеприимно. Внизу, штормящее море гнало волны и вместе с ними какую-то вонь, сюда, к счастью, не залетающую. Зато горы набрасывались набегами вихревых потоков, гнали хмарь и мразь, и где-то вдали, рассечённый скалами и заблудившийся в них, выл и рычал, как раненый зверь, северный ветер. И всё же это было лучше, приятнее и милее моему сердцу, чем всё то, что творилось вокруг теперь.
Чтобы отвлечься от всего, я встал и, шаря глазами по толпе, стал высматривать Ирку – уж волнительно долго её не было, минут, наверное, пятнадцать. Отвернувшись, чтобы поставить бутылку на парапет, достать зажигалку и снова закурить, я на десяток секунд отвлёкся, и тут же услышал за спиной смеющийся голос:
- Ну, как тебе?
Держась пальчиками за края широкополой соломенной шляпы, Ирка гримасничала: прищуривала глаза, надувала губки, играя плечами, наклоняла голову то вправо, то влево. Это кривляние было так мило и забавно, так не похоже на её вечерний образ, что я даже растрогался, и задал глупый вопрос:
- Ты что, купила эту гадость?
- Ну конечно же купила. Не на дереве же она висела. Тебе что, не нравится? – улыбка начала сходить с её лица.
- Нравится, - не медля, ответил я, - мне в тебе вообще всё нравится, но эту дрянь отдай лучше мне. Не позорься, она тебя простит.
Ира не спешила выполнять мою просьбу-указание. Чтобы смягчить ситуацию, я приблизился к ней на два шага, взглянул в глаза, и, поднырнув под полу шляпы, кротко поцеловал в губы. Затем быстрым и ловким движением снял с неё соломенный аксессуар и нахлобучил его на себя.
- Это ты так заботишься обо мне? – спросила Ира.
- Нет, просто голову напекло, - ответил я, и протянул ей сигарету.
…Маленький вагончик почти игрушечного метро уносил нас во тьму и холод, прямо вглубь пещеры. В общем, привычно, но как-то гулко, стучали по стыкам рельс колёсные пары. Заворожённые необычностью путешествия, не зная длины перегона, люди были напряжены и сидели молча. Напротив нас расположилась пара немолодых, но стройных сухощавых женщин. У одной из них были очень красивые коленки. Невольно я смотрел на них. Опомнившись, взглянул на Иру и обнаружил, что она тоже смотрит на меня. Стало очевидно, что то был не ответный взгляд, а делала она это давно. Я улыбнулся и положил руку ей на левое колено. В её взгляде что-то неуловимо и мимолётно изменилось. Кажется, она успокоилась.
В пещере постоянный холод – около тринадцати градусов круглый год. Я знал об этом, и захватил с собой толстовку, но Ирку не предупредил специально. Таков был ребяческий план.
Выйдя из вагончика, наша группа выстроилась на площадке. Чтобы не быть окружёнными идиотами, мы встали в хвосте. Экскурсоводом оказалась довольно миловидная женщина, разумеется, местная; она поприветствовала нас, представилась длинным неповторимым именем и повела к первой смотровой площадке, на ходу повествуя историю открытия пещеры.
- А здесь не жарко, - сказала Ира.
- Надень, - я протянул ей куртку, - а то замёрзнешь.
- А ты как?
- А я по холоду соскучился больше, чем по женщине… в смысле – по Родине. Надевай, говорю.
Ирка довольно ухмыльнулась и надела толстовку. Рукав-реглан сделал своё дело, и она пришлась ей впору, но в паре с торчащим из-под неё сарафаном, наряд смотрелся глупо и безвкусно, совсем не так сексуально, как бывает, когда женщина надевает мужские вещи. Впрочем, наверное, я в женской соломенной шляпе в подземелье смотрелся ещё неуместнее.
По железным лестницам, помостам и мосткам, мы переходили от одной площадки к другой, слушая рассказы про Гиви Хмыра, горные породы, сталактиты, сталагмиты, сталагнаты, и про что-то ещё, совсем уж неинтересное и непонятное. Во время остановки на второй площадке я понял, что тринадцать градусов – это совсем не то, о чём надо мечтать и по чему скучать. На третьей же, когда мурашки и сжавшийся детородный орган уже перестали волновать и доставлять неудобство, я не выдержал и перешёл к исполнению задуманного.
Пока любопытные любовались подсвеченными пещерными наростами и фотографировались на их фоне, я прижал Ирку к парапету. Напрягаясь, чтобы сдерживать дрожь от холода и возбуждения, тяжело, отрывисто дыша, запустив руки под толстовку, чем чуть задрал её, я, вопреки плану, шёпотом погнал дикую чушь про нашу первую встречу, про вторую, про свои сны, мечты и ожидания. Наша группа тем временем двинулась дальше, и к нам приближалась следующая. Момент истины затягивался, случившись неожиданно волнительным. Чужие шаги по железу приближались с одной стороны и удалялись с другой, нагнетая неловкую спешку лишних слов. Иришкины глаза бегали по моему лицу, и я не мог понять, слушает она меня или нет. Оказалось, что слушает, и очень даже внимательно.
- Это всё лишнее, - прошептала она, а мне показалось, что эхо усиливает её слова и их слышат все, - это всё потом, - сказала она и, ладонями охватив мои щёки, долгим поцелуем прилипла к моим губам.
Поцелуй был нежным, напрочь лишённым страсти, сбившим моё возбуждение. Он закончился, а мы всё стояли, соприкоснувшись лбами и носами. Я согревался теплотой её рук и дыхания. Она дрожала.
- Всё-таки ты мерзлявая, - протянул я.
- Не в этом дело.
- А в чём?
- Какой же ты глупый…
- Я не глупый, я влюблён…
- Знаю, поэтому и глупый, - ответила она и бросила косой взгляд на взошедшую на нашу площадку следующую группу. – Пойдём наших догонять.
Ловким движением выскользнув из моих объятий, Ирка взяла меня за руку и повлекла за собой.
Немного развернувшись и отступив на полшага влево, так чтобы сблизиться с худым и видеть горбоносого, я искоса глянул на последнего, достал телефон и протянул его худому. Они снова переглянулись. «Момент истины, - подумал я. – Интересно даже, что будет дальше…».
А дальше ребята меня совсем огорчили. Худой взял телефон и быстро набрал номер. Ему также быстро ответили. Он сказал одно слово и вернул мне аппарат, добавив:
- Спасибо.
Как и появились, столь же резво и шумно они побежали обратно в темноту. А я ещё недолго стоял как оплёванный, смотрел им вслед и думал: «Всё что ли? Это что вообще было такое? Да… не тот нынче гопник пошёл, не тот…». Затем, решив, что просто посеял панику в их рядах своим тактическим манёвром, гордый собой, я поплёлся восвояси. Короче говоря, впечатления они не произвели, и по пути до Красного моста, вместо Ирки меня терзал совсем иной вопрос: «Вот что можно сообщить одним словом, звоня с незнакомого номера?».
***
Я снова как бы молод: и сила в руках чувствуется, и взгляд острый, только вот бездонная синева под глазами. Вечер. Я снова, как много лет назад, болтаюсь на турнике. Ещё чуть-чуть, и перейду на брусья. Так и перешёл бы, если бы не появилась она.
А она как всегда внезапна. Явившись ниоткуда, стоит, испытующе смотрит на меня, и опять молчит.
- Ира, ты ли это? – спрашиваю я, а в ответ – тишина. – Вернулась?
По-прежнему не моргая, она кивает головой.
- Что, надоела Московитяния? Соскучилась? По мне? Что? Да? Правда???
Она манит меня длинным наманикюренным пальцем. Стесняясь потной футболки, короткими робкими шагами я подхожу к ней всё ближе и ближе. Вижу нездоровый блеск её глаз. Думаю: «А не под коксом ли ты, милая? Говорят, что в Москве это модно, если деньги есть…». Но мысли и стеснения тут же теряются, сбитые лёгким ароматом её парфюма. Чем это пахнет? Что-то свежее, лесное, с ягодами и цветами, травой и берёзами, горячим песком. Что-то очень знакомое, давно не виданное, и некогда любимое. Что-то редкое, труднодоступное и быстропроходящее. Определённо одно – это запах лета, романтики, и ещё чего-то такого, что ассоциируется только с ней…
- Чем это пахнет, Ира? Что за аромат?– спрашиваю я, подходя ещё ближе. – Это то, о чём я думаю?
Но она, продолжая кивать, останавливает моё наступление, выставив перед собою ладонь. Чувствуя, как гормон заливает ватерлинию, я уже не в силах остановить свой натиск. Её не очень мягкая нежная рука упирается мне в грудь.
- Чувствуешь, как бьётся? Это от чувств к тебе. Не чувствуешь? Ну да, кровь отлила к более чувствительному месту, так бывает…
При всей любви к спортзалу ей меня не остановить. Я напираю. Она отступает. И, в конце концов, я прижимаю её к брусьям. Несмотря на собственную разгорячённость, я чувствую жар её тела, и тут же снова натыкаюсь на теплую стену её аромата. Чёрт, что же это такое знакомое? Тем временем, отступать ей больше некуда. Подавляя очаг сопротивления, я тянусь к ней. Замерев на мгновение, долгим поцелуем прилипаю к поджатым губам. И тут она отворачивается и говорит:
- Не надо… у меня муж, и…
- Надо… твой муж меня не интересует…
Она выгибается, становясь ещё выше. Вцепившись в брусья руками, я встаю на цыпочки, и снова достаю её губы. Ответа нет. Сопротивления тоже. От её замерших в воздухе слов сквозит напускным обманом. Она актриса слишком малого академического театра, чтобы своей фальшью обмануть мои чувства…
Как и множество предыдущих, утро выдалось жарким. Переспав с мыслями об Ирке… нет, не так… мысленно переспав с Иркой, но не переспав с ней во сне (обидно, чёрт, ведь так хотелось!), я был бодр, весел и загадочно задумчив. Её же вид, напротив, не выражал никакого оптимизма: чуть припухшая со сна (я тогда ещё не знал, как тяжело ей даются утренние подъёмы), сощурившись и почти не моргая, она сурово смотрела на дорогу; в разговор как-то не втягивалась; весь вид её выражал нечто среднее между обиженным высокомерием и пышным похмельем. А вообще она хорошая, Ирка, просто не выспалась, о чём я прямо её и спросил:
- Вчера ты такой не была. Не выспалась, что ли?
- Ага, - многозначительно вздохнула она, и так пошевелила челюстью, будто языком ковырнула застрявший меж зубов кусочек еды.
- Кто ж тебе помешал? Уж не …
- Нет, - прервала она, - не мысли о тебе.
- Грубо. Я вот с мыслями о тебе очень даже мирно дрых.
- Странно. Обычно с такими мыслями заснуть не могут…
- С какими – такими? – как мог наиграннее, возмутился я.
- С такими, которые вы думаете перед встречей с девушкой. И после.
- Много ты знаешь, о чём мы думаем…
Я почувствовал себя чуть неловко. Казалось, меня раскусили и всё пропало.
- Да уж знаю, рассказывали…
Я демонстративно вздохнул, но улыбнулся, и мечтательно уставился в ветровое стекло. За стеклом мчалась привычная жизнь утреннего Сухума. Иркина «баварская копейка» лихо выписывала повороты, и столь же резко тормозила перед «зебрами». В таких случаях сзади скрипели тормоза и визжали покрышки, а в спину нам летели оскорбительные пронзительные гудки. Ира знала обычаи местных водителей, но даже Москва не смогла развратить её окончательно – сказывалось питерское прошлое, и она ничего не могла с собой поделать. Питерский пешеход – самый наглый в мире… пока не собьют, и его всегда приходится опасаться.
Пролетев через город, мы снова оказались на шоссе. Ирка остервенело нажала гашетку, и «бэха», чуть присев и будто получив пинка под зад, выстрелила на прямой. Слабый, по немецким меркам, мотор завывал, подвисая на повышенных оборотах, шины шелестели по идеальному южному асфальту, не испорченному зимой и грузовиками. Слева был обрыв. Справа мелькали жёлтые скалы, поросшие чахлыми, почти без листвы, кустиками, среди которых притаились столь же жёлтые местные коровы – худые и низкие, они больше походили на юных узников коровьего концлагеря, чем на мясной скот; я знал, что пройдёт ещё пара часов, солнце сместится к югу и разогреет дорожное полотно, и тогда эти безмолвные твари, с тупыми безразличными ко всему мордами, залягут уже прямо на проезжей части.
- Тормози, - сказал я, и указал рукой, - вон там, прямо перед мостом.
Остановившись на маленьком пятачке обочины, мы вышли из машины. Перед нами раскинулось горное ущелье, на дне которого шипела и бурлила, разбиваясь о камни, круто обмелевшая за лето Гумиста. Через несколько километров, слева от моста, напротив Ачадары, она сильно разольётся перед впадением в Чёрное море, но даже здесь, в не самом узком месте, её злой силы было достаточно, чтобы посеять в незадачливого путника чувство ничтожной слабости. Я здесь уже был, и подходить к обрыву предусмотрительно не стал.
- Зачем мы здесь остановились? – спросила Ира, обернувшись ко мне, но от края не отходила. – Мне здесь не нравится.
- Не знаю, зачем люди останавливаются у монументов. Наверное, чтобы почтить память павших. Иди ко мне.
Она подошла. Я, сам не зная, почему и зачем, вдруг взял её за руку. Повернувшись спинами к реке, мы стояли у подножия отвесной скалы и внимательно смотрели на увенчавшие её гранитные доски с портретами, фамилиями, датами.
- Что с ними случилось в 93-м?
- Они не перешли эту реку, - ответил я, мотнув головой назад. – Или перешли, но их это не спасло. Гумистинский фронт – он такой.
- Как, здесь тоже была война? – удивилась Ира. – Я между Очамчирой и Сухуми видела монумент и думала, что это всё где-то там было.
- Про Сухуми забудь, нет такого слова. В Абхазии есть только Сухум. И вообще, поехали отсюда – не терпится показать тебе ещё одно место.
На самом деле мне очень даже терпелось, но пускаться при женщине в монологи о войне не хотелось. Я такую ошибку уже совершал. Им это не интересно, они об этом не хотят. Они по-другому видят смерть, за другое ценят жизнь. У них меньше принципов и совершенно иное представление о долге и чести. Они разумнее нас, рациональнее. Они – матери и вдовы – не хотят знать, что иногда выпадает за Родину жизнь отдать, и не посещают братских могил. Общее горе их не трогает – только личное…
В Новом Афоне мы остановились на Площади Героев. Я хотел завести Иру в военный музей, но передумал, и мы просто позавтракали в ближайшем кафе, после чего снова сели в машину и по улице Ладария поехали в гору, прямо к Новоафонской пещере.
Юный абхаз, гостеприимный и бескорыстный, взял с нас сто рублей за парковку, и мы, чавкая прилипающими к раскалённому асфальту подошвами, пошли дальше, опять в гору. Поступив по-джентельменски – отправив Иру отстоять очередь и купить билеты – я приобрёл у лоточников бутылку воды, сел в теньке, прислонившись спиной к каменной ограде, и закурил.
Солнце было в зените и пекло совсем уж нещадно. Мимо проходили многие десятки стандартных туристов: глупые красные лица, шорты, шлёпки, брюзжание и пыхтение - как обычно, наполняли окружающее пространство. Невольно я вспоминал прошлую зиму, когда сам оказался здесь впервые, а этих людей не было и быть не могло – не сезон. Тогда, в середине декабря, эти места, как и весь Кавказ, выглядели не очень-то гостеприимно. Внизу, штормящее море гнало волны и вместе с ними какую-то вонь, сюда, к счастью, не залетающую. Зато горы набрасывались набегами вихревых потоков, гнали хмарь и мразь, и где-то вдали, рассечённый скалами и заблудившийся в них, выл и рычал, как раненый зверь, северный ветер. И всё же это было лучше, приятнее и милее моему сердцу, чем всё то, что творилось вокруг теперь.
Чтобы отвлечься от всего, я встал и, шаря глазами по толпе, стал высматривать Ирку – уж волнительно долго её не было, минут, наверное, пятнадцать. Отвернувшись, чтобы поставить бутылку на парапет, достать зажигалку и снова закурить, я на десяток секунд отвлёкся, и тут же услышал за спиной смеющийся голос:
- Ну, как тебе?
Держась пальчиками за края широкополой соломенной шляпы, Ирка гримасничала: прищуривала глаза, надувала губки, играя плечами, наклоняла голову то вправо, то влево. Это кривляние было так мило и забавно, так не похоже на её вечерний образ, что я даже растрогался, и задал глупый вопрос:
- Ты что, купила эту гадость?
- Ну конечно же купила. Не на дереве же она висела. Тебе что, не нравится? – улыбка начала сходить с её лица.
- Нравится, - не медля, ответил я, - мне в тебе вообще всё нравится, но эту дрянь отдай лучше мне. Не позорься, она тебя простит.
Ира не спешила выполнять мою просьбу-указание. Чтобы смягчить ситуацию, я приблизился к ней на два шага, взглянул в глаза, и, поднырнув под полу шляпы, кротко поцеловал в губы. Затем быстрым и ловким движением снял с неё соломенный аксессуар и нахлобучил его на себя.
- Это ты так заботишься обо мне? – спросила Ира.
- Нет, просто голову напекло, - ответил я, и протянул ей сигарету.
…Маленький вагончик почти игрушечного метро уносил нас во тьму и холод, прямо вглубь пещеры. В общем, привычно, но как-то гулко, стучали по стыкам рельс колёсные пары. Заворожённые необычностью путешествия, не зная длины перегона, люди были напряжены и сидели молча. Напротив нас расположилась пара немолодых, но стройных сухощавых женщин. У одной из них были очень красивые коленки. Невольно я смотрел на них. Опомнившись, взглянул на Иру и обнаружил, что она тоже смотрит на меня. Стало очевидно, что то был не ответный взгляд, а делала она это давно. Я улыбнулся и положил руку ей на левое колено. В её взгляде что-то неуловимо и мимолётно изменилось. Кажется, она успокоилась.
В пещере постоянный холод – около тринадцати градусов круглый год. Я знал об этом, и захватил с собой толстовку, но Ирку не предупредил специально. Таков был ребяческий план.
Выйдя из вагончика, наша группа выстроилась на площадке. Чтобы не быть окружёнными идиотами, мы встали в хвосте. Экскурсоводом оказалась довольно миловидная женщина, разумеется, местная; она поприветствовала нас, представилась длинным неповторимым именем и повела к первой смотровой площадке, на ходу повествуя историю открытия пещеры.
- А здесь не жарко, - сказала Ира.
- Надень, - я протянул ей куртку, - а то замёрзнешь.
- А ты как?
- А я по холоду соскучился больше, чем по женщине… в смысле – по Родине. Надевай, говорю.
Ирка довольно ухмыльнулась и надела толстовку. Рукав-реглан сделал своё дело, и она пришлась ей впору, но в паре с торчащим из-под неё сарафаном, наряд смотрелся глупо и безвкусно, совсем не так сексуально, как бывает, когда женщина надевает мужские вещи. Впрочем, наверное, я в женской соломенной шляпе в подземелье смотрелся ещё неуместнее.
По железным лестницам, помостам и мосткам, мы переходили от одной площадки к другой, слушая рассказы про Гиви Хмыра, горные породы, сталактиты, сталагмиты, сталагнаты, и про что-то ещё, совсем уж неинтересное и непонятное. Во время остановки на второй площадке я понял, что тринадцать градусов – это совсем не то, о чём надо мечтать и по чему скучать. На третьей же, когда мурашки и сжавшийся детородный орган уже перестали волновать и доставлять неудобство, я не выдержал и перешёл к исполнению задуманного.
Пока любопытные любовались подсвеченными пещерными наростами и фотографировались на их фоне, я прижал Ирку к парапету. Напрягаясь, чтобы сдерживать дрожь от холода и возбуждения, тяжело, отрывисто дыша, запустив руки под толстовку, чем чуть задрал её, я, вопреки плану, шёпотом погнал дикую чушь про нашу первую встречу, про вторую, про свои сны, мечты и ожидания. Наша группа тем временем двинулась дальше, и к нам приближалась следующая. Момент истины затягивался, случившись неожиданно волнительным. Чужие шаги по железу приближались с одной стороны и удалялись с другой, нагнетая неловкую спешку лишних слов. Иришкины глаза бегали по моему лицу, и я не мог понять, слушает она меня или нет. Оказалось, что слушает, и очень даже внимательно.
- Это всё лишнее, - прошептала она, а мне показалось, что эхо усиливает её слова и их слышат все, - это всё потом, - сказала она и, ладонями охватив мои щёки, долгим поцелуем прилипла к моим губам.
Поцелуй был нежным, напрочь лишённым страсти, сбившим моё возбуждение. Он закончился, а мы всё стояли, соприкоснувшись лбами и носами. Я согревался теплотой её рук и дыхания. Она дрожала.
- Всё-таки ты мерзлявая, - протянул я.
- Не в этом дело.
- А в чём?
- Какой же ты глупый…
- Я не глупый, я влюблён…
- Знаю, поэтому и глупый, - ответила она и бросила косой взгляд на взошедшую на нашу площадку следующую группу. – Пойдём наших догонять.
Ловким движением выскользнув из моих объятий, Ирка взяла меня за руку и повлекла за собой.
