Как и у многих чрезмерно увлечённых, девушки у него не было, но этот вопрос больше волновал его маму, чем его самого. А он был ярым эротоманом, и предпочитал жить в фантазиях. А ещё он любил кальвадос. И абсент. Ну и от водки тоже не отказывался. К тому же он называл себя женоненавистником, и утверждал, что никогда не женится, чему может назвать тридцать восемь причин. Однажды он насторожил меня, заявив: «уровень ебабельности среднестатистической бабы – неебабельный». Но я согласился, и даже мимолётно позавидовал: вот ведь живёт человек, и у него как минимум на одну проблему меньше, чем у меня.
У него не было друзей. Он не поддерживал контактов с бывшими одноклассниками и одногруппниками. Он вообще людей не любил, говорил, что не за что их любить, и презрительно именовал их «шариковыми». Человек благородных кровей – что тут скажешь? При этом он любил Родину, но иностранцам, огромный опыт общения с которыми имел, всё-таки симпатизировал, чем сразу меня покорил. Особенно он восхищался Китаем и китайцами, заставляя невольно вспоминать университетские годы. Тогда, в универе, у меня в группе были китаец Лю Тао, за что я называл его «Лютый», и индус Пабло Манджит Сингх - этот и вовсе тёзка. Китаец говорил по-китайски и немного по-английски, при этом не понимал моего «англо-рязанского» акцента, а индус балакал по-английски, по-индусски, по-русски, и китайский тоже понимал, хоть на нём и не говорил. Было весело: чтобы «достучаться» до Лютого, я на русском объяснялся с Пабло, который переводил на английский и получал ответ на китайском, переводя его мне на русский, щедро разбавляемый разговорным английским, которого я не понимал. Дружба народов forever, короче. За эту дружбу наши «шариковы» смотрели на меня косо.
Второе, чем он меня покорил – любовь к нашему северу, несмотря на время проведённое на экваторе и близких к нему параллелях. Он так и сказал однажды, прямо моими словами: «Тянет меня туда, где мох, камни и вечная мерзлота». Вторым человеком, покорившим меня такими же взглядами, вскоре станет Маша Зарецкая. Третьим – уроженка тех самых мест, таки променявшая их на тепло. Последняя, правда, покорит меня всё же совсем другим…
Но это всё слова, а я, как обычно, хочу о бабах.
Так вот шёл я на работу на следующий день после Шушарской эпопеи. Да-да, совершил подвиг, решив пару километров пешочком пройтись, оставив машину во дворе. Признаюсь, что это был единственный раз, и больше подобная ересь в голову мне не приходила. Шёл по Оранжерейной, и вдруг вижу как с букетом в руке из круглосуточного цветочного магазина, что возле центра, выкатывается знакомая фигура, и бодрым приплясывающим шагом, не глядя по сторонам, пересекает улицу. Ну, думаю, счастливый человек, влюблённый. Присмотрелся, а это наш «безбабник-северянин» шагает, да ни абы куда, а прямиком к дому Анастасии Андреевны. Я аж встал, растерявшись в раздумьях: окрикнуть его или нет? Чудак-человек, к проститутке-индивидуалке с цветами да с утра. Впрочем, это я вчера рано убёг, а он, может быть, на всю ночь остался. Потом я с ними об этом не говорил, но если так, то надеюсь, что ей было приятно.
Я про цветы. А вы про что подумали?
После этого всё пошло наперекос.
Без моих копательских откровений и критического взгляда на творящееся вокруг, что в нашей редакции вообще-то не поощрялось, материал получился слабенький. Сочные Гринины фотки тоже в статью не вошли. Крепло моё недовольство отсутствием творческой реализации. Росло начальственное недовольство моим стремлением к идеологическому сепаратизму. Спасал ситуацию только переизбыток женщин в нашем редакционном коллективе. А может, отсутствие нормальных мужчин – даже не знаю, как выразится правильнее. Как бы там ни было, а временно вытянул ситуацию один неприятный инцидент.
Молодая пара царскосёлов – ему было двадцать шесть, ей двадцать четыре - отправилась в поход. Места они выбрали хорошие, я бы даже сказал – интересные. При этом весьма глухие. Шли они по речке Коваши, что в Сосновоборском районе. За год до того случая я и сам там побывал. Речушка мелкая, по весне - полноводная. На её восточном берегу есть несколько урочищ – бывшие деревни, одна из которых была подарена Императрицей самому Ломоносову. По тому же берегу, во время войны, проходила вторая линия обороны Ораниенбаумского плацдарма. Первая же была западнее, на реке Воронке, и являлась самой западной точкой СССР не захваченной немцами. Так вот места вдоль Коваши красивые – в июне, когда цветут луга, когда лес ещё не иссох на жаре, на фоне окружающей болотистой местности это просто маленький рай. Удивительно и то, что там я не чувствовал тревоги, в отличие от множества подобных глухих некогда обитаемых мест. Вот и у ребят, очевидно, всё было хорошо, аккурат до того момента, когда случилось неожиданное.
На третий день родственники девчонки забили тревогу – ребята пропали. Ввиду обширной территории поиска МЧС призвало на помощь один из добровольческих отрядов (не буду делать ему антирекламы – но больно уж странные там «товарищи» собрались). Поскольку пропавшие были нашими земляками, туда были откомандированы и мы с «одноруким» Гриней, а заодно я прихватил с собой и Волковищева, как вечного бездельника и опытного походника.
До деревни Лопухинка мы добрались без происшествий. Правда, опоздали маленько, и поисковые группы разделились и выдвинулись по маршруту без нас. Зато, быстро сориентировавшись на местности, мы, а если точнее, то пронырливый Никитка, вырвали из похмельного небытия местного Дерсу Узала. Спросонья он долго кряхтел и пыхтел, протирал глаза и матерился. Но, в очередной раз, услышав и вконец осознав цель нашего визита, он громко икнул и весомо заявил:
- Да тут и не такое бывает, - потрясал он заскорузлым пальцем спёртый запах хаты. - Я вам больше скажу – гиблые места туточки, языческие!
- Не понял?! В смысле?! – в один голос заявили мои компаньоны.
- Финно-угры тут жили, множество племён их было, - вдруг перейдя на шёпот, таинственно протянул Степан Матвеевич. – Жуткие люди, доложу я вам – жертвы приносили человеческие, кровь животных пили, и даже колдовали. А когда…
Суть всех сельских баек всегда сводится к одному – дайте выпить, и я вам ещё не такое расскажу! Ввиду отсутствия в пешей доступности сельмага, наливать пришлось из собственных запасов. После этого в наши молодые уши полились красочные описания тех самых обрядов, когда юных девственных красавиц приковывали на вершине Петровицкого валуна (огромная каменная глыба размером 7Х4, объект наследия ЮНЕСКО), делали надрезы вблизи самых нежных частей тела, и кровь медленно текла по выбитым в камне желобкам, орошая бедную на плодородие глинистую почву. Особенно ярко нам были представлены моменты последующего соития жрецов с ещё живыми, но уже потерявшими сознание полу-обескровленными телами девочек. Такие эпитеты и такие фразеологизмы ввинчивал Степан Матвеевич в свой рассказ, что возбуждённый Гриня едва не порвал кожаный ремешок своего «Зенита», а я, скрывая подкатившую эрекцию, пересел, закинув ногу на ногу.
Когда эротический триллер закончился, мы выпили все вместе и принялись обсуждать нюансы предстоящей поисковой экспедиции.
- Как же вам повезло, ребята, - кивая головой и указывая пальцем в потолок, говорил Матвеич, - что вы на меня попали. Эх! Я ж тут все места знаю, каждый пенёк берёзовый, каждая нора лисья мне здесь лично симпатична.
- Так значит, вы тут живёте? – задал я глупый вопрос, не зная как иначе приступить к интервью.
- Да, в Лопухинке я живу.
«Однако… - подумал я, не ожидая, впрочем, иного ответа от жителя одноимённого населённого пункта».
- Вы местный?
- Да. То есть – нет.
- Поясните?
- Родился не здесь – значит, неместный. Тут, однако, никого более долгоживущего не знаю, так значит, вроде как, старожилом даже являюсь.
- А как же вы здесь оказались?
- Отец служил на ракетной базе. А теперь вот отца нет, и базы нет, а я остался.
- А где вы работаете, Степан Матвеевич?
- В Копорье.
«Это сильно, - вновь подумал я, - это ж километров пятнадцать».
- А как добираетесь до работы?
- На лыжах, – звучно выделив «Ы», резко ответил он.
- Прекрасно. Но это зимой. А летом?
- Бегом…
- То есть как это – бегом? Далеко же?! Устаёте, наверное? Или вы приверженец здорового образа жизни? – иронизируя, кивнул я в сторону стройного смешанного отряда пустых пивных и водочных бутылок, стоящих на полу под окном.
Глаза Матвеича блестели и он ехидно ухмылялся. Стало ясно, что на глупые вопросы он даёт глупые ответы. Но вдруг он мгновенно стал серьёзным.
- У нас тут край партизанской славы, между прочим. И медведи водятся – уставать некогда…
- Так говорят, что от медведя бегать нельзя, да и бесполезно это? – попытался Никитка подыграть его простенькому юмору, но, как оказалось, шутки кончились.
- Это вы медведю расскажете, молодой человек, когда встретите. А заодно и себя на прочность испытаете. И я думаю, что побежите.
- Вы на что-то намекаете, Степан Матвеевич? – зная Никиткину заносчивость, вмешался я.
- Нет, не намекаю. Я прямо говорю – Машка их сожрала, как пить дать. А этим, - намекая на МЧС и поисковый отряд, он кивнул в сторону леса, - я ничего не сказал. Убьют они её...
Через полчаса, выпив ещё водки, мы шагали по лесной тропинке. Томила июльская духота. Нас с Никиткой гнули к земле рюкзаки. Гриня придерживал болтающийся на шее фотоаппарат. В котомке Матвеича позвякивали бутылки с холодным пивом, и он рассказывал умилительную историю о том, как шесть лет назад браконьеры убили Машкину мать, а он нашёл её и пытался выкормить, но местные сдали его егерю, а тот вызвал ментов и зоозащитников, и её увезли. А через год, уже подросшую, её вернули в родные края и выпустили на волю, но ему присутствовать при этом запретили, опасаясь, что она узнает его и может начать наведываться к людям. На вопрос о том, откуда уверенность, что именно Машка стала людоедкой, он ответил просто: «Чувствую…».
Вскоре тропинка начала то и дело утыкаться в буреломы, а потом и вовсе закончилась. Мы пошли лесом. Гудели кровососущие полчища. Наши взопревшие ноги спотыкались о коряги. Пот заливал глаза. Во ртах было горько и сухо от беспрерывного смоления сигарет, спасавших от комаров хотя бы лицо. Не курил только Гриня.
Я не выдержал первым.
- Матвеич, мы всё идём и идём, а куда идём-то? Речка в стороне остаётся…
- Наперерез МЧС мы идём. Что толку их догонять? А так к вечеру вперёд вырвемся, а засветло редкой цепью впереди пойдём, вдоль реки, в обратную сторону.
- А что толку от редкой цепи? - вмешался Никитка. - У реки трава по яйца – не видать ни хрена.
- А ты что, яйцами смотришь? – язвительно, но по-доброму ответил Матвеич.
Одёрнутый мной, Никитка промолчал, а я спросил:
- А зачем в обратку-то идти?
- Бабу далеко в лес не заводят, - поучительно заявил Матвеич, - бабу водят на речку. Так испокон повелось, чтоб подмытая была – то важно.
- Глубокие познания, - съязвил Никитка, и обратился к Грине, - ты как считаешь?
Но ответа не последовало.
Не сговариваясь, мы все разом остановились и обернулись. Замыкавший колонну Гриня пропал.
- Ну, вот и началось, - сказал Матвеич, и громко закричал, - Григор-и-и-и-й!!!
- Гриша!!! Гриня!!! – повторили мы его призыв.
А в ответ – тишина.
Я достал телефон и принялся звонить, но связи не было.
- Да-да, - пояснил Матвеич, - говорю же – места здесь такие, дикие и странные. Вот тут не ловит, а пройдёшь пятьдесят метров, и нормально будет. Кого искать-то теперь будем?
- Кого-кого, - разозлился я, - своего, конечно!
Мы пошли обратно. Никитка усердно неприлично выражался, я молчал, а Матвеич уверял нас, что найдёт его быстро и непременно. Нашёл он действительно быстро, но только не его, а то место где оборвались его следы – в самом конце тропинки и метрах в двадцати в сторону от неё, у большого, почти плоского камня. Мне показалось, что камень тот был причудливым образом треснут. Матвеич уверял – это языческий крест. Никитка нас упрекал: вам, мол, что, поспорить больше не о чем? Матвеич действительно был странно спокоен, а я болтал от волнения, и не переставал смотреть на экран телефона. Связи по-прежнему не было, у телефонов моих спутников – тоже.
Довольно долго мы бродили по лесу, всё расширяя круг поисков. У меня закончились вода и сигареты, разболелась голова, и заметно покидали силы. В какой-то момент мне даже показалось, что и сам я потерялся. Огляделся вокруг – никого не видно, ничего не слышно. Уверенность в себе упала ниже самоуверенности, и я заорал:
- Люди!!!
С секунду я ещё слышал своё эхо, а потом за спиной хрустнула ветка, и такой родной голос Матвеича спросил:
- Чего орёшь? Потерялся, что ли?
- Нет, - соврал я, - просто себя обозначаю, чтобы вы не разбежались.
- Молодец, - сказал он, и как-то странно на меня посмотрел. – Но у меня плохие новости. Кажется, наш коллектив уменьшился ещё на одного человека…
- На кого?
- Ты как себя чувствуешь, корреспондент?
- Честно – не очень. А что?
- Выглядишь плохо. Пойдём-ка обратно, а то сам ещё потеряешься, - предложил он, и добавил: – А водочки у тебя случаем не осталось?
У меня оставалось. Мы выпили. Матвеич сразу повеселел, а мне стало совсем дурно, и мы двинулись в обратный путь, но едва вышли на тропинку, как у меня зазвонил телефон. Это был Никитос.
- А я его нашёл, - весело заявил он. – А вы где?
- В лесу, твою мать. А вы?
- Ты удивишься, но мы в Лопухинке. Возвращайтесь, а то…
Что именно «а то…» я не понял, потому что в трубке раздалось нечто среднее между мяуканьем, скрипом и бульканьем, затем настала тишина, и связь прервалась.
Возле дома Матвеича нас ждала картина приятная и ужасная одновременно. С одной стороны всё было хорошо – парни, счастливые и усталые, сидели на рундуке и смеялись. С другой меня ждала личная драма – мой «Ситроен» стоял на дровах, без колёс и с разбитым задним стеклом, которое, как окажется позже, стоит столько, сколько я за месяц в газете не зарабатывал, и придётся ещё сорок дней ждать его под заказ из Франции.
Как оказалось, Гриня свернул с тропинки по большой нужде, постыдившись предупредить нас, и пришёл прямо на камень с крестом. Оправившись, он решил пофоткать каменюгу, а когда закончил, то попытался нас догнать, но тропинка закончилась, он свернул в сторону, но заблудился. Поняв это, он кричал и названивал, да только всё без толку, и здраво рассудил попытаться идти обратно. К счастью, у него это получилось.
Никитоса тоже повёл леший. В процессе поиска, как это часто в лесу случается, он увлёкся настолько, что и сам не заметил, как вернулся к началу этой злосчастной тропинки.
Естественно, что после этого о редакционном задании мы как-то и позабыли вовсе. Матвеич предложил выпить; никто не был против. Моего запаса, конечно, не хватило. Тогда, объяснив куда идти, он направил за самогоном проштрафившегося Гриню.
Время шло, а Гриня всё не возвращался. Мои коллеги отпускали скабрезные шуточки на тему гонца, самогона и торгующей им бабы Шуры, а я начинал беспокоиться. Позвонил – абонент недоступен. Шутки кончились. Подождав ещё немного, мы снова выдвинулись на поиски.
У него не было друзей. Он не поддерживал контактов с бывшими одноклассниками и одногруппниками. Он вообще людей не любил, говорил, что не за что их любить, и презрительно именовал их «шариковыми». Человек благородных кровей – что тут скажешь? При этом он любил Родину, но иностранцам, огромный опыт общения с которыми имел, всё-таки симпатизировал, чем сразу меня покорил. Особенно он восхищался Китаем и китайцами, заставляя невольно вспоминать университетские годы. Тогда, в универе, у меня в группе были китаец Лю Тао, за что я называл его «Лютый», и индус Пабло Манджит Сингх - этот и вовсе тёзка. Китаец говорил по-китайски и немного по-английски, при этом не понимал моего «англо-рязанского» акцента, а индус балакал по-английски, по-индусски, по-русски, и китайский тоже понимал, хоть на нём и не говорил. Было весело: чтобы «достучаться» до Лютого, я на русском объяснялся с Пабло, который переводил на английский и получал ответ на китайском, переводя его мне на русский, щедро разбавляемый разговорным английским, которого я не понимал. Дружба народов forever, короче. За эту дружбу наши «шариковы» смотрели на меня косо.
Второе, чем он меня покорил – любовь к нашему северу, несмотря на время проведённое на экваторе и близких к нему параллелях. Он так и сказал однажды, прямо моими словами: «Тянет меня туда, где мох, камни и вечная мерзлота». Вторым человеком, покорившим меня такими же взглядами, вскоре станет Маша Зарецкая. Третьим – уроженка тех самых мест, таки променявшая их на тепло. Последняя, правда, покорит меня всё же совсем другим…
Но это всё слова, а я, как обычно, хочу о бабах.
Так вот шёл я на работу на следующий день после Шушарской эпопеи. Да-да, совершил подвиг, решив пару километров пешочком пройтись, оставив машину во дворе. Признаюсь, что это был единственный раз, и больше подобная ересь в голову мне не приходила. Шёл по Оранжерейной, и вдруг вижу как с букетом в руке из круглосуточного цветочного магазина, что возле центра, выкатывается знакомая фигура, и бодрым приплясывающим шагом, не глядя по сторонам, пересекает улицу. Ну, думаю, счастливый человек, влюблённый. Присмотрелся, а это наш «безбабник-северянин» шагает, да ни абы куда, а прямиком к дому Анастасии Андреевны. Я аж встал, растерявшись в раздумьях: окрикнуть его или нет? Чудак-человек, к проститутке-индивидуалке с цветами да с утра. Впрочем, это я вчера рано убёг, а он, может быть, на всю ночь остался. Потом я с ними об этом не говорил, но если так, то надеюсь, что ей было приятно.
Я про цветы. А вы про что подумали?
***
После этого всё пошло наперекос.
Без моих копательских откровений и критического взгляда на творящееся вокруг, что в нашей редакции вообще-то не поощрялось, материал получился слабенький. Сочные Гринины фотки тоже в статью не вошли. Крепло моё недовольство отсутствием творческой реализации. Росло начальственное недовольство моим стремлением к идеологическому сепаратизму. Спасал ситуацию только переизбыток женщин в нашем редакционном коллективе. А может, отсутствие нормальных мужчин – даже не знаю, как выразится правильнее. Как бы там ни было, а временно вытянул ситуацию один неприятный инцидент.
Молодая пара царскосёлов – ему было двадцать шесть, ей двадцать четыре - отправилась в поход. Места они выбрали хорошие, я бы даже сказал – интересные. При этом весьма глухие. Шли они по речке Коваши, что в Сосновоборском районе. За год до того случая я и сам там побывал. Речушка мелкая, по весне - полноводная. На её восточном берегу есть несколько урочищ – бывшие деревни, одна из которых была подарена Императрицей самому Ломоносову. По тому же берегу, во время войны, проходила вторая линия обороны Ораниенбаумского плацдарма. Первая же была западнее, на реке Воронке, и являлась самой западной точкой СССР не захваченной немцами. Так вот места вдоль Коваши красивые – в июне, когда цветут луга, когда лес ещё не иссох на жаре, на фоне окружающей болотистой местности это просто маленький рай. Удивительно и то, что там я не чувствовал тревоги, в отличие от множества подобных глухих некогда обитаемых мест. Вот и у ребят, очевидно, всё было хорошо, аккурат до того момента, когда случилось неожиданное.
На третий день родственники девчонки забили тревогу – ребята пропали. Ввиду обширной территории поиска МЧС призвало на помощь один из добровольческих отрядов (не буду делать ему антирекламы – но больно уж странные там «товарищи» собрались). Поскольку пропавшие были нашими земляками, туда были откомандированы и мы с «одноруким» Гриней, а заодно я прихватил с собой и Волковищева, как вечного бездельника и опытного походника.
До деревни Лопухинка мы добрались без происшествий. Правда, опоздали маленько, и поисковые группы разделились и выдвинулись по маршруту без нас. Зато, быстро сориентировавшись на местности, мы, а если точнее, то пронырливый Никитка, вырвали из похмельного небытия местного Дерсу Узала. Спросонья он долго кряхтел и пыхтел, протирал глаза и матерился. Но, в очередной раз, услышав и вконец осознав цель нашего визита, он громко икнул и весомо заявил:
- Да тут и не такое бывает, - потрясал он заскорузлым пальцем спёртый запах хаты. - Я вам больше скажу – гиблые места туточки, языческие!
- Не понял?! В смысле?! – в один голос заявили мои компаньоны.
- Финно-угры тут жили, множество племён их было, - вдруг перейдя на шёпот, таинственно протянул Степан Матвеевич. – Жуткие люди, доложу я вам – жертвы приносили человеческие, кровь животных пили, и даже колдовали. А когда…
Суть всех сельских баек всегда сводится к одному – дайте выпить, и я вам ещё не такое расскажу! Ввиду отсутствия в пешей доступности сельмага, наливать пришлось из собственных запасов. После этого в наши молодые уши полились красочные описания тех самых обрядов, когда юных девственных красавиц приковывали на вершине Петровицкого валуна (огромная каменная глыба размером 7Х4, объект наследия ЮНЕСКО), делали надрезы вблизи самых нежных частей тела, и кровь медленно текла по выбитым в камне желобкам, орошая бедную на плодородие глинистую почву. Особенно ярко нам были представлены моменты последующего соития жрецов с ещё живыми, но уже потерявшими сознание полу-обескровленными телами девочек. Такие эпитеты и такие фразеологизмы ввинчивал Степан Матвеевич в свой рассказ, что возбуждённый Гриня едва не порвал кожаный ремешок своего «Зенита», а я, скрывая подкатившую эрекцию, пересел, закинув ногу на ногу.
Когда эротический триллер закончился, мы выпили все вместе и принялись обсуждать нюансы предстоящей поисковой экспедиции.
- Как же вам повезло, ребята, - кивая головой и указывая пальцем в потолок, говорил Матвеич, - что вы на меня попали. Эх! Я ж тут все места знаю, каждый пенёк берёзовый, каждая нора лисья мне здесь лично симпатична.
- Так значит, вы тут живёте? – задал я глупый вопрос, не зная как иначе приступить к интервью.
- Да, в Лопухинке я живу.
«Однако… - подумал я, не ожидая, впрочем, иного ответа от жителя одноимённого населённого пункта».
- Вы местный?
- Да. То есть – нет.
- Поясните?
- Родился не здесь – значит, неместный. Тут, однако, никого более долгоживущего не знаю, так значит, вроде как, старожилом даже являюсь.
- А как же вы здесь оказались?
- Отец служил на ракетной базе. А теперь вот отца нет, и базы нет, а я остался.
- А где вы работаете, Степан Матвеевич?
- В Копорье.
«Это сильно, - вновь подумал я, - это ж километров пятнадцать».
- А как добираетесь до работы?
- На лыжах, – звучно выделив «Ы», резко ответил он.
- Прекрасно. Но это зимой. А летом?
- Бегом…
- То есть как это – бегом? Далеко же?! Устаёте, наверное? Или вы приверженец здорового образа жизни? – иронизируя, кивнул я в сторону стройного смешанного отряда пустых пивных и водочных бутылок, стоящих на полу под окном.
Глаза Матвеича блестели и он ехидно ухмылялся. Стало ясно, что на глупые вопросы он даёт глупые ответы. Но вдруг он мгновенно стал серьёзным.
- У нас тут край партизанской славы, между прочим. И медведи водятся – уставать некогда…
- Так говорят, что от медведя бегать нельзя, да и бесполезно это? – попытался Никитка подыграть его простенькому юмору, но, как оказалось, шутки кончились.
- Это вы медведю расскажете, молодой человек, когда встретите. А заодно и себя на прочность испытаете. И я думаю, что побежите.
- Вы на что-то намекаете, Степан Матвеевич? – зная Никиткину заносчивость, вмешался я.
- Нет, не намекаю. Я прямо говорю – Машка их сожрала, как пить дать. А этим, - намекая на МЧС и поисковый отряд, он кивнул в сторону леса, - я ничего не сказал. Убьют они её...
Через полчаса, выпив ещё водки, мы шагали по лесной тропинке. Томила июльская духота. Нас с Никиткой гнули к земле рюкзаки. Гриня придерживал болтающийся на шее фотоаппарат. В котомке Матвеича позвякивали бутылки с холодным пивом, и он рассказывал умилительную историю о том, как шесть лет назад браконьеры убили Машкину мать, а он нашёл её и пытался выкормить, но местные сдали его егерю, а тот вызвал ментов и зоозащитников, и её увезли. А через год, уже подросшую, её вернули в родные края и выпустили на волю, но ему присутствовать при этом запретили, опасаясь, что она узнает его и может начать наведываться к людям. На вопрос о том, откуда уверенность, что именно Машка стала людоедкой, он ответил просто: «Чувствую…».
Вскоре тропинка начала то и дело утыкаться в буреломы, а потом и вовсе закончилась. Мы пошли лесом. Гудели кровососущие полчища. Наши взопревшие ноги спотыкались о коряги. Пот заливал глаза. Во ртах было горько и сухо от беспрерывного смоления сигарет, спасавших от комаров хотя бы лицо. Не курил только Гриня.
Я не выдержал первым.
- Матвеич, мы всё идём и идём, а куда идём-то? Речка в стороне остаётся…
- Наперерез МЧС мы идём. Что толку их догонять? А так к вечеру вперёд вырвемся, а засветло редкой цепью впереди пойдём, вдоль реки, в обратную сторону.
- А что толку от редкой цепи? - вмешался Никитка. - У реки трава по яйца – не видать ни хрена.
- А ты что, яйцами смотришь? – язвительно, но по-доброму ответил Матвеич.
Одёрнутый мной, Никитка промолчал, а я спросил:
- А зачем в обратку-то идти?
- Бабу далеко в лес не заводят, - поучительно заявил Матвеич, - бабу водят на речку. Так испокон повелось, чтоб подмытая была – то важно.
- Глубокие познания, - съязвил Никитка, и обратился к Грине, - ты как считаешь?
Но ответа не последовало.
Не сговариваясь, мы все разом остановились и обернулись. Замыкавший колонну Гриня пропал.
- Ну, вот и началось, - сказал Матвеич, и громко закричал, - Григор-и-и-и-й!!!
- Гриша!!! Гриня!!! – повторили мы его призыв.
А в ответ – тишина.
Я достал телефон и принялся звонить, но связи не было.
- Да-да, - пояснил Матвеич, - говорю же – места здесь такие, дикие и странные. Вот тут не ловит, а пройдёшь пятьдесят метров, и нормально будет. Кого искать-то теперь будем?
- Кого-кого, - разозлился я, - своего, конечно!
Мы пошли обратно. Никитка усердно неприлично выражался, я молчал, а Матвеич уверял нас, что найдёт его быстро и непременно. Нашёл он действительно быстро, но только не его, а то место где оборвались его следы – в самом конце тропинки и метрах в двадцати в сторону от неё, у большого, почти плоского камня. Мне показалось, что камень тот был причудливым образом треснут. Матвеич уверял – это языческий крест. Никитка нас упрекал: вам, мол, что, поспорить больше не о чем? Матвеич действительно был странно спокоен, а я болтал от волнения, и не переставал смотреть на экран телефона. Связи по-прежнему не было, у телефонов моих спутников – тоже.
Довольно долго мы бродили по лесу, всё расширяя круг поисков. У меня закончились вода и сигареты, разболелась голова, и заметно покидали силы. В какой-то момент мне даже показалось, что и сам я потерялся. Огляделся вокруг – никого не видно, ничего не слышно. Уверенность в себе упала ниже самоуверенности, и я заорал:
- Люди!!!
С секунду я ещё слышал своё эхо, а потом за спиной хрустнула ветка, и такой родной голос Матвеича спросил:
- Чего орёшь? Потерялся, что ли?
- Нет, - соврал я, - просто себя обозначаю, чтобы вы не разбежались.
- Молодец, - сказал он, и как-то странно на меня посмотрел. – Но у меня плохие новости. Кажется, наш коллектив уменьшился ещё на одного человека…
- На кого?
- Ты как себя чувствуешь, корреспондент?
- Честно – не очень. А что?
- Выглядишь плохо. Пойдём-ка обратно, а то сам ещё потеряешься, - предложил он, и добавил: – А водочки у тебя случаем не осталось?
У меня оставалось. Мы выпили. Матвеич сразу повеселел, а мне стало совсем дурно, и мы двинулись в обратный путь, но едва вышли на тропинку, как у меня зазвонил телефон. Это был Никитос.
- А я его нашёл, - весело заявил он. – А вы где?
- В лесу, твою мать. А вы?
- Ты удивишься, но мы в Лопухинке. Возвращайтесь, а то…
Что именно «а то…» я не понял, потому что в трубке раздалось нечто среднее между мяуканьем, скрипом и бульканьем, затем настала тишина, и связь прервалась.
Возле дома Матвеича нас ждала картина приятная и ужасная одновременно. С одной стороны всё было хорошо – парни, счастливые и усталые, сидели на рундуке и смеялись. С другой меня ждала личная драма – мой «Ситроен» стоял на дровах, без колёс и с разбитым задним стеклом, которое, как окажется позже, стоит столько, сколько я за месяц в газете не зарабатывал, и придётся ещё сорок дней ждать его под заказ из Франции.
Как оказалось, Гриня свернул с тропинки по большой нужде, постыдившись предупредить нас, и пришёл прямо на камень с крестом. Оправившись, он решил пофоткать каменюгу, а когда закончил, то попытался нас догнать, но тропинка закончилась, он свернул в сторону, но заблудился. Поняв это, он кричал и названивал, да только всё без толку, и здраво рассудил попытаться идти обратно. К счастью, у него это получилось.
Никитоса тоже повёл леший. В процессе поиска, как это часто в лесу случается, он увлёкся настолько, что и сам не заметил, как вернулся к началу этой злосчастной тропинки.
Естественно, что после этого о редакционном задании мы как-то и позабыли вовсе. Матвеич предложил выпить; никто не был против. Моего запаса, конечно, не хватило. Тогда, объяснив куда идти, он направил за самогоном проштрафившегося Гриню.
Время шло, а Гриня всё не возвращался. Мои коллеги отпускали скабрезные шуточки на тему гонца, самогона и торгующей им бабы Шуры, а я начинал беспокоиться. Позвонил – абонент недоступен. Шутки кончились. Подождав ещё немного, мы снова выдвинулись на поиски.
