- Как вы мне все надоели, ожидать, какой я должна быть и что делать, - выкрикнула она, и пробежала мимо.
Ночью не спала долго, слезы текли и текли, и сама не смогла бы сказать, отчего. Успокоилась, сообразив – теперь, раз монахи и ее расспросили, ей все станет известно о плане. Завтра она сумеет найти того, кто расскажет, и перед Лиани извинится, уж ему совсем напрасно досталось. Нээле знала, как могут монахи вроде случайно задать вопрос, и по нему словно за ниточку клубок размотать, а он устал очень и в хитростях не искушен.
До последнего пытался ее уберечь…
Уже начала задремывать, как почудилось – кто-то есть в комнатке. Странное чувство возникло, знакомое и неприятное. Вроде ни запахов новых не принесло, и луна светит по-прежнему, и холоднее-теплее не стало. Но что-то в тенях неправильное, недоброе. Впервые подумалось – а насколько сильна защита монастырских стен от угрозы потусторонней? Ведь сама девушка среди простых паломников и поселенцев живет, и отдельное обиталище сейчас показалось ловушкой. Разбудила бы сейчас какую-нибудь женщину, чтобы не лязгать зубами от страха…
В этот миг поняла, что нет, она не одна. В заострившихся черно-белых тенях стоял человек. До конца времен, на Небесах ли, в других рождениях перед ней всегда будет всплывать это лицо. И неважно, что сейчас обычное мужское, а не страшной твари с длинными зубами.
- Ты меня узнала, - отметил он с удовлетворением. – У меня мало времени… еле удалось выбраться к тебе – монахи сильны, но самоуверенны, они считают, я не могу думать.
Нээле вжалась в стену, прижав к груди колени и холщовое покрывало.
– Увы, и коснуться тебя не могу… Я сейчас исчезну, - продолжал гость. А ты расспроси получше, что затеяли твои друзья. И насколько святы здешние обитатели. Даже Забирающий души вряд ли сумеет одолеть служителя храма. А вот удастся ли защитить и второго…
- Что… ты…
- Можешь сыграть в непонимание, отсидеться здесь. Это ведь всё чужие дела. Мои даже больше, чем твои – мы с твоим приятелем, можно сказать, товарищи, - тори-ай нехорошо усмехнулся. – А охоту он затеял опасную.
- Это значит… до конца времен исчезнет душа, если что?!
Потому и остерегал его брат Унно – не соглашайся… А она, какая же дура! Ведь расспрашивали ее не просто из любопытства.
Позабыла, что ее сейчас могут убить, подалась вперед, откинула покрывало… а в комнатке уже не было никого, только чуть зеленоватая струйка воздуха утекала под дверь.
Нээле вскочила, услышав жаворонка за окном; сейчас уж точно не вернется нежить. Опомнившись после короткой вспышки, всю ночь продрожала в своей каморке. Небо светлело, монахи уже подметали двор, чистили коренья к завтраку. Скоро созовут на молитву.
Не думая, как Лиани и другие воспримут ее появление, Нээле прибежала в крыло, где он ночевал среди еще десятка мужчин. Но там его не было, и во дворе не нашла, хотя куда он мог подеваться в такую рань?
Нээле кинулась к подметальщику – он-то уж точно видел, если поутру кто-то вышел. Знаю, знаю, подтвердил тот, важно кивая. Он и брат Унно еще до зари ушли из Эн-Хо, отец-настоятель благословил.
- Лучше брата Унно горы здешние никто не знает, - прибавил монашек с уважением. – Он собирался было оставить служение, но тогда и защиту потеряет, какую сан дает. А кроме него, выходит, идти некому. Ну, а второй – воин, его никто не заменит, да он и сам не хотел.
Уже не думая о почтительности, Нээле вцепилась в монашка и вытрясла все, что тот знал. Он опешил от такого напора всегда кроткой девушки, превратившейся в разъяренную росомаху, и почти не сопротивлялся.
Все, что хотела услышать, она услышала. Уже не думая о нежити, о защите священных стен, она выбежала за ворота, упала лицом в колкую траву и разрыдалась.
В корзину-ловушку сегодня попалась всего одна рыбка, с мизинец длиной. Она блестела у девочки на ладони, подрагивая жабрами. Много раз девочка проверяла ловушки, но обычно думала лишь о еде, а сейчас пожалела рыбку. Живая, смотрит красноватым глазом на мир и, наверное, перепугана, гадая, какая злая сила схватила и вытащила из воды. Куда ее такую? В похлебке толку не будет. Что ж, неудача сегодня, придется снова копать клубни стрелолиста. Эх, как сверкает, словно и вправду серебряная. Если бы! Пусть не вся, хоть чешуйка…
- Плыви, - девочка разжала пальцы, и светлое тельце нырнуло в воду, затерялось среди быстрых струй, мимолетных водоворотиков. Может, не стоило отпускать? Поздно…
На другом берегу что-то мелькнуло, большое и темное, и юная крестьянка подняла голову, а потом услышала негромкие голоса.
Добежав до деревушки, маленькой, занесенной в глушь на край ущелья, словно семечко сосны на скалу, девочка кинулась к отцу, половшему траву на огородике. Тот, услышав вести, сперва пожал плечами, но все же пошел к старосте – мол, солдаты идут.
- Брать-то у нас уже нечего, - проворчал староста. – Сколько можно… хорошо, что на отшибе стоим, а то бы уже ничего не оставили.
Пару раз за эту весну наведывались и к ним люди с чеканными знаками, с провожатыми из солдат, и увозили с собой часть припасов. Война, куда деваться. Надо бы спрятать то, что еще уцелело…
- Это чужие, - твердила девочка, от возбуждения притопывая ногой. Понемногу вокруг них на пустом пятачке собралось полдеревни. Были удивлены, озадачены, но не особо испуганы. Дух недовольства висел над поляной, как пар над болотом.
- Не наши они, - настаивала девочка, - Они и говорили по-другому, я слышала.
- Да откуда…
- А слова того охотника помните? - широколицый крестьянин в пестрой головной повязке почесал бровь.- Которого я встретил с неделю назад? Говорил, было зарево над Сосновой, так полыхало, словно сами Небеса поливали пламенем.
- Надо, пожалуй, послать туда человека, - призадумался староста. – Если и вправду в крепости был пожар, лучше знать. Только кто пойдет?
- А люди в лесу? – девочка потянула отца за рукав, вроде ему говоря, но спросила громко, все ее слышали.
- Что ж люди… пусть себе дальше идут.
- А если… - широколицый не договорил, охнул, качнулся и удивленно глянул вниз. Из его груди торчала стрела.
Помощь подоспела внезапно и как нельзя кстати, словно кто-то на небесах взял в одну горсть солдат рухэй, а в другую – гонявшихся за ними воинов Срединной, и в воздухе бросил друг в друга.
Напавшие чужаки, видно, отчаялись, заблудившись, и хотели пополнить запасы, может, и взять проводника. Погибло с четверть жителей деревеньки; не приди помощь, жертв могло быть куда больше – разбойники метко стреляли.
Теперь то справа, то слева подтягивались новые выжившие, охая и причитая.
Горящие стрелы и брошенные в дома пылающие головни больше напугали, чем причинили вред. Благо, дожди шли обильные, промокшие крыши домов скорее тлели, чем горели, пламя вспыхнуло только внутри нескольких хижин и пары сараев.
Разбойники не ожидали, что на них самих нападут – да и кто ожидал бы, в этой забытой Небесами деревушке? – поэтому победа солдат Срединной оказалась довольно легкой. Пленных не брали, куда их сейчас девать? Где-то в горах неподалеку бродил последний отряд, вот оттуда можно прихватить парочку, сказал сотник.
Своих раненых было трое, среди них один тяжело, его оставляли заботам местных. Остальные настояли на том, чтобы идти дальше – в дороге поправятся.
Сотник смотрел на незнакомую доселе деревушку так, словно его собственный дом потрепало ураганом. Жизнь крестьян его мало заботила, но если речь шла бы о мирной жизни, об урожае. Куда это годится, когда солдаты не могут защитить свой край от горстки бандитов?
От благодарностей он только отмахивался, вызывая страх недобрым видом своим.
- Сколько их было?
- Двадцать, командир. Так, как и он сказал… ни один не скрылся.
Пока плачущие, перепуганные крестьяне всё благодарили уже не его - прочих, сотник задумчиво разглядывал листы бумаги, отданные ему Энори.
- Далеко забрались, блуждая вслепую-то… осталось третьих найти, если они не рассыпались снова.
- Они могли направиться к монастырю, - неуверенно сказал помощник. – Больно уж место приметное. А оттуда легче держать направление к Трем Дочерям.
- Вряд ли сейчас на монастырь нападут, побоятся, а остальное нам только на руку.
- Могут и напасть, осталась еще пара десятков, воины, которым терять уже нечего. Им ведь некуда возвращаться. Они должны это понимать.
Сотник ничего не ответил, сложил бумаги, сунул в рукав.
- Выступаем, тут нечего делать. Остатки пожара сами потушат.
Войско Окаэры наконец подошло к Долине Трех Дочерей – отряды Тагари стояли сейчас на ее северо-восточном краю, почти не давая рухэй возможности для маневра. Те еще пытались огрызаться, но, верно, старый опытный волк Мэнго понимал, что остается лишь признать поражение. Он бы и отступил, ушел из Хинаи, не желая больше терять людей, но племянник был против, и часть командиров. Еще на что-то надеялись.
Генерал готовился нанести новый удар – один из последних. Вились над светлыми шатрами его лагеря разноцветные флажки, малиновая рысь разминала лапы в ожидании окаэрцев.
Дрессированных голубей, способных лететь к Трем Дочерям, у тех не было, но в любом случае птице не доверили бы послание такой важности. Гонец явился лично, при специальном пропуске, с письмами в футлярах, на которых красовались печати большей и меньшей важности, от Золотой до печати командира войска. Гонец держался нахально и не попросил, а потребовал встречи с генералом. Тот мельком глянул на его фигуру с отменой выправкой и гордо приподнятым подбородком – судя по знакам на повязке и доспехе, кто-то из младших офицеров, - хмыкнул и увел своих командиров на другой конец лагеря, еще раз осмотреть с холма территорию, где предстояло очередное сражение. Гонец дождался встречи только глубокой ночью, и то – офицеры уговорили принять, не след все же пренебрегать Золотой печатью. Иначе так бы до утра торчал у шатров.
Спеси у того не поубавилось – похоже, наоборот, разозлился. Поклон был коротким, чуть ли не кивок получился. Рановато списали со счетов Дом Таэна… может, кого из окаэрцев готовят не только во главу войска, но и всей Хинаи?
- Вам предписано дождаться подхода командира четвертой ступени господина Кая и сложить командование, подчиняться его распоряжениям до окончания военных действий, - подуставший в ожидании гонец пытался наверстать свое хоть сейчас. – Также вам передан еще ряд писем и распоряжений…
Сабля свистнула, разрезав рукав, испуганный гонец уронил футляры, со стуком они раскатились по земляному полу.
- Командование, значит, сдать, и ожидать, пока пришлые здесь дел натворят, - зловещим шепотом произнес Тагари, и его офицеры, знавшие всю мощь этого голоса, невольно пригнулись – шепот оказался куда страшней громового раската.
Сабля уже оказалась у горла гонца.
- Ты забыл меня поприветствовать.
Посланник с видимой неохотой начал опускаться на одно колено, но кто-то сзади сильно толкнул его вперед и вниз, и он упал на оба, едва не ударившись лбом о пол.
- Вот так и стой.
Отошел к столу, что-то принялся быстро писать. Офицеры не решались вмешаться. Пожалели об отсутствии господина Кэраи – тот обычно принимал удар на себя и умудрялся при этом не пострадать, а дело решить миром.
Генерал тем временем продолжал молниеносно выводить что-то на бумаге, и, чем дальше, тем больше, лицо его прояснялось и озарялось какой-то злой радостью. Он вновь повернулся к посланнику, шагнул к нему, тучей нависая сверху:
- Мне все равно, что там понаписали. Это моя земля, мы почти разделались с захватчиками, вы же заявились на все готовое. Поскольку не в моей власти отправить вас восвояси, передай командиру, что не позволю мне помешать. Здесь, - он почти швырнул футляр в гонца, - сказано все. Куда ему отправляться и где стоять.
Командир четвертой ступени, имеющий свое знамя, Кая боялся задохнуться от ярости, и сам понимал, что стоило бы успокоиться. Но он был избран Столицей много лет как, и, потомок не самого знатного рода, успел привыкнуть, что его власть признана, а о происхождении забыли. Он рассчитывал на дальнейшее возвышение – возможно, кому-то из его сыновей или братьев отдадут эту провинцию.
- Каков наглец, он будет указывать людям, пришедшим к нему на помощь, после того, как допустил пожар всего севера! Клянусь именами предков, он пожалеет об этом!
- Что будете делать? – спросил офицер с чеканным знаком третьей ступени, тот поблескивал на нагрудном щитке доспеха, отражая полуденное солнце, - Не станете вмешиваться, пусть теряет эти холмы?
- Нет, я все же вмешаюсь. Эта война чересчур затянулась. Передай приказ лучникам и коннице правого крыла, пусть направляются к переправе и, когда Тагари завязнет в сражении, придут на помощь.
Утро выдалось тихим, ни одна травинка не шевелилась, и притихли люди; в такой тиши и дыхание коней казалось шумным. Тагари смотрел не в сторону врагов – в сторону нежеланной подмоги. Где-то там за южными холмами, синими в туманной дымке, целое войско, но и оттуда не доносится ни звука, словно и нет никого.
Знают ли они о перевороте? По всей видимости, да, но ему – ни слова, ни строчки в письмах. Что ж, и он промолчит. Все равно перед солдатами приходится делать вид, будто все в порядке. А возможно, кто-то из их близких уже пострадал – там, на мирных землях.
Запыхавшись, прибежал посланник:
- Господин генерал, Кая все же направил к переправе конный отряд и лучников!
- Идиот, - не сдержался молодой офицер, стоявший ближе всех, - свяжетесь с ними, пока не поздно?
- Делать мне больше нечего. К тому же им не я указ, а этот окаэрец. Вот пусть его и слушают.
- Но они собьют ваши планы.
- Не собьют. Кая дурак, он не знает здешних мест. Он толком и не воевал никогда, на их границу порой набегали только отряды молодых кочевников, желающих показать свою удаль, а это совсем другое.
Сейчас против них выступал У-Шен – со всей злостью молодости, загнанной в угол; дядя его был, по слухам, то ли ранен, то ли болен.
- Это наш шанс, - сказал Тагари, приложил ко лбу ладонь, чтобы глянуть на яркое небо – там в вышине плавала какая-то хищная птица, толком не разобрать очертаний. – Мэнго опытней, он еще мог огрызаться. У-Шен порывист и ошибется. Надо выдавить их к горам окончательно, а там окружить.
Когда тысячи стрел взлетели над холмами, птица, верно, была разочарована.
Битва длилась до вечера. В какой-то миг показалось, что конники У-Шена сейчас обойдут войско Хинаи сбоку, но Тагари успел подать сигнал к отходу. Рухэй застряли бы меж холмов и попали в ловушку, но там, на свою беду, оказались окаэрцы. Их командир, не разобравшись, направил солдат в атаку. Когда подоспели воины генерала, захлопнуть ловушку, выручать уже было некого.
Непривычно задумчивый, он ехал по краю луга у переправы; то тут, то там в траве под копытами блестели сабли или части доспеха, лежали тела. У-Шена удалось выбить из долины, последний рывок – и все. Но эти смерти, ненужные совершенно, ему припомнят…
Из земли прямо торчало копье, на нем сидел белый мотылек. То ли душа, припозднившаяся на Небеса, то ли просто крохотное живое создание. Тагари остановил коня, протянул руку, снял мотылька; тот доверчиво устроился на железном наруче, будто всегда тут жил.
Ночью не спала долго, слезы текли и текли, и сама не смогла бы сказать, отчего. Успокоилась, сообразив – теперь, раз монахи и ее расспросили, ей все станет известно о плане. Завтра она сумеет найти того, кто расскажет, и перед Лиани извинится, уж ему совсем напрасно досталось. Нээле знала, как могут монахи вроде случайно задать вопрос, и по нему словно за ниточку клубок размотать, а он устал очень и в хитростях не искушен.
До последнего пытался ее уберечь…
Уже начала задремывать, как почудилось – кто-то есть в комнатке. Странное чувство возникло, знакомое и неприятное. Вроде ни запахов новых не принесло, и луна светит по-прежнему, и холоднее-теплее не стало. Но что-то в тенях неправильное, недоброе. Впервые подумалось – а насколько сильна защита монастырских стен от угрозы потусторонней? Ведь сама девушка среди простых паломников и поселенцев живет, и отдельное обиталище сейчас показалось ловушкой. Разбудила бы сейчас какую-нибудь женщину, чтобы не лязгать зубами от страха…
В этот миг поняла, что нет, она не одна. В заострившихся черно-белых тенях стоял человек. До конца времен, на Небесах ли, в других рождениях перед ней всегда будет всплывать это лицо. И неважно, что сейчас обычное мужское, а не страшной твари с длинными зубами.
- Ты меня узнала, - отметил он с удовлетворением. – У меня мало времени… еле удалось выбраться к тебе – монахи сильны, но самоуверенны, они считают, я не могу думать.
Нээле вжалась в стену, прижав к груди колени и холщовое покрывало.
– Увы, и коснуться тебя не могу… Я сейчас исчезну, - продолжал гость. А ты расспроси получше, что затеяли твои друзья. И насколько святы здешние обитатели. Даже Забирающий души вряд ли сумеет одолеть служителя храма. А вот удастся ли защитить и второго…
- Что… ты…
- Можешь сыграть в непонимание, отсидеться здесь. Это ведь всё чужие дела. Мои даже больше, чем твои – мы с твоим приятелем, можно сказать, товарищи, - тори-ай нехорошо усмехнулся. – А охоту он затеял опасную.
- Это значит… до конца времен исчезнет душа, если что?!
Потому и остерегал его брат Унно – не соглашайся… А она, какая же дура! Ведь расспрашивали ее не просто из любопытства.
Позабыла, что ее сейчас могут убить, подалась вперед, откинула покрывало… а в комнатке уже не было никого, только чуть зеленоватая струйка воздуха утекала под дверь.
Нээле вскочила, услышав жаворонка за окном; сейчас уж точно не вернется нежить. Опомнившись после короткой вспышки, всю ночь продрожала в своей каморке. Небо светлело, монахи уже подметали двор, чистили коренья к завтраку. Скоро созовут на молитву.
Не думая, как Лиани и другие воспримут ее появление, Нээле прибежала в крыло, где он ночевал среди еще десятка мужчин. Но там его не было, и во дворе не нашла, хотя куда он мог подеваться в такую рань?
Нээле кинулась к подметальщику – он-то уж точно видел, если поутру кто-то вышел. Знаю, знаю, подтвердил тот, важно кивая. Он и брат Унно еще до зари ушли из Эн-Хо, отец-настоятель благословил.
- Лучше брата Унно горы здешние никто не знает, - прибавил монашек с уважением. – Он собирался было оставить служение, но тогда и защиту потеряет, какую сан дает. А кроме него, выходит, идти некому. Ну, а второй – воин, его никто не заменит, да он и сам не хотел.
Уже не думая о почтительности, Нээле вцепилась в монашка и вытрясла все, что тот знал. Он опешил от такого напора всегда кроткой девушки, превратившейся в разъяренную росомаху, и почти не сопротивлялся.
Все, что хотела услышать, она услышала. Уже не думая о нежити, о защите священных стен, она выбежала за ворота, упала лицом в колкую траву и разрыдалась.
Глава 11
В корзину-ловушку сегодня попалась всего одна рыбка, с мизинец длиной. Она блестела у девочки на ладони, подрагивая жабрами. Много раз девочка проверяла ловушки, но обычно думала лишь о еде, а сейчас пожалела рыбку. Живая, смотрит красноватым глазом на мир и, наверное, перепугана, гадая, какая злая сила схватила и вытащила из воды. Куда ее такую? В похлебке толку не будет. Что ж, неудача сегодня, придется снова копать клубни стрелолиста. Эх, как сверкает, словно и вправду серебряная. Если бы! Пусть не вся, хоть чешуйка…
- Плыви, - девочка разжала пальцы, и светлое тельце нырнуло в воду, затерялось среди быстрых струй, мимолетных водоворотиков. Может, не стоило отпускать? Поздно…
На другом берегу что-то мелькнуло, большое и темное, и юная крестьянка подняла голову, а потом услышала негромкие голоса.
Добежав до деревушки, маленькой, занесенной в глушь на край ущелья, словно семечко сосны на скалу, девочка кинулась к отцу, половшему траву на огородике. Тот, услышав вести, сперва пожал плечами, но все же пошел к старосте – мол, солдаты идут.
- Брать-то у нас уже нечего, - проворчал староста. – Сколько можно… хорошо, что на отшибе стоим, а то бы уже ничего не оставили.
Пару раз за эту весну наведывались и к ним люди с чеканными знаками, с провожатыми из солдат, и увозили с собой часть припасов. Война, куда деваться. Надо бы спрятать то, что еще уцелело…
- Это чужие, - твердила девочка, от возбуждения притопывая ногой. Понемногу вокруг них на пустом пятачке собралось полдеревни. Были удивлены, озадачены, но не особо испуганы. Дух недовольства висел над поляной, как пар над болотом.
- Не наши они, - настаивала девочка, - Они и говорили по-другому, я слышала.
- Да откуда…
- А слова того охотника помните? - широколицый крестьянин в пестрой головной повязке почесал бровь.- Которого я встретил с неделю назад? Говорил, было зарево над Сосновой, так полыхало, словно сами Небеса поливали пламенем.
- Надо, пожалуй, послать туда человека, - призадумался староста. – Если и вправду в крепости был пожар, лучше знать. Только кто пойдет?
- А люди в лесу? – девочка потянула отца за рукав, вроде ему говоря, но спросила громко, все ее слышали.
- Что ж люди… пусть себе дальше идут.
- А если… - широколицый не договорил, охнул, качнулся и удивленно глянул вниз. Из его груди торчала стрела.
Помощь подоспела внезапно и как нельзя кстати, словно кто-то на небесах взял в одну горсть солдат рухэй, а в другую – гонявшихся за ними воинов Срединной, и в воздухе бросил друг в друга.
Напавшие чужаки, видно, отчаялись, заблудившись, и хотели пополнить запасы, может, и взять проводника. Погибло с четверть жителей деревеньки; не приди помощь, жертв могло быть куда больше – разбойники метко стреляли.
Теперь то справа, то слева подтягивались новые выжившие, охая и причитая.
Горящие стрелы и брошенные в дома пылающие головни больше напугали, чем причинили вред. Благо, дожди шли обильные, промокшие крыши домов скорее тлели, чем горели, пламя вспыхнуло только внутри нескольких хижин и пары сараев.
Разбойники не ожидали, что на них самих нападут – да и кто ожидал бы, в этой забытой Небесами деревушке? – поэтому победа солдат Срединной оказалась довольно легкой. Пленных не брали, куда их сейчас девать? Где-то в горах неподалеку бродил последний отряд, вот оттуда можно прихватить парочку, сказал сотник.
Своих раненых было трое, среди них один тяжело, его оставляли заботам местных. Остальные настояли на том, чтобы идти дальше – в дороге поправятся.
Сотник смотрел на незнакомую доселе деревушку так, словно его собственный дом потрепало ураганом. Жизнь крестьян его мало заботила, но если речь шла бы о мирной жизни, об урожае. Куда это годится, когда солдаты не могут защитить свой край от горстки бандитов?
От благодарностей он только отмахивался, вызывая страх недобрым видом своим.
- Сколько их было?
- Двадцать, командир. Так, как и он сказал… ни один не скрылся.
Пока плачущие, перепуганные крестьяне всё благодарили уже не его - прочих, сотник задумчиво разглядывал листы бумаги, отданные ему Энори.
- Далеко забрались, блуждая вслепую-то… осталось третьих найти, если они не рассыпались снова.
- Они могли направиться к монастырю, - неуверенно сказал помощник. – Больно уж место приметное. А оттуда легче держать направление к Трем Дочерям.
- Вряд ли сейчас на монастырь нападут, побоятся, а остальное нам только на руку.
- Могут и напасть, осталась еще пара десятков, воины, которым терять уже нечего. Им ведь некуда возвращаться. Они должны это понимать.
Сотник ничего не ответил, сложил бумаги, сунул в рукав.
- Выступаем, тут нечего делать. Остатки пожара сами потушат.
***
Войско Окаэры наконец подошло к Долине Трех Дочерей – отряды Тагари стояли сейчас на ее северо-восточном краю, почти не давая рухэй возможности для маневра. Те еще пытались огрызаться, но, верно, старый опытный волк Мэнго понимал, что остается лишь признать поражение. Он бы и отступил, ушел из Хинаи, не желая больше терять людей, но племянник был против, и часть командиров. Еще на что-то надеялись.
Генерал готовился нанести новый удар – один из последних. Вились над светлыми шатрами его лагеря разноцветные флажки, малиновая рысь разминала лапы в ожидании окаэрцев.
Дрессированных голубей, способных лететь к Трем Дочерям, у тех не было, но в любом случае птице не доверили бы послание такой важности. Гонец явился лично, при специальном пропуске, с письмами в футлярах, на которых красовались печати большей и меньшей важности, от Золотой до печати командира войска. Гонец держался нахально и не попросил, а потребовал встречи с генералом. Тот мельком глянул на его фигуру с отменой выправкой и гордо приподнятым подбородком – судя по знакам на повязке и доспехе, кто-то из младших офицеров, - хмыкнул и увел своих командиров на другой конец лагеря, еще раз осмотреть с холма территорию, где предстояло очередное сражение. Гонец дождался встречи только глубокой ночью, и то – офицеры уговорили принять, не след все же пренебрегать Золотой печатью. Иначе так бы до утра торчал у шатров.
Спеси у того не поубавилось – похоже, наоборот, разозлился. Поклон был коротким, чуть ли не кивок получился. Рановато списали со счетов Дом Таэна… может, кого из окаэрцев готовят не только во главу войска, но и всей Хинаи?
- Вам предписано дождаться подхода командира четвертой ступени господина Кая и сложить командование, подчиняться его распоряжениям до окончания военных действий, - подуставший в ожидании гонец пытался наверстать свое хоть сейчас. – Также вам передан еще ряд писем и распоряжений…
Сабля свистнула, разрезав рукав, испуганный гонец уронил футляры, со стуком они раскатились по земляному полу.
- Командование, значит, сдать, и ожидать, пока пришлые здесь дел натворят, - зловещим шепотом произнес Тагари, и его офицеры, знавшие всю мощь этого голоса, невольно пригнулись – шепот оказался куда страшней громового раската.
Сабля уже оказалась у горла гонца.
- Ты забыл меня поприветствовать.
Посланник с видимой неохотой начал опускаться на одно колено, но кто-то сзади сильно толкнул его вперед и вниз, и он упал на оба, едва не ударившись лбом о пол.
- Вот так и стой.
Отошел к столу, что-то принялся быстро писать. Офицеры не решались вмешаться. Пожалели об отсутствии господина Кэраи – тот обычно принимал удар на себя и умудрялся при этом не пострадать, а дело решить миром.
Генерал тем временем продолжал молниеносно выводить что-то на бумаге, и, чем дальше, тем больше, лицо его прояснялось и озарялось какой-то злой радостью. Он вновь повернулся к посланнику, шагнул к нему, тучей нависая сверху:
- Мне все равно, что там понаписали. Это моя земля, мы почти разделались с захватчиками, вы же заявились на все готовое. Поскольку не в моей власти отправить вас восвояси, передай командиру, что не позволю мне помешать. Здесь, - он почти швырнул футляр в гонца, - сказано все. Куда ему отправляться и где стоять.
Командир четвертой ступени, имеющий свое знамя, Кая боялся задохнуться от ярости, и сам понимал, что стоило бы успокоиться. Но он был избран Столицей много лет как, и, потомок не самого знатного рода, успел привыкнуть, что его власть признана, а о происхождении забыли. Он рассчитывал на дальнейшее возвышение – возможно, кому-то из его сыновей или братьев отдадут эту провинцию.
- Каков наглец, он будет указывать людям, пришедшим к нему на помощь, после того, как допустил пожар всего севера! Клянусь именами предков, он пожалеет об этом!
- Что будете делать? – спросил офицер с чеканным знаком третьей ступени, тот поблескивал на нагрудном щитке доспеха, отражая полуденное солнце, - Не станете вмешиваться, пусть теряет эти холмы?
- Нет, я все же вмешаюсь. Эта война чересчур затянулась. Передай приказ лучникам и коннице правого крыла, пусть направляются к переправе и, когда Тагари завязнет в сражении, придут на помощь.
Утро выдалось тихим, ни одна травинка не шевелилась, и притихли люди; в такой тиши и дыхание коней казалось шумным. Тагари смотрел не в сторону врагов – в сторону нежеланной подмоги. Где-то там за южными холмами, синими в туманной дымке, целое войско, но и оттуда не доносится ни звука, словно и нет никого.
Знают ли они о перевороте? По всей видимости, да, но ему – ни слова, ни строчки в письмах. Что ж, и он промолчит. Все равно перед солдатами приходится делать вид, будто все в порядке. А возможно, кто-то из их близких уже пострадал – там, на мирных землях.
Запыхавшись, прибежал посланник:
- Господин генерал, Кая все же направил к переправе конный отряд и лучников!
- Идиот, - не сдержался молодой офицер, стоявший ближе всех, - свяжетесь с ними, пока не поздно?
- Делать мне больше нечего. К тому же им не я указ, а этот окаэрец. Вот пусть его и слушают.
- Но они собьют ваши планы.
- Не собьют. Кая дурак, он не знает здешних мест. Он толком и не воевал никогда, на их границу порой набегали только отряды молодых кочевников, желающих показать свою удаль, а это совсем другое.
Сейчас против них выступал У-Шен – со всей злостью молодости, загнанной в угол; дядя его был, по слухам, то ли ранен, то ли болен.
- Это наш шанс, - сказал Тагари, приложил ко лбу ладонь, чтобы глянуть на яркое небо – там в вышине плавала какая-то хищная птица, толком не разобрать очертаний. – Мэнго опытней, он еще мог огрызаться. У-Шен порывист и ошибется. Надо выдавить их к горам окончательно, а там окружить.
Когда тысячи стрел взлетели над холмами, птица, верно, была разочарована.
Битва длилась до вечера. В какой-то миг показалось, что конники У-Шена сейчас обойдут войско Хинаи сбоку, но Тагари успел подать сигнал к отходу. Рухэй застряли бы меж холмов и попали в ловушку, но там, на свою беду, оказались окаэрцы. Их командир, не разобравшись, направил солдат в атаку. Когда подоспели воины генерала, захлопнуть ловушку, выручать уже было некого.
Непривычно задумчивый, он ехал по краю луга у переправы; то тут, то там в траве под копытами блестели сабли или части доспеха, лежали тела. У-Шена удалось выбить из долины, последний рывок – и все. Но эти смерти, ненужные совершенно, ему припомнят…
Из земли прямо торчало копье, на нем сидел белый мотылек. То ли душа, припозднившаяся на Небеса, то ли просто крохотное живое создание. Тагари остановил коня, протянул руку, снял мотылька; тот доверчиво устроился на железном наруче, будто всегда тут жил.
