На следующий день, видимо, когда безрукий калека достиг «Ржавого Двора», перестрелки с ракьят стали особенно ожесточенным, не прекращались целый день по всему острову. Ваас так и оставался на аванпосте «Берег Хуберта», отдавая приказы по рации. Он словно желал казнями, что произошли накануне, еще больше разозлить воинов племени, показать, насколько далеко зашел процесс разложения его души, что сделалась хуже гнойных повязок, которые уже рябили в глазах Бенджамина.
Доктору привозили раненых с разных концов острова. Кто-то умирал на его глазах, но это никогда не шокировало, все равно он стремился сохранить жизни. И вместо побега и уничтожения пиратов, он носился по аванпосту, рассчитывал содержимое ящиков с медикаментами, чтобы хватило на всех, и продолжал заниматься своей работой. Клятва. Он оправдывал себя клятвой, даже не успев повидаться с Салли, даже не сказав ей что-нибудь теплое. Не успел сигнализировать, что отношение к ней не изменилось. Но ее уже отправили на «Верфи Келла», одну, без Норы, которая умело сосредоточенно помогала хирургу, хотя не давала никаких клятв.
Ближе к вечеру следующего дня со стороны Храма Цитры послышались выстрелы, да не так, чтобы очереди отдельные, а непрерывный гул, который доносил беспокойный ветер вместе с запахом гари. Вскоре с той стороны начали доставлять первых раненых, кого удавалось вытащить. Один плюс, он же минус — расстояния на северном острове по меркам жителя мегаполиса были небольшие.
Бен бродил как в бреду, он уже два дня не спал, а вокруг все кто-то завывал на разные голоса. Один из «свежей партии» хватался за окровавленное лицо грязными руками, гудя портовой сиреной:
— Глаза! Мои глаза!
И Бен судорожно вспоминал все, что знал по ранениям глаз, осматривал, смывал грязь, оценивал, что осколком пирату один глаз порезало безвозвратно, а другой еще можно было спасти.
Доктор шатался от усталости, но спать уже не хотелось, только казалось, что еще немного — и либо его самого шибанет инсульт, либо он просто сойдет с ума. В обоих случаях он сделался бы бесполезным для Норы и Салли, так что собирался, встряхивался, окунал голову в бочку с водой, и шел дальше.
Только к утру следующего дня бой у храма стих, а в чью пользу закончился так ясно и не стало. Доктор не интересовался, ему хватало работы, теперь предстояло долечивать тех, кто кидался с легким ранением на обезболивающих в новые атаки. И как сквозь пелену донесся еще через несколько часов голос самого Вааса:
— Прикинь, Гип, благодаря твоему шаманству никто не помер!
Ваас куда-то ушел из поля зрения, хотя мир представал искаженным, лишенным всякого смысла, наполненным яркими пятнами людей и растений. И удивляли самые простые вещи, вроде движений собственных рук, которые перемещались вдоль вязкого воздуха, как пятипалые парапланы.
— Мм… С-с-с-пасибо… — пробормотал Бен, невольно растягивая слова, вспоминая их, как будто извлекая из сундука тяжелыми гирьками, ощущая, что еще один день без сна на одном случайном косячке марихуаны — и наверняка он сойдет с ума окончательно.
— Да ты не Гип, а настоящий Мистер Скальпель! — одобрительно похлопывал его по плечу узнанный второй Бенджамин, которого нелегкая занесла на «Берег Хуберта».
— Хе-хе, а мне нравится, все, Гип, отныне ты Мистер Скальпель! Почетное прозвище, заметь! — закивал другой пират. То ли Ваас, то ли кто-то из его окружения. Судя по властному тону — главарь. Но только с чего бы такой довольный? То ли накурился настолько, что ему тоже все было «фиолетово» в прямом и переносном смыслах, то ли бой и правда окончился в пользу пиратов.
— Эй, Скальпель, подъедешь в Бэдтаун, — вдруг совершенно четко раздался приказ, когда главарь ответил кому-то по телефону.
— З-зачем? — слабо понимая реальность мира вокруг, отзывался Бен. Он уже даже потерял из виду Нору, которая тоже ужасно устала, но ей доктор давал возможность подремать хоть пару часов.
— Хойт не рад: Бамби Хьюз на связь не выходит. Поговаривают, что его прирезал Белоснежка! — помрачнев, ответил главарь, сам собираясь покидать аванпост.
— Так если прирезал, зачем там я? — растягивая слова, как наркоман со стажем, пробормотал доктор, все еще не слезая с ящика, к которому успел незаметно прирасти, намереваясь все-таки поспать.
— Может, не до конца прирезал. Так, отставить разговоры — и вперед со вторым Беном. Ясно? — поднял за локоть высоченный Алвин, призывая не испытывать нрав главаря.
— Ясно-ясно, — пробормотал доктор, вдруг ощущая, что ему страшно. Он не хотел возвращаться ни физически, ни морально к тому моменту своей биографии, который пробирал до костей отвращением и ужасом.
— Ты что, приказов не понимаешь? — строго огрызнулся Алвин.
— Эм… Есть, сэр! — вытянулся Гип, ощутив стресс от такого внимания к своей персоне.
— Вот! — кивнул одобрительно снайпер, когда Бенджамины уже забирались во внедорожник.
Поехали в объезд горной гряды, на восток, неудобным путем, но зато относительно безопасным, до тех мест ракьят еще не могли добраться. Бен обрадовался, что «Верфь Келла» относительно защищена, и опечалился, что так и не успел повидаться с Салли. Бедная его девочка… Нору он оставил почти без боязни, она умела за себя постоять, не силой, так острым словом, так уж сложилось. А что он к ней чувствовал… да, ангел во плоти. Но женщина ли? Друг, даже наставник. Ее считали теперь тоже кем-то вроде доктора, значит, немного уважали, хотя так себя Бен скорее утешал.
Он шатался от усталости, а дорога укачивала до тошноты, но заснуть он не мог, потому что неизвестность того, что теперь ждало у Бака, пугала.
Доктор твердо решил, ни за что не оставаться один, ни за что не попадаться в подвал, а если что… в его нынешнем состоянии он мог и скальпелем пырнуть, а потом соврать, что это был Белоснежка. Чем не план? И за себя отомстил бы, и остров избавил от киллера Хойта, которому почему-то не сиделось на южном среди наемников.
Вот снова показался знакомый водопад и неприятно известный городишко.
— Я машину… посторожу? — нерешительно пробурчал второй Бен.
— Нет! Я без понятия, что там или кто! — резко встрепенулся доктор. — Не денется никуда машина!
Гип замечал, что ведет себя после пары дней вынужденной бессонницы не лучше Вааса: такой же нервный, так же непонятно куда и зачем двигались его руки, так же глаза расширенно шарили вдоль пространства в поисках неизвестно чего, и срываться на всех и каждом хотелось так же. Разве только власти такой не имелось.
Зато второй Бен присмирел, пошел осторожно к бронированной хибаре Хьюза вместе с попутчиком. Они не знали, что их может теперь поджидать внутри. Гип догадывался, что если это Белоснежка пришел спасать своего друга, то двоих пиратов воину Цитры не составляло труда прикончить на месте, он не церемонился с людьми в красных майках, кажется, вообще не испытывая никаких преград, когда дело касалось убийства. Хотелось бы узнать, природное это у него или научил кто-то, или опоил чем-то… Но какая разница тем, кого он мог убить?
Пират и доктор поняли, что стряслось что-то нехорошее, когда увидели настежь распахнутую дверь, хлопавшую на петлях, как темный зев в иной мир.
Доктор чуть раньше ощущал все притуплено, но страх за свою жизнь и омерзение от неминуемой новой встречи с Баком сгоняли всякую дремоту и нетрезвость. В случае чего, лечить этого маньяка доктор не желал. Подсыпать какого-нибудь снотворного чуть побольше — и все, уже зла убавилось. Так бы он мог поступить с половиной своих пациентов, а в итоге так старался, что после перестрелки кроме убитых на месте, никто даже умирать не собирался, за что ему и пожаловали «почетное прозвище» Мистер Скальпель.
«Мистер Скальпель всех острей! Бак убит в два раза быстрей!» — оскалился сам себе доктор, борясь так со страхом, пропев мысленно слоган на тему из дурацкой рекламы.
Бен второй вскинул тяжелый обрез ружья, ступая в проем жилища, из которого, повинуясь порыву ветра, вылетела газета, налипнув на лицо. Возле стола раскрытым валялся с помятыми страницами неизменный томик А.С. Пушкина, как будто у Хьюза других книг не имелось, что вполне было вероятно. Ведь вся его ученость и изысканность являлись чем-то искусственным. Но вот эту единственную книгу он бы не стал так ронять.
Бен подобрал и решил, что оставит себе, пусть в переводе, но все-таки книга, которая не заслужила быть собственностью человека с такой прогнившей натурой, как Бамби Хьюз. Но становилось ясно, что в доме побывали чужие. Бен увидел распахнутую дверь в проклятый подвал, на цыпочках подошел, прислушиваясь к тому, что там происходило — тихо, словно никого.
— Мне кажется, я видел следы, уходящие от дома, — шепотом отозвался второй Бен, ступая на лестницу. Вслед за ним прошел и доктор. Вскоре оружье можно было опустить. Внизу все еще мерцали эти отвратительные лапочки гирлянд фальшивого Нового Года. И в их свете в луже крови лежал навзничь хозяин жилища в безвкусных розово-синих трусах и распахнутой гавайке. Только олень на его груди больше не скалился дебильной ухмылкой, потому что его пронзили как минимум три ножевых ранения. И что хуже всего — Бак еще подавал слабые признаки жизни, кажется, ощутил, что кто-то пришел к нему.
«Не дождется! Плевал я на приказы», — подумал со злостью Гип. Вот она — настоящая преступная халатность, вот оно, нарушение клятвы, но ничего предпринимать доктор не собирался, не бежал стремглав смотреть, что там стряслось с раненым, и не прикасался к своему рюкзаку. Подошел медленно, обходя кругом осторожно с озлобленным выражением осунувшегося заостренного лица, словно приближаясь к дикому зверю, не зная, что он может выкинуть в своем порыве умирания.
Но потом доктор все же наклонился посмотреть, надо ли что-то предпринимать, с каждым мигом понимая, что приехали они не рано и не поздно — Белоснежка постарался достаточно, чтобы оставить раны, не подлежавшие лечению. И заслуженно. Судя по рассказам, Хьюз купил одного из друзей героя Цитры, того самого черноволосого парня, которого маньяк увез вместо Бена после запрета Вааса продавать подчиненных. И вот теперь оба сбежали, пленник был спасен. А это радовало. Хотя… Ценой каких страданий и унижений он вновь мог обрести свободу? Три ножевых ранения. Заслуженно. Показалось, что Белоснежка еще мало постарался.
Удивляло скорее то, что Бак до сих пор пытался пошевелить головой, кажется, силясь сказать что-то.
Доктор милостиво наклонился поближе.
— Какая… ирония! Опять ты! — прохрипел, давясь кровью, маньяк, глядя на Бена, напоследок проведя по его запястью сведенной судорогой агонии кистью, которая через миг обмякла. Хитрый взгляд беса окончательно потух.
— Нас не обвинят, что мы его убили? — осторожно поинтересовался доктор у второго Бена, который на всякий случай обшарил все углы, морщась от случайных находок для «игрищ». Но враги уже давно покинули злополучный подвал.
— Не, — лениво пережевывал слова пират. — Это подозревали. Белоснежка, сто пудов.
— Окей, ну что… Значит, закопаем его?
— Да надо бы, — почесал нехотя в затылке второй Бен, опуская обрез.
Бен видел много смертей, но об этой не сожалел нисколько. Настолько, что даже не удивлялся себе, совершенно не обвиняя. Он ненавидел Бака всей душой, но почему-то им вдвоем с пиратом пришлось чуть позже хоронить маньяка, наспех выкопав неглубокую могилу позади ветхого домишки, возле которого гнил ржавый седан. Вот так и закончился путь Бамби Хьюза, бесславно, даже без нормального захоронения.
Но и правда ирония, что найденной в хибаре лопатой работал все тот же Бенджамин. Отныне Мистер Скальпель, который по-прежнему оставался честен с собой, не пролив чужую кровь понапрасну. Чего нельзя было сказать о Салли, вернее, том существе, Черном Фрегате…
Hey you, don?t tell me there?s no hope at all
Together we stand, divided we fall.
© Pink Floyd «Hey You».
Ненависть — всеобъемлющее мерзкое чувство, от которого не избавиться и не удалиться в сладкие грезы, не вытравить его тягучим дурманом. Казалось, оно пропитывало каждый лист, каждую острую колючку лианы, от него подташнивало, оно текло по венам густой отравой. Теперь Салли понимала, что всегда клокотало в душе Вааса, что вырывалось его смехом без малейшего намека на веселье. Ненависть заставила предать, ненависть повелела метнуться хоть к Хойту, хоть к самому дьяволу в пасть, прочь от Цитры. А потом — просто не выбраться уже, поздно. И остается только еще больше ненавидеть, всех вокруг и себя заодно. Никогда еще Салли не испытывала большего понимания того, что каждый миг буквально разрывало на части изъеденную гневом душу главаря.
После первого убийства девушка не ощущала почти ничего, особенно, когда в ее сознании царствовал Черный Фрегат, а в голове — дурман наркотика. Но через несколько дней съемки казни повторились.
На этот раз Ваас заставил ее бить тем же ледорубом по голове привязанного к дереву пленника. Сначала ее ужасно трясло, руки не слушались, но потом ракьят в порыве бесполезной ярости плюнул ей в лицо. Хотя почти не попал, но девушка зарычала, оскаливаясь.
Она и так вынесла за свою жизнь слишком много унижений, чтобы терпеть еще какое-то ущемление своих несуществующих прав со стороны ничтожного дикаря.
Рука сама размахнулась, лезвие впилось в горло пленника, так как проломить череп не удавалось. Но сразу он не умер, начиная захлебываться кровью. Тогда на Салли накатила волна паники, она пожелала скорее закончить страдания ракьят, как будто не до конца сознавая, что это совершила она. Ледоруб блеснул еще несколько раз на солнце, ударяя по телу пленника, но девчонка не ведала, как умертвить мгновенно, из-за своей малой силы причиняя еще больше мучений.
Ваас на это и рассчитывал, он стоял в стороне и с немного отстраненной улыбкой крокодила рассматривал происходящее. Видимо, слышал он, что в Древнем Китае порой пытки доверяли детям, а они от малой силы и глупости измышляли вещи хуже искусного палача.
Когда Салли выронила оружие, испуганная, заляпанная кровью, готовая бежать прочь в джунгли, главарь подошел к ней, заглядывая снисходительно в расширившиеся глаза, говоря глухо:
— Хреново, Салли, когда тебя обвиняют, а ты не виноват. Да… Правда, хреново? Чувствуешь это теперь? — он отрывисто смеялся, как всегда, словно задыхаясь от собственных слов, но сверкая жутко глазами. — Ты… Ты поняла, что я сделал? Сначала я убил вместо тебя, теперь убийца ты! Ты виновата, ты выпотрошила топором ***ого воина ракьят. Как тебе это? Нравится? Ты виновата. Но есть в этом твоя вина? А? Есть, я спрашиваю? — ответа он не требовал, только тяжело хмурясь, словно вспоминая что-то, что касалось его собственной биографии. И смеялся, насмехался, издевался. Над собой, над миром, над окружающими. Абсолютно несмешно!
Салли в тот миг осознала, что все — это финиш, самое дно: ее душа загублена без права возвращения. Она не слишком верила в ад, потому что видела его вокруг на земле, и его наличие не оправдывалось тем, что кому-то надлежало вечно гореть после смерти. Но тогда, размазывая липкую алую жидкость по ладоням, поняла, что отныне при жизни ее погрузили с головой в кипящий котел, захлопывая крышку.
Доктору привозили раненых с разных концов острова. Кто-то умирал на его глазах, но это никогда не шокировало, все равно он стремился сохранить жизни. И вместо побега и уничтожения пиратов, он носился по аванпосту, рассчитывал содержимое ящиков с медикаментами, чтобы хватило на всех, и продолжал заниматься своей работой. Клятва. Он оправдывал себя клятвой, даже не успев повидаться с Салли, даже не сказав ей что-нибудь теплое. Не успел сигнализировать, что отношение к ней не изменилось. Но ее уже отправили на «Верфи Келла», одну, без Норы, которая умело сосредоточенно помогала хирургу, хотя не давала никаких клятв.
Ближе к вечеру следующего дня со стороны Храма Цитры послышались выстрелы, да не так, чтобы очереди отдельные, а непрерывный гул, который доносил беспокойный ветер вместе с запахом гари. Вскоре с той стороны начали доставлять первых раненых, кого удавалось вытащить. Один плюс, он же минус — расстояния на северном острове по меркам жителя мегаполиса были небольшие.
Бен бродил как в бреду, он уже два дня не спал, а вокруг все кто-то завывал на разные голоса. Один из «свежей партии» хватался за окровавленное лицо грязными руками, гудя портовой сиреной:
— Глаза! Мои глаза!
И Бен судорожно вспоминал все, что знал по ранениям глаз, осматривал, смывал грязь, оценивал, что осколком пирату один глаз порезало безвозвратно, а другой еще можно было спасти.
Доктор шатался от усталости, но спать уже не хотелось, только казалось, что еще немного — и либо его самого шибанет инсульт, либо он просто сойдет с ума. В обоих случаях он сделался бы бесполезным для Норы и Салли, так что собирался, встряхивался, окунал голову в бочку с водой, и шел дальше.
Только к утру следующего дня бой у храма стих, а в чью пользу закончился так ясно и не стало. Доктор не интересовался, ему хватало работы, теперь предстояло долечивать тех, кто кидался с легким ранением на обезболивающих в новые атаки. И как сквозь пелену донесся еще через несколько часов голос самого Вааса:
— Прикинь, Гип, благодаря твоему шаманству никто не помер!
Ваас куда-то ушел из поля зрения, хотя мир представал искаженным, лишенным всякого смысла, наполненным яркими пятнами людей и растений. И удивляли самые простые вещи, вроде движений собственных рук, которые перемещались вдоль вязкого воздуха, как пятипалые парапланы.
— Мм… С-с-с-пасибо… — пробормотал Бен, невольно растягивая слова, вспоминая их, как будто извлекая из сундука тяжелыми гирьками, ощущая, что еще один день без сна на одном случайном косячке марихуаны — и наверняка он сойдет с ума окончательно.
— Да ты не Гип, а настоящий Мистер Скальпель! — одобрительно похлопывал его по плечу узнанный второй Бенджамин, которого нелегкая занесла на «Берег Хуберта».
— Хе-хе, а мне нравится, все, Гип, отныне ты Мистер Скальпель! Почетное прозвище, заметь! — закивал другой пират. То ли Ваас, то ли кто-то из его окружения. Судя по властному тону — главарь. Но только с чего бы такой довольный? То ли накурился настолько, что ему тоже все было «фиолетово» в прямом и переносном смыслах, то ли бой и правда окончился в пользу пиратов.
— Эй, Скальпель, подъедешь в Бэдтаун, — вдруг совершенно четко раздался приказ, когда главарь ответил кому-то по телефону.
— З-зачем? — слабо понимая реальность мира вокруг, отзывался Бен. Он уже даже потерял из виду Нору, которая тоже ужасно устала, но ей доктор давал возможность подремать хоть пару часов.
— Хойт не рад: Бамби Хьюз на связь не выходит. Поговаривают, что его прирезал Белоснежка! — помрачнев, ответил главарь, сам собираясь покидать аванпост.
— Так если прирезал, зачем там я? — растягивая слова, как наркоман со стажем, пробормотал доктор, все еще не слезая с ящика, к которому успел незаметно прирасти, намереваясь все-таки поспать.
— Может, не до конца прирезал. Так, отставить разговоры — и вперед со вторым Беном. Ясно? — поднял за локоть высоченный Алвин, призывая не испытывать нрав главаря.
— Ясно-ясно, — пробормотал доктор, вдруг ощущая, что ему страшно. Он не хотел возвращаться ни физически, ни морально к тому моменту своей биографии, который пробирал до костей отвращением и ужасом.
— Ты что, приказов не понимаешь? — строго огрызнулся Алвин.
— Эм… Есть, сэр! — вытянулся Гип, ощутив стресс от такого внимания к своей персоне.
— Вот! — кивнул одобрительно снайпер, когда Бенджамины уже забирались во внедорожник.
Поехали в объезд горной гряды, на восток, неудобным путем, но зато относительно безопасным, до тех мест ракьят еще не могли добраться. Бен обрадовался, что «Верфь Келла» относительно защищена, и опечалился, что так и не успел повидаться с Салли. Бедная его девочка… Нору он оставил почти без боязни, она умела за себя постоять, не силой, так острым словом, так уж сложилось. А что он к ней чувствовал… да, ангел во плоти. Но женщина ли? Друг, даже наставник. Ее считали теперь тоже кем-то вроде доктора, значит, немного уважали, хотя так себя Бен скорее утешал.
Он шатался от усталости, а дорога укачивала до тошноты, но заснуть он не мог, потому что неизвестность того, что теперь ждало у Бака, пугала.
Доктор твердо решил, ни за что не оставаться один, ни за что не попадаться в подвал, а если что… в его нынешнем состоянии он мог и скальпелем пырнуть, а потом соврать, что это был Белоснежка. Чем не план? И за себя отомстил бы, и остров избавил от киллера Хойта, которому почему-то не сиделось на южном среди наемников.
Вот снова показался знакомый водопад и неприятно известный городишко.
— Я машину… посторожу? — нерешительно пробурчал второй Бен.
— Нет! Я без понятия, что там или кто! — резко встрепенулся доктор. — Не денется никуда машина!
Гип замечал, что ведет себя после пары дней вынужденной бессонницы не лучше Вааса: такой же нервный, так же непонятно куда и зачем двигались его руки, так же глаза расширенно шарили вдоль пространства в поисках неизвестно чего, и срываться на всех и каждом хотелось так же. Разве только власти такой не имелось.
Зато второй Бен присмирел, пошел осторожно к бронированной хибаре Хьюза вместе с попутчиком. Они не знали, что их может теперь поджидать внутри. Гип догадывался, что если это Белоснежка пришел спасать своего друга, то двоих пиратов воину Цитры не составляло труда прикончить на месте, он не церемонился с людьми в красных майках, кажется, вообще не испытывая никаких преград, когда дело касалось убийства. Хотелось бы узнать, природное это у него или научил кто-то, или опоил чем-то… Но какая разница тем, кого он мог убить?
Пират и доктор поняли, что стряслось что-то нехорошее, когда увидели настежь распахнутую дверь, хлопавшую на петлях, как темный зев в иной мир.
Доктор чуть раньше ощущал все притуплено, но страх за свою жизнь и омерзение от неминуемой новой встречи с Баком сгоняли всякую дремоту и нетрезвость. В случае чего, лечить этого маньяка доктор не желал. Подсыпать какого-нибудь снотворного чуть побольше — и все, уже зла убавилось. Так бы он мог поступить с половиной своих пациентов, а в итоге так старался, что после перестрелки кроме убитых на месте, никто даже умирать не собирался, за что ему и пожаловали «почетное прозвище» Мистер Скальпель.
«Мистер Скальпель всех острей! Бак убит в два раза быстрей!» — оскалился сам себе доктор, борясь так со страхом, пропев мысленно слоган на тему из дурацкой рекламы.
Бен второй вскинул тяжелый обрез ружья, ступая в проем жилища, из которого, повинуясь порыву ветра, вылетела газета, налипнув на лицо. Возле стола раскрытым валялся с помятыми страницами неизменный томик А.С. Пушкина, как будто у Хьюза других книг не имелось, что вполне было вероятно. Ведь вся его ученость и изысканность являлись чем-то искусственным. Но вот эту единственную книгу он бы не стал так ронять.
Бен подобрал и решил, что оставит себе, пусть в переводе, но все-таки книга, которая не заслужила быть собственностью человека с такой прогнившей натурой, как Бамби Хьюз. Но становилось ясно, что в доме побывали чужие. Бен увидел распахнутую дверь в проклятый подвал, на цыпочках подошел, прислушиваясь к тому, что там происходило — тихо, словно никого.
— Мне кажется, я видел следы, уходящие от дома, — шепотом отозвался второй Бен, ступая на лестницу. Вслед за ним прошел и доктор. Вскоре оружье можно было опустить. Внизу все еще мерцали эти отвратительные лапочки гирлянд фальшивого Нового Года. И в их свете в луже крови лежал навзничь хозяин жилища в безвкусных розово-синих трусах и распахнутой гавайке. Только олень на его груди больше не скалился дебильной ухмылкой, потому что его пронзили как минимум три ножевых ранения. И что хуже всего — Бак еще подавал слабые признаки жизни, кажется, ощутил, что кто-то пришел к нему.
«Не дождется! Плевал я на приказы», — подумал со злостью Гип. Вот она — настоящая преступная халатность, вот оно, нарушение клятвы, но ничего предпринимать доктор не собирался, не бежал стремглав смотреть, что там стряслось с раненым, и не прикасался к своему рюкзаку. Подошел медленно, обходя кругом осторожно с озлобленным выражением осунувшегося заостренного лица, словно приближаясь к дикому зверю, не зная, что он может выкинуть в своем порыве умирания.
Но потом доктор все же наклонился посмотреть, надо ли что-то предпринимать, с каждым мигом понимая, что приехали они не рано и не поздно — Белоснежка постарался достаточно, чтобы оставить раны, не подлежавшие лечению. И заслуженно. Судя по рассказам, Хьюз купил одного из друзей героя Цитры, того самого черноволосого парня, которого маньяк увез вместо Бена после запрета Вааса продавать подчиненных. И вот теперь оба сбежали, пленник был спасен. А это радовало. Хотя… Ценой каких страданий и унижений он вновь мог обрести свободу? Три ножевых ранения. Заслуженно. Показалось, что Белоснежка еще мало постарался.
Удивляло скорее то, что Бак до сих пор пытался пошевелить головой, кажется, силясь сказать что-то.
Доктор милостиво наклонился поближе.
— Какая… ирония! Опять ты! — прохрипел, давясь кровью, маньяк, глядя на Бена, напоследок проведя по его запястью сведенной судорогой агонии кистью, которая через миг обмякла. Хитрый взгляд беса окончательно потух.
— Нас не обвинят, что мы его убили? — осторожно поинтересовался доктор у второго Бена, который на всякий случай обшарил все углы, морщась от случайных находок для «игрищ». Но враги уже давно покинули злополучный подвал.
— Не, — лениво пережевывал слова пират. — Это подозревали. Белоснежка, сто пудов.
— Окей, ну что… Значит, закопаем его?
— Да надо бы, — почесал нехотя в затылке второй Бен, опуская обрез.
Бен видел много смертей, но об этой не сожалел нисколько. Настолько, что даже не удивлялся себе, совершенно не обвиняя. Он ненавидел Бака всей душой, но почему-то им вдвоем с пиратом пришлось чуть позже хоронить маньяка, наспех выкопав неглубокую могилу позади ветхого домишки, возле которого гнил ржавый седан. Вот так и закончился путь Бамби Хьюза, бесславно, даже без нормального захоронения.
Но и правда ирония, что найденной в хибаре лопатой работал все тот же Бенджамин. Отныне Мистер Скальпель, который по-прежнему оставался честен с собой, не пролив чужую кровь понапрасну. Чего нельзя было сказать о Салли, вернее, том существе, Черном Фрегате…
ГЛАВА 16. Слишком поздно. Саморазрушение чужой болью
Hey you, don?t tell me there?s no hope at all
Together we stand, divided we fall.
© Pink Floyd «Hey You».
Ненависть — всеобъемлющее мерзкое чувство, от которого не избавиться и не удалиться в сладкие грезы, не вытравить его тягучим дурманом. Казалось, оно пропитывало каждый лист, каждую острую колючку лианы, от него подташнивало, оно текло по венам густой отравой. Теперь Салли понимала, что всегда клокотало в душе Вааса, что вырывалось его смехом без малейшего намека на веселье. Ненависть заставила предать, ненависть повелела метнуться хоть к Хойту, хоть к самому дьяволу в пасть, прочь от Цитры. А потом — просто не выбраться уже, поздно. И остается только еще больше ненавидеть, всех вокруг и себя заодно. Никогда еще Салли не испытывала большего понимания того, что каждый миг буквально разрывало на части изъеденную гневом душу главаря.
После первого убийства девушка не ощущала почти ничего, особенно, когда в ее сознании царствовал Черный Фрегат, а в голове — дурман наркотика. Но через несколько дней съемки казни повторились.
На этот раз Ваас заставил ее бить тем же ледорубом по голове привязанного к дереву пленника. Сначала ее ужасно трясло, руки не слушались, но потом ракьят в порыве бесполезной ярости плюнул ей в лицо. Хотя почти не попал, но девушка зарычала, оскаливаясь.
Она и так вынесла за свою жизнь слишком много унижений, чтобы терпеть еще какое-то ущемление своих несуществующих прав со стороны ничтожного дикаря.
Рука сама размахнулась, лезвие впилось в горло пленника, так как проломить череп не удавалось. Но сразу он не умер, начиная захлебываться кровью. Тогда на Салли накатила волна паники, она пожелала скорее закончить страдания ракьят, как будто не до конца сознавая, что это совершила она. Ледоруб блеснул еще несколько раз на солнце, ударяя по телу пленника, но девчонка не ведала, как умертвить мгновенно, из-за своей малой силы причиняя еще больше мучений.
Ваас на это и рассчитывал, он стоял в стороне и с немного отстраненной улыбкой крокодила рассматривал происходящее. Видимо, слышал он, что в Древнем Китае порой пытки доверяли детям, а они от малой силы и глупости измышляли вещи хуже искусного палача.
Когда Салли выронила оружие, испуганная, заляпанная кровью, готовая бежать прочь в джунгли, главарь подошел к ней, заглядывая снисходительно в расширившиеся глаза, говоря глухо:
— Хреново, Салли, когда тебя обвиняют, а ты не виноват. Да… Правда, хреново? Чувствуешь это теперь? — он отрывисто смеялся, как всегда, словно задыхаясь от собственных слов, но сверкая жутко глазами. — Ты… Ты поняла, что я сделал? Сначала я убил вместо тебя, теперь убийца ты! Ты виновата, ты выпотрошила топором ***ого воина ракьят. Как тебе это? Нравится? Ты виновата. Но есть в этом твоя вина? А? Есть, я спрашиваю? — ответа он не требовал, только тяжело хмурясь, словно вспоминая что-то, что касалось его собственной биографии. И смеялся, насмехался, издевался. Над собой, над миром, над окружающими. Абсолютно несмешно!
Салли в тот миг осознала, что все — это финиш, самое дно: ее душа загублена без права возвращения. Она не слишком верила в ад, потому что видела его вокруг на земле, и его наличие не оправдывалось тем, что кому-то надлежало вечно гореть после смерти. Но тогда, размазывая липкую алую жидкость по ладоням, поняла, что отныне при жизни ее погрузили с головой в кипящий котел, захлопывая крышку.
