Наверное. С Салли, как всегда, не поздоровался, она бы удивилась и испугалась намного больше, если бы он как-то сигнализировал ей, что она не пустое место. Нет, лучше, что не замечал.
Вслед за ним из кузова выпрыгнули, глухо рыча, две здоровенные твари на четырех мускулистых лапах. Собаками этих существ язык не поворачивался назвать, они тут же подняли лай, но главарь решительно шикнул на них, отдавая команду. И два ужасных темно-каштановых монстра с челюстями аллигаторов покорно улеглись на песок, подобострастно поскуливая. Ваас стоял между ними, словно вожак стаи волков. Но если бы волков! И вся его стая — цепные взбешенные псы.
— Ваас… Это зачем? — с опаской указывая пальцем на собак, поинтересовался Чен, нерешительно сминая в руках кепку.
— Охрана, ***, тупицы, зачем еще? Ракьят снова зашевелились, — небрежно бросил главарь, повторяя приказ собакам, которые предприняли попытку снова подняться и зарычать на незнакомых. От зверей так и исходила ненависть ко всему живому, главное, что они наверняка уже убивали людей. Даже на звере убийство оставляет отпечаток.
— Я собак с зоны не переношу, — пробормотал Кость, отходя бочком от волкодавов, которые, кажется, были скрещены с представителями бойцовский пород.
«Ну вот, теперь буду бояться даже по аванпосту ходить», — с содроганием подумала Салли, уходя поближе к сарайчику Бена. Ох, как одиноко делалось без Норы и доктора. Они умели не бояться. Особенно Нора. Хотя, может, женщина не до конца понимала реальность всех подстерегавших опасностей.
К собакам без боязни подошел чуть позже только Хал, за что был покусан. Ему еще повезло, что только прокусили кисть, а не руку целиком с костями оттяпали. Мужчина отчаянно выругался, требуя аптечку. Вскоре после пары ударов со стороны Вааса, собаки вняли, что теперь их новый хозяин — это высоченный чернокожий пират. Вааса все слушались беспрекословно, могли в душе ненавидеть, потому что преданно любить оказывалось не за что, но пойти против него означало умереть. Это понимали даже животные, которые по набору команд и обязанностей мало чем отличались от рядовой охраны аванпоста. Разве только автоматов им не полагалось.
Разобравшись с собаками, Ваас смыл дорожную пыль с лица, еще более довольно стряхивая капли, разбрасывая вокруг себя искрящиеся брызги. Обреталось в каждом его движении что-то неуловимо грациозное, твердое, демонстрирующее его силу. Правда, иногда, во время ломок, он практически метался из стороны в сторону, руки и ноги требовали какого-то нереального танца, пальцы нервно гнулись, указывая в никуда. Но не в тот день.
За всеми его перемещениями по аванпосту Салли следила почти с восхищением. Да, раньше не водилось в ее окружении тихих неудачников, жалких алкашей, которые с рождения не пытались хоть что-то изменить. А она хотела бы, вот книги пыталась читать, хоть доросла только до сказок, она отчаянно хотела вырваться оттуда, из этой серости, требовала изменения. И вот получила… Но Ваас… Он ныне не вызывал никакого отвращения. Или же девушка настолько поверила в свои иллюзии самоутешения, которые твердили, что именно сегодня он не настроен на пытки. Она не сомневалась, что если останется до следующего утра, то скорее всего снова «уединится» с ней. Но на этот раз девушка не боялась и этого, а даже, напротив, ждала — в кои-то веки ничего не болело, ничто не мучило, никто не мешал. И был он. Главарь, от харизмы которого даже волкодавы покорно падали ниц. Салли улыбалась, от нетерпения скребя по доскам штаба, рискуя посадить на пальцы занозы.
Между тем вечерело, солнце плавилось за краем моря. Из лагуны вид открывался только на юг, так что закат покрывал лучами в основном шпили деревьев, которые высились зелеными небоскребами, хотя по своей выдержанной красоте завитков, форм и украшений напоминали больше стройные готические соборы.
Салли все ожидала, когда главарь обратит на нее внимание, надеясь, что он не уедет, ведь она его ждала, да, именно такого, в хорошем настроении, заразительно улыбавшегося. Редкость в последнее время. Но Ваас был все занят разбором дальнейшей стратегией обороны «Верфей Келла» в случае нападения ракьят. Кажется, он объяснял, что делать с собаками, когда и на кого их выпускать. Может, из-за тупости пиратов, может, из-за стихийного стечения мыслей в его голове и обстоятельств, но к Салли главарь пришел уже вовсе без улыбки, злой, глядевший исподлобья, отчего его точеный крупный нос напоминал клюв хищной птицы.
В штабе мерцала дрянная лампочка, вокруг нее клубились мелкие тусклые бабочки и мошкара. У них еще обретались крылья, но жар опалял их, и обугленные насекомые падали на пол, прямо на те доски с щелями, из-под которых порой выползали пауки и змеи. А лампочка гудела дальше, нестройно вторя генератору на улице, отражаясь мутными бликами в боках алюминиевых мисок. На металлической пряжке пояса главаря тоже играли искаженные, едва различимые блики. И они же отражались в мутной поверхности лезвия… скальпеля. Кажется, Ваас забрал у Бена, но об этом Салли могла только догадываться, как и о намерениях главаря.
Жертва задрожала, вдоль позвоночника проходили волны холода, ноги подкашивались, ладони леденели. Зарезать решил? Или что-то отрубить? Вскрыть? Выпотрошить и медленно ковыряться во внутренностях? От обилия версий кружилась голова, главное, что варианты один другого хуже в сознании пронеслись. Умирать не хотелось. Не сегодня! А она ведь так его ждала, так волновалась за него, но у него были свои правила игры.
Ваас схватил Салли за руку, ненормально ухмыляясь, переводя взгляд со скальпеля на перепуганное лицо девушки. Намеренно медленно он поднес лезвие, с интересом натуралиста-исследователя провел вдоль кожи, лишь слегка надавливая, практически не прилагая усилий. Вокруг продолговатой поперечной полосы выступила кровь, Салли дрожала, отчего ощущения слишком обострялись. Ваас изучающее склонил голову набок, нервно дернув плечами, будто отогнав наваждение, входя в раж. Он слегка ухмылялся, с губ его срывалось то ли беззвучные смешки, то ли отрывистое нервное дыхание, когда лезвие во второй раз прочертило полосу на руке Салли, уже более глубокую, взрезавшую ровными бороздами плоть.
Девушка забывала дышать от ужаса, каждое прикосновение ножа оказывалось больнее, чем казалось на вид. Может быть, Ваас намеренно делал больно, то приподнимая кожу и копаясь под ней лезвием, то проводя не ровную полосу, а зигзаг с кривыми краями. Кровь текла крупными вязкими каплями, скатываясь до локтей. Главарь мертвой хваткой вцепился в запястья и торопливо бездумно наносил порез за порезом. Он не трогал той стороны рук, где находились вены, только внешнюю. Он внимательно рассматривал то результат своих издевательств, то животный ужас, застывший в остекленевших расширенных глазах Салли.
Она хотела заорать: «А-а-а! Люди! Спасите! Убивают!» — но потом вспоминала, что окружающим совершенно наплевать на нее, как и там, в месте, которое кто-то по ошибке величал ее домом. И отчаяние повергало в апатию: единственный человек, для которого она хоть как-то существовала, ныне снова истязал ее без видимых причин. Наверное, снова чем-то оказался недоволен, или, может, в его расщепленном рассудке зародилась уже давно такая бредовая мысль. Но скальпель проводил и проводил резким движением короткие глубокие полосы, сначала на одной руке до локтя, а потом и на второй. Кровь стекала на доски. Да! Пусть сбегаются все змеи, крысы и мухи! Ведь нет хуже кровопийцы, чем человек!
Он пришел и исполосовал ее скальпелем, а она в тот день ждала его, долго думала, осмысляла. Она боялась за него, поганого, но почему-то именно в тот день он решил пытать ее.
Проклятая лампочка назойливо мерцала, перед глазами плясали черные блики. Салли испытала отвращение к себе за свое ожидание, ее накрыла волна ненависти, точно штормовой шквал, сдирающий мягкий песок с пляжа, выносящий острые камни и обломки крушений.
Бежать! Но куда? Куда угодно, но бежать от этого монстра!
Непривычный порыв сопротивления и ненависти вдруг захватил Салли, наверное, «черный фрегат» почуял страдания безобидной дурочки, что жила над ним в лабиринте сознания.
Девушка внезапно отпрянула, вырвавшись из цепкой хватки главаря, дернулась, извернувшись точно змея, пронзительно зарычав. Броситься бы ей к двери, а потом прямо в джунгли и… И куда? Вероятно, этот проклятый вопрос, это секундное сомнение в своих силах помешали выбрать верное направление, отчего девочка забилась в угол лисом, которому перекрыли оба лаза из норы. Она ударилась спиной о стену, заскребя по ней, понимая, что путей к отступлению нет и быть не может, как обычно, поэтому она отчаянно заревела, выгибаясь, точно в конвульсиях:
— Почему?! Почему именно сегодня?!
— А тебе еще, ***, график пыток составлять? — смеялся Ваас, подходя, опуская нож. Очевидно, он был удивлен поведению своей «личной вещи», интересовался, что еще от нее теперь ожидать, исследовал и рассматривал, точно агонизирующего колорадского жука в банке с соляным раствором.
Она все больше вжималась в стену, словно надеясь укрыться в тени, давясь от слез и страха, заламывая руки, пачкая алыми пятнами одежду и лицо, вырывая клоки волос из своего нелепого опущенного вниз хохолка:
— Нет… Просто… Просто я ждала тебя!
Ваас театрально приподнял брови, раскидывая руки, разрастаясь черной тучей, глумясь:
— Ну вот он я, чего тебе еще, а, Салиман?
— Не… — голос ее срывался на сиплый шепот, она давилась кашлем, прижимаясь грудью к стене, вздрагивая в истерике. — Не так ждала… Я была рада, что ты пришел, я хотела… Я… Это… Это как в детстве… «Папа, папа!» Я к нему бежала, когда он приходил, радовалась, — Салли внезапно пронзительно пристально поглядела на Вааса, кривя рот диким оскалом. — А он по пьяни как швырнет о стену… «Папа»… Будь он проклят!
Она опустилась на корточки, сжалась в клубок, обхватывая голову, то зажимая уши, то прижимая к лицу окровавленные руки. Очевидно, для нее большим шоком оказался не факт пыток, а сломленное, изуродованное ожидание, словно Ваас желал сделать все, чтобы его ненавидели и только ненавидели, чтобы ни одна живая душа не могла пожелать ему удачи, чтобы его никто и нигде не ждал. Ведь некуда лететь…
Ваас поморщился:
— ***, ну ты и визжишь, ведьма! — но потом снова поднял жертву за запястье, придвигаясь к ней вплотную. — Да, Салиман, семья — это ***во. Это только в фильмах все счастливы, — он отшвырнул девушку обратно к стене, недовольно развернувшись. — Видишь, тебе и доказывать не надо.
— Но ты… Ты ведь другой, — глотая слезы, все еще преданно смотрела на мучителя Салли. — Отец самоутверждался за мой счет, потому что больше ничего не мог, он был жалким… А ты нет… Тогда… Тогда зачем? — вновь она срывалась на истошный бессильный крик. — За что?
— Захлопнись, мне надоело слушать этот бред, — шикнул на нее Ваас угрожающе, точно на тех двоих волкодавов.
— Молчу, — пискнула она. «Черный фрегат» молчал, будто тоже понимал, что нет смысла в этой борьбе. И оставалось совершенно беспомощное создание, которое, однако, натолкнуло Вааса на собственные обычные размышления. Главарь недовольно и почти с отвращением отбросил орудие пытки, будто сам понимал, насколько это все бессмысленно, насколько бесталанно служит его извечной тяге к разрушению, уничтожению. Он тяжело вздыхал, точно ему мешал какой-то камень на сердце. Пират бродил по штабу, как зверь по клетке, изнуренно и озлобленно расправляя плечи, будто, находясь без движения, он застывал, каменел. Мрачно он продолжал, посматривая на безмолвно давящуюся плачем девушку:
— Запомни, Салиман, ты в этом мире один и всем по***, что с тобой. Да, они могут делать вид, играть в свое ***ое благородство, — он навис над Салли, цедя сквозь зубы, размахивая руками, что-то показывая, точно отметая кого-то. — Но стоит только задеть их интересы, стоит только немного припугнуть или предложить выгодную сделку — они поджимают хвост, как ***ые шавки, и бегут прочь, не оглядываясь на тех, кто им был дорог. Я видел это сотни раз. Сотни ***ых раз! — восклицал он, переходя на глухое торопливое бормотание. — Так на*** вообще лгать? На*** говорить, что ты готов на все ради кого-то, ради наших «любимых», ради брата или… Сестры… — от этого слова Ваас практически подскочил на месте, рыча оглушительно. — Чтобы однажды предать всех на***?! А, Салиман, не знаешь? Че ревешь? Это жизнь! — но он отчаянно заставлял себя успокоиться. — Просто гр***ое слово, сестрица, которое придумали для описания этой х***ты вокруг.
Салли сидела в углу, сложив кровоточащие руки. Больно. Вот только главарю не лучше. Он тоже кого-то ждал, наверное. Вот так же возвращался к своей сестре в племя, чтобы однажды… Однажды что-то случилось, что-то, отчего он сбежал, сжег мосты, да и себя… Но это его не оправдывало!
Однако Салли не просила оправдания, ей было достаточно осознания, что они в чем-то одинаковые, а это уже не так мучительно. И то, что от ее короткого рассказа он снова начал говорить о своем, означало, что он отзывался на горе несуществующей для целого мира девочки. Но по-своему, только так, чтобы никто к нему не мог привязаться, потому что однажды его уничтожила чья-то привязанность. Наверное, сестры Цитры. Хотя какая она ему сестра? Искренняя любовь к ней заставила ненавидеть себя и весь свет, разрушать, уничтожать, потому что нет страшнее тяги к разрушению, чем та, что растет из отвращения к самому себе.
Салли осмелилась подать голос, упрямо стараясь размеренно дышать и не утопать в задушенном писке мыши с перебитым хребтом:
— Ваас… А я… Я сотни раз ждала твоего возвращения. Ждала, потому что боялась, что тебя могут однажды убить, что однажды ты не вернешься. И я останусь одна среди… Среди них…
Ваас заинтересованно обернулся, сощурившись, точно ему польстили такие слова, молодецки осклабился:
— Руки коротки меня убить, — но затем он вновь нахмурился, сметая резко все миски со стола, опрокидывая какой-то ящик, точно желая разнести этот треклятый штаб, вырваться из него из своего тела, из этой мерзкой земной оболочки. — И на*** ты ждешь? Думаешь, это что-то изменит? Твое ожидание. Твой страх, — он словно задыхался, но затем вновь выглядел вроде спокойным, разумным циником, пренебрежительно бросая: — И да — я приказал захлопнуться. Напомнить, что это значит, а, ***, что это значит? Это значит, ты закрываешь свой ***ый рот и не смеешь даже мычать. Непонятно?
— П-понятно, — задрожала хуже осинового листа девушка.
— Нет! — Ваас втянул губы в недовольной гримасе, а вместо лица предстала до тошноты гадкая морда змеи, он совершенно спокойно вещал: — Тебе ни*** не понятно! Ты слишком много себе стала позволять, сестрица!
С этими словами он выгреб Салли из угла, пинками и тычками погнав к двери. Она, спотыкаясь, ничего не понимая, повиновалась, катаясь практически кубарем.
Яркий свет прожектора ослеплял, к аванпосту из джунглей уже стекались сумерки, и на вой диких собак два волкодава отзывались ненавистным лаем. Салли слабо осознавала, где она и что с ней происходит, все застил ужас: она страшилась предположить, до чего мог додуматься главарь, что сулило неповиновение.
Вслед за ним из кузова выпрыгнули, глухо рыча, две здоровенные твари на четырех мускулистых лапах. Собаками этих существ язык не поворачивался назвать, они тут же подняли лай, но главарь решительно шикнул на них, отдавая команду. И два ужасных темно-каштановых монстра с челюстями аллигаторов покорно улеглись на песок, подобострастно поскуливая. Ваас стоял между ними, словно вожак стаи волков. Но если бы волков! И вся его стая — цепные взбешенные псы.
— Ваас… Это зачем? — с опаской указывая пальцем на собак, поинтересовался Чен, нерешительно сминая в руках кепку.
— Охрана, ***, тупицы, зачем еще? Ракьят снова зашевелились, — небрежно бросил главарь, повторяя приказ собакам, которые предприняли попытку снова подняться и зарычать на незнакомых. От зверей так и исходила ненависть ко всему живому, главное, что они наверняка уже убивали людей. Даже на звере убийство оставляет отпечаток.
— Я собак с зоны не переношу, — пробормотал Кость, отходя бочком от волкодавов, которые, кажется, были скрещены с представителями бойцовский пород.
«Ну вот, теперь буду бояться даже по аванпосту ходить», — с содроганием подумала Салли, уходя поближе к сарайчику Бена. Ох, как одиноко делалось без Норы и доктора. Они умели не бояться. Особенно Нора. Хотя, может, женщина не до конца понимала реальность всех подстерегавших опасностей.
К собакам без боязни подошел чуть позже только Хал, за что был покусан. Ему еще повезло, что только прокусили кисть, а не руку целиком с костями оттяпали. Мужчина отчаянно выругался, требуя аптечку. Вскоре после пары ударов со стороны Вааса, собаки вняли, что теперь их новый хозяин — это высоченный чернокожий пират. Вааса все слушались беспрекословно, могли в душе ненавидеть, потому что преданно любить оказывалось не за что, но пойти против него означало умереть. Это понимали даже животные, которые по набору команд и обязанностей мало чем отличались от рядовой охраны аванпоста. Разве только автоматов им не полагалось.
Разобравшись с собаками, Ваас смыл дорожную пыль с лица, еще более довольно стряхивая капли, разбрасывая вокруг себя искрящиеся брызги. Обреталось в каждом его движении что-то неуловимо грациозное, твердое, демонстрирующее его силу. Правда, иногда, во время ломок, он практически метался из стороны в сторону, руки и ноги требовали какого-то нереального танца, пальцы нервно гнулись, указывая в никуда. Но не в тот день.
За всеми его перемещениями по аванпосту Салли следила почти с восхищением. Да, раньше не водилось в ее окружении тихих неудачников, жалких алкашей, которые с рождения не пытались хоть что-то изменить. А она хотела бы, вот книги пыталась читать, хоть доросла только до сказок, она отчаянно хотела вырваться оттуда, из этой серости, требовала изменения. И вот получила… Но Ваас… Он ныне не вызывал никакого отвращения. Или же девушка настолько поверила в свои иллюзии самоутешения, которые твердили, что именно сегодня он не настроен на пытки. Она не сомневалась, что если останется до следующего утра, то скорее всего снова «уединится» с ней. Но на этот раз девушка не боялась и этого, а даже, напротив, ждала — в кои-то веки ничего не болело, ничто не мучило, никто не мешал. И был он. Главарь, от харизмы которого даже волкодавы покорно падали ниц. Салли улыбалась, от нетерпения скребя по доскам штаба, рискуя посадить на пальцы занозы.
Между тем вечерело, солнце плавилось за краем моря. Из лагуны вид открывался только на юг, так что закат покрывал лучами в основном шпили деревьев, которые высились зелеными небоскребами, хотя по своей выдержанной красоте завитков, форм и украшений напоминали больше стройные готические соборы.
Салли все ожидала, когда главарь обратит на нее внимание, надеясь, что он не уедет, ведь она его ждала, да, именно такого, в хорошем настроении, заразительно улыбавшегося. Редкость в последнее время. Но Ваас был все занят разбором дальнейшей стратегией обороны «Верфей Келла» в случае нападения ракьят. Кажется, он объяснял, что делать с собаками, когда и на кого их выпускать. Может, из-за тупости пиратов, может, из-за стихийного стечения мыслей в его голове и обстоятельств, но к Салли главарь пришел уже вовсе без улыбки, злой, глядевший исподлобья, отчего его точеный крупный нос напоминал клюв хищной птицы.
В штабе мерцала дрянная лампочка, вокруг нее клубились мелкие тусклые бабочки и мошкара. У них еще обретались крылья, но жар опалял их, и обугленные насекомые падали на пол, прямо на те доски с щелями, из-под которых порой выползали пауки и змеи. А лампочка гудела дальше, нестройно вторя генератору на улице, отражаясь мутными бликами в боках алюминиевых мисок. На металлической пряжке пояса главаря тоже играли искаженные, едва различимые блики. И они же отражались в мутной поверхности лезвия… скальпеля. Кажется, Ваас забрал у Бена, но об этом Салли могла только догадываться, как и о намерениях главаря.
Жертва задрожала, вдоль позвоночника проходили волны холода, ноги подкашивались, ладони леденели. Зарезать решил? Или что-то отрубить? Вскрыть? Выпотрошить и медленно ковыряться во внутренностях? От обилия версий кружилась голова, главное, что варианты один другого хуже в сознании пронеслись. Умирать не хотелось. Не сегодня! А она ведь так его ждала, так волновалась за него, но у него были свои правила игры.
Ваас схватил Салли за руку, ненормально ухмыляясь, переводя взгляд со скальпеля на перепуганное лицо девушки. Намеренно медленно он поднес лезвие, с интересом натуралиста-исследователя провел вдоль кожи, лишь слегка надавливая, практически не прилагая усилий. Вокруг продолговатой поперечной полосы выступила кровь, Салли дрожала, отчего ощущения слишком обострялись. Ваас изучающее склонил голову набок, нервно дернув плечами, будто отогнав наваждение, входя в раж. Он слегка ухмылялся, с губ его срывалось то ли беззвучные смешки, то ли отрывистое нервное дыхание, когда лезвие во второй раз прочертило полосу на руке Салли, уже более глубокую, взрезавшую ровными бороздами плоть.
Девушка забывала дышать от ужаса, каждое прикосновение ножа оказывалось больнее, чем казалось на вид. Может быть, Ваас намеренно делал больно, то приподнимая кожу и копаясь под ней лезвием, то проводя не ровную полосу, а зигзаг с кривыми краями. Кровь текла крупными вязкими каплями, скатываясь до локтей. Главарь мертвой хваткой вцепился в запястья и торопливо бездумно наносил порез за порезом. Он не трогал той стороны рук, где находились вены, только внешнюю. Он внимательно рассматривал то результат своих издевательств, то животный ужас, застывший в остекленевших расширенных глазах Салли.
Она хотела заорать: «А-а-а! Люди! Спасите! Убивают!» — но потом вспоминала, что окружающим совершенно наплевать на нее, как и там, в месте, которое кто-то по ошибке величал ее домом. И отчаяние повергало в апатию: единственный человек, для которого она хоть как-то существовала, ныне снова истязал ее без видимых причин. Наверное, снова чем-то оказался недоволен, или, может, в его расщепленном рассудке зародилась уже давно такая бредовая мысль. Но скальпель проводил и проводил резким движением короткие глубокие полосы, сначала на одной руке до локтя, а потом и на второй. Кровь стекала на доски. Да! Пусть сбегаются все змеи, крысы и мухи! Ведь нет хуже кровопийцы, чем человек!
Он пришел и исполосовал ее скальпелем, а она в тот день ждала его, долго думала, осмысляла. Она боялась за него, поганого, но почему-то именно в тот день он решил пытать ее.
Проклятая лампочка назойливо мерцала, перед глазами плясали черные блики. Салли испытала отвращение к себе за свое ожидание, ее накрыла волна ненависти, точно штормовой шквал, сдирающий мягкий песок с пляжа, выносящий острые камни и обломки крушений.
Бежать! Но куда? Куда угодно, но бежать от этого монстра!
Непривычный порыв сопротивления и ненависти вдруг захватил Салли, наверное, «черный фрегат» почуял страдания безобидной дурочки, что жила над ним в лабиринте сознания.
Девушка внезапно отпрянула, вырвавшись из цепкой хватки главаря, дернулась, извернувшись точно змея, пронзительно зарычав. Броситься бы ей к двери, а потом прямо в джунгли и… И куда? Вероятно, этот проклятый вопрос, это секундное сомнение в своих силах помешали выбрать верное направление, отчего девочка забилась в угол лисом, которому перекрыли оба лаза из норы. Она ударилась спиной о стену, заскребя по ней, понимая, что путей к отступлению нет и быть не может, как обычно, поэтому она отчаянно заревела, выгибаясь, точно в конвульсиях:
— Почему?! Почему именно сегодня?!
— А тебе еще, ***, график пыток составлять? — смеялся Ваас, подходя, опуская нож. Очевидно, он был удивлен поведению своей «личной вещи», интересовался, что еще от нее теперь ожидать, исследовал и рассматривал, точно агонизирующего колорадского жука в банке с соляным раствором.
Она все больше вжималась в стену, словно надеясь укрыться в тени, давясь от слез и страха, заламывая руки, пачкая алыми пятнами одежду и лицо, вырывая клоки волос из своего нелепого опущенного вниз хохолка:
— Нет… Просто… Просто я ждала тебя!
Ваас театрально приподнял брови, раскидывая руки, разрастаясь черной тучей, глумясь:
— Ну вот он я, чего тебе еще, а, Салиман?
— Не… — голос ее срывался на сиплый шепот, она давилась кашлем, прижимаясь грудью к стене, вздрагивая в истерике. — Не так ждала… Я была рада, что ты пришел, я хотела… Я… Это… Это как в детстве… «Папа, папа!» Я к нему бежала, когда он приходил, радовалась, — Салли внезапно пронзительно пристально поглядела на Вааса, кривя рот диким оскалом. — А он по пьяни как швырнет о стену… «Папа»… Будь он проклят!
Она опустилась на корточки, сжалась в клубок, обхватывая голову, то зажимая уши, то прижимая к лицу окровавленные руки. Очевидно, для нее большим шоком оказался не факт пыток, а сломленное, изуродованное ожидание, словно Ваас желал сделать все, чтобы его ненавидели и только ненавидели, чтобы ни одна живая душа не могла пожелать ему удачи, чтобы его никто и нигде не ждал. Ведь некуда лететь…
Ваас поморщился:
— ***, ну ты и визжишь, ведьма! — но потом снова поднял жертву за запястье, придвигаясь к ней вплотную. — Да, Салиман, семья — это ***во. Это только в фильмах все счастливы, — он отшвырнул девушку обратно к стене, недовольно развернувшись. — Видишь, тебе и доказывать не надо.
— Но ты… Ты ведь другой, — глотая слезы, все еще преданно смотрела на мучителя Салли. — Отец самоутверждался за мой счет, потому что больше ничего не мог, он был жалким… А ты нет… Тогда… Тогда зачем? — вновь она срывалась на истошный бессильный крик. — За что?
— Захлопнись, мне надоело слушать этот бред, — шикнул на нее Ваас угрожающе, точно на тех двоих волкодавов.
— Молчу, — пискнула она. «Черный фрегат» молчал, будто тоже понимал, что нет смысла в этой борьбе. И оставалось совершенно беспомощное создание, которое, однако, натолкнуло Вааса на собственные обычные размышления. Главарь недовольно и почти с отвращением отбросил орудие пытки, будто сам понимал, насколько это все бессмысленно, насколько бесталанно служит его извечной тяге к разрушению, уничтожению. Он тяжело вздыхал, точно ему мешал какой-то камень на сердце. Пират бродил по штабу, как зверь по клетке, изнуренно и озлобленно расправляя плечи, будто, находясь без движения, он застывал, каменел. Мрачно он продолжал, посматривая на безмолвно давящуюся плачем девушку:
— Запомни, Салиман, ты в этом мире один и всем по***, что с тобой. Да, они могут делать вид, играть в свое ***ое благородство, — он навис над Салли, цедя сквозь зубы, размахивая руками, что-то показывая, точно отметая кого-то. — Но стоит только задеть их интересы, стоит только немного припугнуть или предложить выгодную сделку — они поджимают хвост, как ***ые шавки, и бегут прочь, не оглядываясь на тех, кто им был дорог. Я видел это сотни раз. Сотни ***ых раз! — восклицал он, переходя на глухое торопливое бормотание. — Так на*** вообще лгать? На*** говорить, что ты готов на все ради кого-то, ради наших «любимых», ради брата или… Сестры… — от этого слова Ваас практически подскочил на месте, рыча оглушительно. — Чтобы однажды предать всех на***?! А, Салиман, не знаешь? Че ревешь? Это жизнь! — но он отчаянно заставлял себя успокоиться. — Просто гр***ое слово, сестрица, которое придумали для описания этой х***ты вокруг.
Салли сидела в углу, сложив кровоточащие руки. Больно. Вот только главарю не лучше. Он тоже кого-то ждал, наверное. Вот так же возвращался к своей сестре в племя, чтобы однажды… Однажды что-то случилось, что-то, отчего он сбежал, сжег мосты, да и себя… Но это его не оправдывало!
Однако Салли не просила оправдания, ей было достаточно осознания, что они в чем-то одинаковые, а это уже не так мучительно. И то, что от ее короткого рассказа он снова начал говорить о своем, означало, что он отзывался на горе несуществующей для целого мира девочки. Но по-своему, только так, чтобы никто к нему не мог привязаться, потому что однажды его уничтожила чья-то привязанность. Наверное, сестры Цитры. Хотя какая она ему сестра? Искренняя любовь к ней заставила ненавидеть себя и весь свет, разрушать, уничтожать, потому что нет страшнее тяги к разрушению, чем та, что растет из отвращения к самому себе.
Салли осмелилась подать голос, упрямо стараясь размеренно дышать и не утопать в задушенном писке мыши с перебитым хребтом:
— Ваас… А я… Я сотни раз ждала твоего возвращения. Ждала, потому что боялась, что тебя могут однажды убить, что однажды ты не вернешься. И я останусь одна среди… Среди них…
Ваас заинтересованно обернулся, сощурившись, точно ему польстили такие слова, молодецки осклабился:
— Руки коротки меня убить, — но затем он вновь нахмурился, сметая резко все миски со стола, опрокидывая какой-то ящик, точно желая разнести этот треклятый штаб, вырваться из него из своего тела, из этой мерзкой земной оболочки. — И на*** ты ждешь? Думаешь, это что-то изменит? Твое ожидание. Твой страх, — он словно задыхался, но затем вновь выглядел вроде спокойным, разумным циником, пренебрежительно бросая: — И да — я приказал захлопнуться. Напомнить, что это значит, а, ***, что это значит? Это значит, ты закрываешь свой ***ый рот и не смеешь даже мычать. Непонятно?
— П-понятно, — задрожала хуже осинового листа девушка.
— Нет! — Ваас втянул губы в недовольной гримасе, а вместо лица предстала до тошноты гадкая морда змеи, он совершенно спокойно вещал: — Тебе ни*** не понятно! Ты слишком много себе стала позволять, сестрица!
С этими словами он выгреб Салли из угла, пинками и тычками погнав к двери. Она, спотыкаясь, ничего не понимая, повиновалась, катаясь практически кубарем.
Яркий свет прожектора ослеплял, к аванпосту из джунглей уже стекались сумерки, и на вой диких собак два волкодава отзывались ненавистным лаем. Салли слабо осознавала, где она и что с ней происходит, все застил ужас: она страшилась предположить, до чего мог додуматься главарь, что сулило неповиновение.
