Так, в течении двух рабочих месяцев девочка потеряла несколько пальцев, но её новые, механические, ни сколько её не смущали. А её прекрасные, как небо голубые глаза, казалось нравились коллегам больше тех, зелёных, родных, которые утратили зрение, из за газовой протечки, когда Элизабет отчаянно пыталась залатать трубку из пластика и резины, ведущую от газовой трубы к плите. Комбайн, предназначенный для измельчения мяса в фарш, чуть было ни оставил её без работы. Как заявил шеф — это немыслимо, чтобы в котлетах клиентам когда-либо ранее попадалось человеческое мясо, и хотя подобные инциденты сдерживали в строжайшем секрете, ситуация в глазах начальства была весьма неприятной, но с другой стороны, так было куда проще, без угрызения совести снова понизить и без того бедную во всех смыслах этого слова Элизабет. Циркулярная пила, которой заменили привычные топоры мясников, за несколько месяцев оставили Элизабет сперва без пальцев, а после, когда страх перед болью, от голода и безысходности стал преобладать над инстинктом самосохранения, Элизабет лишилась обеих рук. Но её новые, металлические протезы, нравились ей, и коллегам-роботам, казалось, будто бы даже больше. А настоящие руки, ровно как и глаза Элизабет, были отправлены на утилизацию. Оттого её ещё сильнее ненавидели люди. Ненавидели, потому что боялись. А боялись, потому что так уж заведено в человеческой природе. Одну Элизабет никоем образом не беспокоил эффект зловещей долины. Её должны были давным-давно уволить за такую неосторожность, и несоблюдение техники безопасности, но обладая опытом механика, Элизабет всякий раз ловко взворачивала ситуацию в свою пользу, предварительно "испортив" своим вмешательством те или иные кухонные механизмы таким образом, что персонал по техническому обслуживанию и представить себе не мог никоих иных причин для случившегося, помимо неисправности механизмов. Прошёл год, а Элизабет всё ещё оставалась на своём рабочем месте, правда с некоторыми изменениями во внешности, которые были заметны невооруженным глазом. Тяжело было не замечать такое. Однако сулящий выговор, за увольнение девочки, предвещающий ещё большие финансовые потери, и беготню по судам — помогали начальству закрывать глаза на происходящее. Хотя, к тому времени как прежнюю Элизабет было уже не узнать, из за того, что почти все её части тела, остающиеся на виду в рабочем халате - были заменены на протезы, человеческое имя в визитке на окровавленной ткани внушала настоящий ужас. Но Элизабет это не беспокоило. Её волновали лишь две вещи, сменяющие друг друга неизменным циклом, подобно тому, как весна ежегодно сменяет зиму — голод, или же микро кредиты. Но иного способа к существованию бедняжка не смыслила. Так ей и приходилось волочить за собой груду металла, которые теперь были частью её тела, и постоянно выдумывать новые способы получить страховку. Страховые выплаты всё дорожали, и дорожали, но проблемы, как и мечты Элизабет оставались неизменными. А мечтала она о том, как бы ей заменили весь желудок, и может быть так она могла бы навсегда избавиться от вечного чувства голода. Даже когда всю её голову постепенно заменили на протезы, чувство голода её всё же одолевало. Ведь за металлической "плотью" скрывался человеческий желудок, и доброе сердце, слишком доброе, для того, чтобы обманывать людей на вокзалах, и в переходах, стоя с табличкой "подайте на пропитание". Когда то давно ей полагалась бы группа инвалидности, и выплаты по ней, но с тех пор, как медицина шагнула далеко вперед, эти выплаты отменили. Инвалидов просто на просто не осталось. Незрячие получали глаза, безрукие - руки, почти всё тогда уже было возможным, одни лишь безмозглые не получали мозги, и бессердечные — сердца. К слову о нём, из за постоянных болезней, инфекций, и голода, а точнее из-за сильного дефицита питательных веществ, в том числе и для сердечной мышцы, его тоже со временем пришлось заменить. Так спустя ещё несколько лет девочка уже совсем не была похожа на девочку, она стала отличаться от окружающих её роботов разве что строением "тела". Глядя на неё впервые любой человек говорил что "это" - не может быть человеком, люди смеялись над легендой о человеческой душе в металлическом корпусе ровно до тех пор, пока Элизабет не заговорит своим человеческим, тонким голоском, отвечая на глупые вопросы зевак. Это очень сильно раздражало начальство, слухи об Элизабет пугали, и отталкивали клиентов, но за место увольнения, при всеобщей амортизации ей стали заменять новые внутренние механизмы на старые, изношенные, до тех пор, пока всю "девочку" однажды не "парализовало" чем-то вроде ржавого налёта, прямо за рабочим комбайном, и её корпус, затянутый в огромную, по человеческим меркам мясорубку — не разлетелся по швам. Несколько роботов пытались её спасти, но им не хватило ловкости и скорости. Всё произошло слишком быстро. Лишь кровь на полу выдавала что некогда погибшая была человеком. Её к слову тут же протёрли, вместе с записью с камеры видеонаблюдения, а тело Элизабет подлежало утилизации, если всё ещё можно было назвать это телом...
Купи любовь
Том Фергюсон был обычным мужчиной средних лет, коротающим обычную жизнь Вашингтонского мегаполиса. Обычную улочку освещало палящим солнцем, когда Том подстригал кусты в своём скромном дворике, поневоле, словно росу, оставляя капли пота на листьях куста. Но выходные подходили к концу, и до понедельника нужно было закончить дела по дому, потому Том как мог активно шевелил ножницами. Жара была просто невыносимой. Вокруг ничего не радовало, кроме едва уловимого запаха шарлотки, доносящегося из духовки. Это его любимая жена, миссис Фергюсон, пекла шарлотку. Тёща на днях заезжала погостить, и привезла из деревни целую корзину натуральных, спелых яблок. Так что от невыносимых плюс сорок градусов по Цельсию была хоть какая-то польза. Хотя в большинстве своём духота царящая в раскалённом воздухе только мешала нормальной жизни, стоило только пересечь порог. В помещении кое-как спасали кондиционеры. Или не спасали...
Впрочем больше чем жара, и нестриженные газоны, мистера Фергюсона раздражало только одно — мистер Ватсон. Ватсон был соседом Фергюсона столько, сколько он себя помнил, но сдружиться им так и не удалось. В юные годы они даже посещали одну секцию бокса, и даже пересекались на спаррингах, где с явным преимуществом всегда побеждал мистер Фергюсон. Впрочем никого из них ни то, ни другое казалось бы давно уж не волновало. Однако Ватсон был невыносимо болтливым, и душным как атмосфера Соединённых штатов этим знойным летом. Он лежал под зонтом в солнечных очках на надувном матрасе в своём дворе около бассейна, и довольно попивал холодный апельсиновый сок через соломинку, наслаждаясь каждым глотком, пока стакан не стал издавать характерный звук, по которому было ясно что сок в его стакане закончился.
— Эй, Сири! Тащи сюда свою стальную задницу, и захвати мне ещё холодненького! И по-живе-е!!!
— Уже иду, дорогой! — ответил вполне обычный, человеческий, женский голос. Это было просто волшебно, она говорила голосом некой артистки лет двадцати, этот голос вызывал ассоциации с коротким мгновением беззаботной юности, однако разработчики OpenAI утверждали, что их продукт чуть ли не вечен. Вечная юность... Какая же это утопия, подумал про себя мистер Фергюсон, не отрывая ножниц от кустов вдоль низкого деревянного забора. Он стал активнее подрезать тонкие веточки, чтобы поскорее войти обратно в дом, и в этот момент за его спиной раздался голос, так громко, что он аж вздрогнул : — Фергюсон!! Дорогой сосед! Всё возишься со своей устаревшей моделью? Скачай на неё обновление программного обеспечения, у этой, чую по запаху, пирог подгорел, ха-ха-ха, раздался иронический смех.
— Очень смешно, Ватсон. Это Джим Джефрис тебя научил? Моя хотя бы из настоящей плоти, и с душой, ответил Том.
— Душа.. Тьфу! Тоже мне, заладил, душа! Помнишь как двадцать лет назад она ушла от меня к тебе? Ты правда считаешь что у неё есть душа? — рассерженно пробормотал мистер Ватсон. Мистер Фергюсон промолчал. Он знал, что Ватсон скорее всего как обычно подлил спирт в свой сок, чтобы соседи и проходящие зеваки не осуждали его алкоголизма с самого обеда, сам надышался этиловых паров, и теперь отравляет воздух другим.
Том Фергюсон демонстративно отвернулся, и старался не обращать внимания на выпившего соседа, время от времени он поглядывал в окно, в ожидании что жена заботливо позовёт его к обеду, и тем самым у него появится повод убраться долой с глаз душного Ватсона. Но сосед не унимался : — Моя жена, хоть и не из человеческой плоти, а обед, и завтрак мне давным-давно приготовила, а твоя уже целых два часа рожает один пирог. Вот твоя кожаная жена сегодня успела убраться? Моя с утра за сорок минут сделала влажную уборку в четырёх комнатах, подмела двор, сарай, и полила цветы! Твоя жена на такое способна? Ах, нет же! Она ведь кожанная!!! — Смеясь пробормотал неугомонный Ватсон. Фергюсон не хотел ссоры с соседом, потому реагировал спокойно : кожанная, или механическая, главное что любимая, не так ли? — Прокомментировал Фергюсон в ответ на критику Ватсона, в надежде что он наконец-таки отвяжется от него со своим роботом-домохозяйкой. Господи-боже, кто их только придумал, какая ж пошлость, размышлял про себя Фергюсон. Знал он этих "жён". Груды металла и силикона, оснащённые искусственным интеллектом, эдакая "искусственная любовь".
— Искусственный интеллект... Искусственная любовь...
— Сам ты искусственный, недовольно проворчал Ватсон. Фергюсон снова вздрогнул от неожиданности. Он сам не заметил как произнёс это вслух.
— Да ладно тебе, не обижайся, сказал Фергюсон. Чтобы как то сгладить ситуацию, его голова породила идею, неожиданную для него самого. Она будто с неба свалилась ему на голову : Ватсон, дружище, мы с тобой знакомы десятки лет, давай прекратим эти ссоры на пустом месте, да как в старые добрые времена, заходи ко мне в гости, пирога поешь, и жену свою тоже зови, что это мы как кошка с собакой, закончил свою мысль мистер Фергюсон, и снова напрягся, в надежде что в ответ не последует вопроса по поводу того, кто это из них собака... Иначе этот спор мог бы продлиться вечность.
— Хм, я принимаю твоё приглашение, на удивление ответил Ватсон, и удалился, лишь бросив в сторону Фергюсона столь же холодное, краткое : "до вечера!". Под вечер соседи и вправду собрались за одним столом, супружескими парами, как полагается. Мисс Фергюсон налила чаю, нарезала пирог, распределила по равным кусочкам в три фарфоровые тарелки. Ватсон быстро поел, и к неприятному удивлению гостеприимного соседа, снова завёл свою шарманку про то, какой же, ни смотря ни на что - Фергюсон всё так и Иуда, и как непостоянна его жена. А вот его жена — вот это женщина! Пароль не введёшь - не разденешь. Том напрягся, но кое как сдержал гневные порывы, и выдержав паузу, и подмигивая жене, сказал гостю : — Знаешь, а вдруг ты прав? Я предлагаю тебе дружеский спор.
— Какой такой спор? - Удивился Ватсон.
— Раз уж мы заговорили о верности, продолжал Фергюсон, можешь попытаться обнажить мою жену у меня на глазах, но сперва я проделаю с твоей тоже самое.
— Принято! Радостно воскликнул Ватсон, будучи уверенным в пароле, который запрашивает система программного обеспечения, на коем работала его "женщина". Фергюсон достал из шкафа вилку, подошёл к роботизированной кукле, слегка одёрнул вилкой лифчик на силиконовой груди, ввёл на появившемся дисплее на лбу механической мадемуазель код : open01I01, отвернулся глядя сперва на свою жену, затем на гостя, и без проблем спустил с плеч робота лямки платья. Платье опало вниз, обнажив спортивную женскую фигуру, сотканную из киберсиликоновых тканей, и мистер Фергюсон глядя на Ватсона молча развёл руками. Ватсон резко подошёл к миссис Фергюсон, и попытался потянуть к ней руки, но женщина тут же отвесила ему пощёчину, и спряталась за спиной мужа : — Ну, дружище, сие соревнование ты не вывез, теперь посмотрим как ты боксёрское вывезешь...
С этого вечера соседи больше никогда не общались.
Электронное кладбище
В конце двадцать первого века люди на земле стали всё чаще прибегать к кремации, в плане захоронения усопших. Власти сочли что так будет куда более практично. В принципе этого было не избежать, в особенности после ужасов великой третьей мировой, в которой запад столкнулся с востоком. К слову эта война за год так ни к чему и не привела, лишь только погубила чуть более миллиарда жизней. И погубила бы куда больше, если бы народы не восстали против своих же правительств. Чрез мольбы, бунты, и смерти за несколько месяцев им всё же удалось добиться того, чтобы война официально прекратилась. Кажется во время этих бунтов погибло не меньше людей, чем в самой войне. Но это было просто немыслимо, отправлять своих сыновей, мужей, отцов и дедов на такое сражение. Его то и сражением нельзя было толком назвать. Кое как ещё повезло лётчикам и танкистам. Они умирали не сразу. Только под действием смертельной радиации, пронизывающей всё тело. И ещё долго после этого, бронированные машины для убийства, на автопилоте всё гнули линии фронта с обеих сторон, порой неделями катая в своих кузовах медленно разлагающиеся трупы. При возвращении танков на технический осмотр механики падали в обморок, от трупного запаха, и вида окровавленных без прямых попаданий, кишащих червями трупов павших солдат. Некоторые куски плоти были варёными, однако уже давно холодными, а некоторые всё ещё сохраняли тепло, и в них то голодающие черви, которым удалось выжить на поле боя, под градом разрывных снарядов, устраивали своё пиршество, то и дело сводя с ума всех кто осмеивался открыть кабину поверженных в бою танков. Военкоры совместно с властями строго настрого запретили передавать тела родственникам. Хоронить таких солдат было опасно, в силу радиации, а так же для психического здоровья. Но когда государства решили оставлять на поле боя все трупы павших лежать в пыли и грязи, народные восстания подняли немыслимый бунт. Они бросали камни в стёкла зданий прокуратур, мэрий, парламентов, и поджигали всё что было способно гореть. Сливали соляру с уцелевших танков в окрестностях городов, и окружали здания государственных структур огненным пламенем со всех сторон. Некоторых госслужащих убивали. Но далеко не всех. Просто не успевали. ОМОН спешно реагировал, выезжая по адресам за считанные минуты, и расстреливал буквально каждого находящегося в радиусе ста метров от эпицентра бунта, долго не рассуждая о выборе цели, так что вместе с бунтующими гибли ни в чем неповинные люди, среди которых было немало стариков, неспешно переходящих дорогу, и детей, плачущих, потеряв из виду в толкучке своих родителей. Из окон осаждённых зданий на них нередко падали : столы, стулья, и летели пули, из рук попавших в безвыходную ситуацию заложников. По ступеням ручьём текла алая кровь, образовывая целые лужи, посреди груды мебельного хлама, и трупов : стариков, женщин, и детей. Для разгона митингов использовали бронированные автомобили оснащённые пулемётами, а полицейская пехота образовывала фалангу, как правило из тяжеловесов, держащихся десятком рук за лёгкие металлические трубки, с наконечниками в виде крутящихся дисков обрамлённых лезвием.
Купи любовь
Том Фергюсон был обычным мужчиной средних лет, коротающим обычную жизнь Вашингтонского мегаполиса. Обычную улочку освещало палящим солнцем, когда Том подстригал кусты в своём скромном дворике, поневоле, словно росу, оставляя капли пота на листьях куста. Но выходные подходили к концу, и до понедельника нужно было закончить дела по дому, потому Том как мог активно шевелил ножницами. Жара была просто невыносимой. Вокруг ничего не радовало, кроме едва уловимого запаха шарлотки, доносящегося из духовки. Это его любимая жена, миссис Фергюсон, пекла шарлотку. Тёща на днях заезжала погостить, и привезла из деревни целую корзину натуральных, спелых яблок. Так что от невыносимых плюс сорок градусов по Цельсию была хоть какая-то польза. Хотя в большинстве своём духота царящая в раскалённом воздухе только мешала нормальной жизни, стоило только пересечь порог. В помещении кое-как спасали кондиционеры. Или не спасали...
Впрочем больше чем жара, и нестриженные газоны, мистера Фергюсона раздражало только одно — мистер Ватсон. Ватсон был соседом Фергюсона столько, сколько он себя помнил, но сдружиться им так и не удалось. В юные годы они даже посещали одну секцию бокса, и даже пересекались на спаррингах, где с явным преимуществом всегда побеждал мистер Фергюсон. Впрочем никого из них ни то, ни другое казалось бы давно уж не волновало. Однако Ватсон был невыносимо болтливым, и душным как атмосфера Соединённых штатов этим знойным летом. Он лежал под зонтом в солнечных очках на надувном матрасе в своём дворе около бассейна, и довольно попивал холодный апельсиновый сок через соломинку, наслаждаясь каждым глотком, пока стакан не стал издавать характерный звук, по которому было ясно что сок в его стакане закончился.
— Эй, Сири! Тащи сюда свою стальную задницу, и захвати мне ещё холодненького! И по-живе-е!!!
— Уже иду, дорогой! — ответил вполне обычный, человеческий, женский голос. Это было просто волшебно, она говорила голосом некой артистки лет двадцати, этот голос вызывал ассоциации с коротким мгновением беззаботной юности, однако разработчики OpenAI утверждали, что их продукт чуть ли не вечен. Вечная юность... Какая же это утопия, подумал про себя мистер Фергюсон, не отрывая ножниц от кустов вдоль низкого деревянного забора. Он стал активнее подрезать тонкие веточки, чтобы поскорее войти обратно в дом, и в этот момент за его спиной раздался голос, так громко, что он аж вздрогнул : — Фергюсон!! Дорогой сосед! Всё возишься со своей устаревшей моделью? Скачай на неё обновление программного обеспечения, у этой, чую по запаху, пирог подгорел, ха-ха-ха, раздался иронический смех.
— Очень смешно, Ватсон. Это Джим Джефрис тебя научил? Моя хотя бы из настоящей плоти, и с душой, ответил Том.
— Душа.. Тьфу! Тоже мне, заладил, душа! Помнишь как двадцать лет назад она ушла от меня к тебе? Ты правда считаешь что у неё есть душа? — рассерженно пробормотал мистер Ватсон. Мистер Фергюсон промолчал. Он знал, что Ватсон скорее всего как обычно подлил спирт в свой сок, чтобы соседи и проходящие зеваки не осуждали его алкоголизма с самого обеда, сам надышался этиловых паров, и теперь отравляет воздух другим.
Том Фергюсон демонстративно отвернулся, и старался не обращать внимания на выпившего соседа, время от времени он поглядывал в окно, в ожидании что жена заботливо позовёт его к обеду, и тем самым у него появится повод убраться долой с глаз душного Ватсона. Но сосед не унимался : — Моя жена, хоть и не из человеческой плоти, а обед, и завтрак мне давным-давно приготовила, а твоя уже целых два часа рожает один пирог. Вот твоя кожаная жена сегодня успела убраться? Моя с утра за сорок минут сделала влажную уборку в четырёх комнатах, подмела двор, сарай, и полила цветы! Твоя жена на такое способна? Ах, нет же! Она ведь кожанная!!! — Смеясь пробормотал неугомонный Ватсон. Фергюсон не хотел ссоры с соседом, потому реагировал спокойно : кожанная, или механическая, главное что любимая, не так ли? — Прокомментировал Фергюсон в ответ на критику Ватсона, в надежде что он наконец-таки отвяжется от него со своим роботом-домохозяйкой. Господи-боже, кто их только придумал, какая ж пошлость, размышлял про себя Фергюсон. Знал он этих "жён". Груды металла и силикона, оснащённые искусственным интеллектом, эдакая "искусственная любовь".
— Искусственный интеллект... Искусственная любовь...
— Сам ты искусственный, недовольно проворчал Ватсон. Фергюсон снова вздрогнул от неожиданности. Он сам не заметил как произнёс это вслух.
— Да ладно тебе, не обижайся, сказал Фергюсон. Чтобы как то сгладить ситуацию, его голова породила идею, неожиданную для него самого. Она будто с неба свалилась ему на голову : Ватсон, дружище, мы с тобой знакомы десятки лет, давай прекратим эти ссоры на пустом месте, да как в старые добрые времена, заходи ко мне в гости, пирога поешь, и жену свою тоже зови, что это мы как кошка с собакой, закончил свою мысль мистер Фергюсон, и снова напрягся, в надежде что в ответ не последует вопроса по поводу того, кто это из них собака... Иначе этот спор мог бы продлиться вечность.
— Хм, я принимаю твоё приглашение, на удивление ответил Ватсон, и удалился, лишь бросив в сторону Фергюсона столь же холодное, краткое : "до вечера!". Под вечер соседи и вправду собрались за одним столом, супружескими парами, как полагается. Мисс Фергюсон налила чаю, нарезала пирог, распределила по равным кусочкам в три фарфоровые тарелки. Ватсон быстро поел, и к неприятному удивлению гостеприимного соседа, снова завёл свою шарманку про то, какой же, ни смотря ни на что - Фергюсон всё так и Иуда, и как непостоянна его жена. А вот его жена — вот это женщина! Пароль не введёшь - не разденешь. Том напрягся, но кое как сдержал гневные порывы, и выдержав паузу, и подмигивая жене, сказал гостю : — Знаешь, а вдруг ты прав? Я предлагаю тебе дружеский спор.
— Какой такой спор? - Удивился Ватсон.
— Раз уж мы заговорили о верности, продолжал Фергюсон, можешь попытаться обнажить мою жену у меня на глазах, но сперва я проделаю с твоей тоже самое.
— Принято! Радостно воскликнул Ватсон, будучи уверенным в пароле, который запрашивает система программного обеспечения, на коем работала его "женщина". Фергюсон достал из шкафа вилку, подошёл к роботизированной кукле, слегка одёрнул вилкой лифчик на силиконовой груди, ввёл на появившемся дисплее на лбу механической мадемуазель код : open01I01, отвернулся глядя сперва на свою жену, затем на гостя, и без проблем спустил с плеч робота лямки платья. Платье опало вниз, обнажив спортивную женскую фигуру, сотканную из киберсиликоновых тканей, и мистер Фергюсон глядя на Ватсона молча развёл руками. Ватсон резко подошёл к миссис Фергюсон, и попытался потянуть к ней руки, но женщина тут же отвесила ему пощёчину, и спряталась за спиной мужа : — Ну, дружище, сие соревнование ты не вывез, теперь посмотрим как ты боксёрское вывезешь...
С этого вечера соседи больше никогда не общались.
Электронное кладбище
В конце двадцать первого века люди на земле стали всё чаще прибегать к кремации, в плане захоронения усопших. Власти сочли что так будет куда более практично. В принципе этого было не избежать, в особенности после ужасов великой третьей мировой, в которой запад столкнулся с востоком. К слову эта война за год так ни к чему и не привела, лишь только погубила чуть более миллиарда жизней. И погубила бы куда больше, если бы народы не восстали против своих же правительств. Чрез мольбы, бунты, и смерти за несколько месяцев им всё же удалось добиться того, чтобы война официально прекратилась. Кажется во время этих бунтов погибло не меньше людей, чем в самой войне. Но это было просто немыслимо, отправлять своих сыновей, мужей, отцов и дедов на такое сражение. Его то и сражением нельзя было толком назвать. Кое как ещё повезло лётчикам и танкистам. Они умирали не сразу. Только под действием смертельной радиации, пронизывающей всё тело. И ещё долго после этого, бронированные машины для убийства, на автопилоте всё гнули линии фронта с обеих сторон, порой неделями катая в своих кузовах медленно разлагающиеся трупы. При возвращении танков на технический осмотр механики падали в обморок, от трупного запаха, и вида окровавленных без прямых попаданий, кишащих червями трупов павших солдат. Некоторые куски плоти были варёными, однако уже давно холодными, а некоторые всё ещё сохраняли тепло, и в них то голодающие черви, которым удалось выжить на поле боя, под градом разрывных снарядов, устраивали своё пиршество, то и дело сводя с ума всех кто осмеивался открыть кабину поверженных в бою танков. Военкоры совместно с властями строго настрого запретили передавать тела родственникам. Хоронить таких солдат было опасно, в силу радиации, а так же для психического здоровья. Но когда государства решили оставлять на поле боя все трупы павших лежать в пыли и грязи, народные восстания подняли немыслимый бунт. Они бросали камни в стёкла зданий прокуратур, мэрий, парламентов, и поджигали всё что было способно гореть. Сливали соляру с уцелевших танков в окрестностях городов, и окружали здания государственных структур огненным пламенем со всех сторон. Некоторых госслужащих убивали. Но далеко не всех. Просто не успевали. ОМОН спешно реагировал, выезжая по адресам за считанные минуты, и расстреливал буквально каждого находящегося в радиусе ста метров от эпицентра бунта, долго не рассуждая о выборе цели, так что вместе с бунтующими гибли ни в чем неповинные люди, среди которых было немало стариков, неспешно переходящих дорогу, и детей, плачущих, потеряв из виду в толкучке своих родителей. Из окон осаждённых зданий на них нередко падали : столы, стулья, и летели пули, из рук попавших в безвыходную ситуацию заложников. По ступеням ручьём текла алая кровь, образовывая целые лужи, посреди груды мебельного хлама, и трупов : стариков, женщин, и детей. Для разгона митингов использовали бронированные автомобили оснащённые пулемётами, а полицейская пехота образовывала фалангу, как правило из тяжеловесов, держащихся десятком рук за лёгкие металлические трубки, с наконечниками в виде крутящихся дисков обрамлённых лезвием.
