Радость, боль, наслаждение, стыд, отчаяние, надежда и... любовь – дно уходило всё глубже, всё труднее становилось сопротивляться сносившему к пропасти течению. А до противоположного берега ой как! далеко.
Школьные будни, курение в туалете, белый танец, двойка по любимой литературе, разговор с матерью. Выпускной вечер, поцелуи в тёмном классе, экзамены в институт, радость поступления и слёзы за отвальным столом в армию. Письма и забвение.
Вода доходит до груди, надо оттолкнуться и плыть, но умения и сил у Киры немного.
Учёба, учёба, учёба, свадебный марш... Недоуменные глаза матери
«Он будет жить у нас»
«М-да, надеюсь недолго»
«Дорогая тёща, Ваше дело – блины печь»
«Хамло... Ну-ну...»
Кира едва достаёт ногами дна, запрокидывает голову, жадно хватает воздух.
«Мама, мамочка, почему так больно и так долго? А-а-а!» – всё, она по воле волн стремительно несётся к гибели. Нет, не хочу, выплыву...
«Ты, как всегда права»
«Не всегда, поверь, не всегда... Сейчас главное – это Алёшу нам оставить».
Кира отчаянно барахталась, сначала неумело, затем увереннее гребла к желанному берегу. Вот он, совсем близко, но близка и пропасть.
Несколько лет в краткий миг пронеслись перед ней. И всё как-будто хорошо, а надёжной опоры под ногами нет, как нет дна у высокого берега. Проносится Кира мимо вертикальной стены, хватается пальцами за скользкие стены, но обрывается. Кира с ужасом смотрит на горбатый срез реки, дальше её нет, только туман над багровой пустотой.
Последний шанс – торчащий пучок пожухлой травы. Кира крепко ухватилась за него, тяжело перевела дух, но подняться наверх сил не осталось.
«Любовь по наследству не передаётся»
«Я плоть от плоти твоей. Я почти что ты...»
«...Просит твоей руки...»
«Алёша!!!»
Кира разжала пальцы...
Кажется, это конец. Слишком всё сложно. Устала. Ничего не хочу. Разве что попрощаться.
Вот отец. Говорит что-то, протягивает мне руку, а она проходит сквозь мою. Прощай!
Вот мама. Слышу слова: «Кира, не подведи нас!» Чувствую её ладонь в моей, но вытянуть она не может и бросить тоже. Прощай!
Сережа... Зачем? Не надо... «Кира, не подведи нас!» Горячая рука его не отпускает и тянет, тянет, тянет к себе...
Кира очнулась, чувствуя струйки воды на своём лице. Обрывки бреда растворялись в радостном понимании всего этого, не случившегося с ней, и надежде поскорее всё забыть. Радость была короткой, возрождённая память не щадила Киру, напоминая реальный кошмар. Всё ещё продолжается, ничего не кончилось. Где она? Глаза открыть страшно.
Постепенно возвращались звуки, в виде какого-то низкого гудения, бормотания, треска и шипения. Она различила слова двух людей: садоводство, потушат, сложно, спасибо, Желялетдин Садригалимович.
Потом Сергей, – «Да, это Сергей!» – сказал:
– Запомню...
– И я запомню, – подала слабый голос Кира.
Сергей быстро взглянул ей в лицо , увидел слёзы из под опущенных век. Он сам едва сдержался, потому что... потому что, неся на руках её, завёрнутую в одеяло, не был ни в чём уверен.
– Девочка, ты молодец... Перестань плакать...
– Как я могла сама... Алёша...
– А что, Алёша? Ну, что ты, Кира... Он сейчас небось чай пьёт, а ещё вернее, пожарным помогает... Ты думай о нём... Тебе лучше... о хорошем думать...
– Я буду... о нём… о маме... о тебе... И надо жить... просто хочу жить... просто.
« У стремнины стоять неразумно подчас,
Поскользнёшься – она унесёт.
Но я знаю, что кто-то мне руку подаст
С того берега...»
Кира снова впала в забытье.
Сергей наклонился вперёд, к старлею:
– Желялетдин Садригалимович, давай поднажмём.
– Не стоит, Сергей Анатольевич, приехали уже...
23
Часа через три, когда во дворике крохотной больнички уже немного развиднелось, на первом этаже, с жалобным визгом растянутой пружины и дребезгом закрашенных стёкол, распахнулась единственная дверь. Из неё, в наброшенном на плечи белом халате, выскочил Сергей и, оглядываясь назад, зачесал к своей машине. Дверь не успела закрыться, как вслед за ним во двор высунулась верхняя половина женской фигуры в тесном халатике аппетитного … салатного цвета и грозно прокричала:
– Под свою ответственность, слышите, под свою... И халат верните!
Сергей остановился на безопасном расстоянии, снял халат, показал его докторше и набросил его на низенький штакетник. Фигура, придерживая дверь, скрылась. Стало тихо.
Не спеша Сергей дошёл до скамейки, присел на струганные доски. Судя по объёму вырезанной на них информации, скамейка была весьма востребована. Надписи сообщали, например, о глубине нетрадиционных отношений (МИЛА + ДИНА = Л), или чью-то характеристику (ГИВИ – КОЗЁЛ), или о возможности расслабиться (ПОЗВОНИ! МОЙ ТЕЛЕФОН...). Администрация больницы, идя навстречу будущим писателям, периодически красила скамейку.
Но Сергею хотелось только подышать свежим утренним воздухом, выветрить из организма, из сознания, запах лекарств, хлорки, кухни... Запах смерти. Нет-нет, с Кирой всё было хорошо, если можно употребить слово «хорошо» про человека в реанимации. Она сейчас просто спала. Самое страшное, как сказал после операции усталый хирург, пойманный Сергеем за куревом в одиночестве на лестничной площадке, было позади. Обошлось. Мимо.
Что касаемо смерти, как варианта развития событий, то почему-то чаще с ней, чем с жизнью связываем мы наши больницы.
Однако, Сергея здесь тоже подлатали: насували уколов, намазали, перевязали. Сильней всего от горячих камней досталось... животу, а он в калейдоскопе событий и не чувствовал. Перебинтованный, словно революционный матрос, он не смог одеть студенческую куртку и поэтому, убегая из стационара от строгой докторши, решил спереть халат. Впрочем, пришлось вернуть дефицитную вещь.
А вот что делать с руками? Образ матроса дополнился боксёрскими печатками. Как попасть в машину, завести, ворочать рычагом, рулить наконец?
Где мытьём, где катаньем, но Сергей вышел из этой ситуации, причём, с готовым практическим советом для боксёров-фанатов: покупайте автомобили с автоматической коробкой. Сподручнее будет.
«Монте-Роза» встретила его вереницей пожарных машин. Первой спускалась красно-белая «Газель», недовольно крякнувшая на Сергея, благоразумно пропускавшего серьёзную спецтехнику, а за ней медленно, задевая и обламывая ветки придорожных деревьев, двигались два Камаза, обвешенные лестницами, пушками, шлангами. В окнах можно было разглядеть чумазые лица пожарных.
Нехорошее предчувствие, охватившее Сергея, стало превращаться в горькую реальность, когда во-вот должен был открыться знакомый вид на участок. Но, ни стоящих за времянкой построек, ни самой времянки, ни зимнего дома, ничего... не было. Издали виднелась лишь часть высокой печной трубы с оголовником, да у самой дороги полицейский УАЗик, что стоял рядом с обгоревшим каркасом какой-то машины. Позабыв обо всём и бросив всё, Сергей побежал по развороченной тяжёлой техникой дороге, где перепрыгивая, где спотыкаясь и оступаясь на щебне глубокой колеи. Ему не хватало дыхания, но остановился он только возле узнанных им останков кроссовера Александра Павловича, да и то, когда налетел на сержанта полиции.
– Стоять! Сюда нельзя! Кто Вы? – посыпались команды и вопросы.
– Я... это... владелец... этого...– Сергей стоял согнувшись, одним забинтованным кулаком держась за колющий бок, вторым показывая на свой участок. – Пустите!
– Разберёмся. Товарищ майор! – позвал сержант.
От немногочисленного коллектива незнакомых соседей, переминавшихся у кучи беспорядочно сваленных на дороге вещей, среди которых Сергей смог разглядеть раскладушку, ватники какие-то, пару стульев, микроволновку, кресло-качалку, отделился совершенно обычного вида худощавый человек. Узкополая чёрная шляпа, бежевый плащ с расходящейся шлицей и туго затянутым поясом, видавшие виды брюки из не убиваемого твида и не симметричный узел галстука на белом фоне воротничка рубашки делали его похожим на завсегдатая пельменной эпохи застоя. Только в руках он держал не дерматиновый портфель с блестящей металлической защелкой, а компактную рацию. Он приблизился, на ходу отдавая в эфир какую-то команду, стал с кислой миной, словно борясь с приступом гастрита, буравить добрыми глазками Сергея, а тому уже было пофиг, видя за спиной этого майора, бегущую к ним Наташу.
– Пустите меня... домой хочу.
– Я тоже... Документы Ваши, пожалуйста.
Сергей показал вниз:
– Права только... Там.
Наташа обежала майора, встала между ним и Сергеем, одно мгновение растерянно глядела на последнего, но тут же, обращаясь только к его глазам, спросила:
– Что???
– Всё хорошо, – буднично ответил Сергей, а Наташа подошла близко-близко, и боясь причинить ему боль, стала осторожно подушечками пальцев дотрагиваться и легонечко дуть на бинты. Только тогда Сергей смог проглотить комок в горле.
«Больницей пахнет... Спасибо, тебе...»
«Что ты, Наташа... Это хирургу спасибо, инспектору ДПС спасибо. А главное, девочка наша просто молодец...»
«А ты... ты...»
«Я ? Я пить хочу... немного».
Майор терпеливо ждал окончания сентиментальной сцены, но у сержанта громко зазвонил мобильник: «Я... скоро уже...» – ответил тот, и поглядывая на начальство, отошёл в сторону.
Наташа повернулась к майору, вся собранная, сдержанная и всё равно видно, что... счастливая:
– Это Сергей... Анатольевич. Я Вам говорила и внук рассказывал.
Когда его личность перестала вызывать открытые подозрения, майор, залезая на переднее сиденье УАЗика и обстукивая в воздухе подошвы форменных ботинок, сказал, обращаясь к стоявшим рядом Наташе и Сергею:
– Вам, Наталия Ивановна, нужно будет подъехать, – он убрал ноги, порылся в карманах, достал мятую визитку, исписанную шариковой ручкой, – вот по этому адресу... Формальности...Уточнить... Подписать... К тому же любопытно, что Вам этот придурок сказал.
– Не впутывайте меня. Вы и сами скоро всё узнаете, но по-моему, он ни при чём...
– Поживём-послушаем... А Вам, Сергей Анатольевич, необходимо прямо сейчас... переодеться... подлечиться и тоже... ко мне.
Дверь захлопнулась, машина тронулась, а из-за полуопущенного стекла донеслось:
– Снимаем оцепление. Сбор... у магазина. Что, сержант, лыбишься? Жена велела пельменей купить.
24
Наконец-то: пожарные и медики, оперативники и криминалисты, соседи и добрые соседи – все разъехались и разошлись, оставляя им тишину в короткой передышке после крутого виража в их судьбах. А на сколько крутого, Сергею предстояло ещё узнать.
– Наташа, что здесь произошло? Почему полиция?
–Я всё расскажу. В голове не укладывается...
Они сидели на скамье в небольшой садовой беседке. Беседка осталась единственным строением под крышей, которое пощадил пожар и которое не испортили практические методы его тушения. Находясь на отшибе, её обошли мощные брандспойты и пенные пушки, а огню и так было где разгуляться.
Что верно, то верно. От бани остались лишь столбы фундамента, два чёрных полувенца ещё лежали на них, цепляясь друг за друга, а чугунная печь, с котлом, кирпичами и камнями, валялась на боку в дренажной канаве. Хозблок и времянка, что из них что уже не разобрать, одинаково топорщились головешками брёвен, досок, искорёженным пластиком обшивки. Относительно хорошо сохранился металлический верстак, с привинченными к нему тисками, а вот от бензопилы осталась лишь цепь. Куда девался остальной инструмент было неизвестно. Кругом были разбросаны битая посуда, внутренности старой радиоаппаратуры, остатки линолеума, тысячи гнутых гвоздей, уцелевшие или повреждённые милые безделушки,– всё перемешано, затоптано, залито пеной.
И наконец, хозяйский дом. Место, где он стоял ещё вчера вечером, обозначалось прямоугольником ленточного фундамента, почерневшего и расколотого, заваленного обгоревшим брусом, фрагментами окон и остатками кровли. Провода, хрупкие, готовые рассыпаться в черную пыль, свисали отовсюду, сплетались в клубки и петли, уже ненужно соединяя расплавленные розетки, плафоны, выключатели. Сквозь этот хаос хорошо просматривались стены подвала со связками водопроводных труб и электрики, стеллажи с лопнувшими стеклянными банками, массивное основание печи. Сама она, закопчённая, но целёхонькая, была видна, наверное, всей округе.
Но Сергея, впервые после пожара смотревшего на участок, поразило – как общий признак произошедшей катастрофы, как потерю устоявшегося образа жизни, но и как упрямое желание продолжать жить – бетонное крыльцо, потерявшее всю свою деревянную красоту, уже не приводящее ни к какой двери, повисшее в воздухе, словно одинокий трап самолёта. А перед ним... перед ним всё ещё лежащий резиновый коврик.
Итак, было ранее утро, и Наташа с Сергеем, утомлённые перетаскиванием спасённого имущества с дороги на его участок, сидели в беседке, совсем рядом, укрываясь от свежего ветерка одним стареньким одеялом. Хотелось есть, ещё больше хотелось спать, но лечь втроём на кровать в кунге было проблематично и они... просто стеснялись Алёшки, а он, неугомонный, всё ещё бродил по пепелищу в поисках мало-мальски ценного и нужного и, найдя что-то, относил на новое место.
– Алёша, будь осторожнее, береги ноги... С чего же начать?.. Когда вы уехали, я долго не могла прийти в чувство: сидела прямо на земле и слушала рассказ Алёши, постоянно принимаясь его обнимать, целовать и, боясь отпустить от себя. Просто чудо... Просто чудо, – повторила Наташа, глядя на распоротые и скреплённые булавками рукава рубашки Сергея, и немного помолчав, продолжила:
– Я никак не могла понять одного: а где Александр? Ведь получалось, что он вышел из бани, вернее, из парной, до пожара. Куда он делся? Что делал? У нас беда, и он не мог быть в стороне... Так я думала, раздражённо, недобро, всё больше заводя себя. Как ни странно это пошло на пользу: жажда активного сопротивления, назло, наперекор, вселилась в меня. Во время, надо сказать... Прибежавшие соседи криками, жестами показывали на загоревшуюся крышу дома. Тушить её бесполезно – высоко, да и не чем. Вот и стали мы, как одержимые вытаскивать вещи. Суета, толкотня, неразбериха... Сначала брали то, что ценным казалось, а потом, когда заполыхал чердак, хватали всё, что попадалось под руку, бросали с крыльца на землю, выкидывали в окна...
Выяснилось, что никто не вызывал пожарных: соседи думали, что мы не дураки, я у меня телефона... сам знаешь.
Короче, когда приехала одна машина, уже и первый этаж, и крыльцо... Всех оттеснили в сторонку. Стою, смотрю, почему то с ковшиком в руках, как вода хлещет, дерево шипит и паром всё заволокло. И ощущение, что не мой дом горит, а кино крутится, и... весело как-то. Наверно, моё перевозбуждённое состояние другим заметно стало, потому как ко мне подошла медсестра (а я и не знала, что медики тоже приехали) и ловко так ваткой по руке махнула и сразу укольчик. Перед глазами всё поплыло: пена медленно вываливается из ведра со шлангом, пожарные по колено в ней ходят, навес крыльца подломился и оседает, близкое Алёшкино лицо...
Без сознания я была минут десять. Открываю глаза: лежу на твоей кровати, рядом Алёша, врач на табуретке и что-то пишет, на столе баул с лекарствами... Мне полегчало, а дому – нет. Сначала в небо взметнулось синее пламя и сразу всех оглушил резкий плотный звук – взорвался газовый баллон.
Школьные будни, курение в туалете, белый танец, двойка по любимой литературе, разговор с матерью. Выпускной вечер, поцелуи в тёмном классе, экзамены в институт, радость поступления и слёзы за отвальным столом в армию. Письма и забвение.
Вода доходит до груди, надо оттолкнуться и плыть, но умения и сил у Киры немного.
Учёба, учёба, учёба, свадебный марш... Недоуменные глаза матери
«Он будет жить у нас»
«М-да, надеюсь недолго»
«Дорогая тёща, Ваше дело – блины печь»
«Хамло... Ну-ну...»
Кира едва достаёт ногами дна, запрокидывает голову, жадно хватает воздух.
«Мама, мамочка, почему так больно и так долго? А-а-а!» – всё, она по воле волн стремительно несётся к гибели. Нет, не хочу, выплыву...
«Ты, как всегда права»
«Не всегда, поверь, не всегда... Сейчас главное – это Алёшу нам оставить».
Кира отчаянно барахталась, сначала неумело, затем увереннее гребла к желанному берегу. Вот он, совсем близко, но близка и пропасть.
Несколько лет в краткий миг пронеслись перед ней. И всё как-будто хорошо, а надёжной опоры под ногами нет, как нет дна у высокого берега. Проносится Кира мимо вертикальной стены, хватается пальцами за скользкие стены, но обрывается. Кира с ужасом смотрит на горбатый срез реки, дальше её нет, только туман над багровой пустотой.
Последний шанс – торчащий пучок пожухлой травы. Кира крепко ухватилась за него, тяжело перевела дух, но подняться наверх сил не осталось.
«Любовь по наследству не передаётся»
«Я плоть от плоти твоей. Я почти что ты...»
«...Просит твоей руки...»
«Алёша!!!»
Кира разжала пальцы...
Кажется, это конец. Слишком всё сложно. Устала. Ничего не хочу. Разве что попрощаться.
Вот отец. Говорит что-то, протягивает мне руку, а она проходит сквозь мою. Прощай!
Вот мама. Слышу слова: «Кира, не подведи нас!» Чувствую её ладонь в моей, но вытянуть она не может и бросить тоже. Прощай!
Сережа... Зачем? Не надо... «Кира, не подведи нас!» Горячая рука его не отпускает и тянет, тянет, тянет к себе...
Кира очнулась, чувствуя струйки воды на своём лице. Обрывки бреда растворялись в радостном понимании всего этого, не случившегося с ней, и надежде поскорее всё забыть. Радость была короткой, возрождённая память не щадила Киру, напоминая реальный кошмар. Всё ещё продолжается, ничего не кончилось. Где она? Глаза открыть страшно.
Постепенно возвращались звуки, в виде какого-то низкого гудения, бормотания, треска и шипения. Она различила слова двух людей: садоводство, потушат, сложно, спасибо, Желялетдин Садригалимович.
Потом Сергей, – «Да, это Сергей!» – сказал:
– Запомню...
– И я запомню, – подала слабый голос Кира.
Сергей быстро взглянул ей в лицо , увидел слёзы из под опущенных век. Он сам едва сдержался, потому что... потому что, неся на руках её, завёрнутую в одеяло, не был ни в чём уверен.
– Девочка, ты молодец... Перестань плакать...
– Как я могла сама... Алёша...
– А что, Алёша? Ну, что ты, Кира... Он сейчас небось чай пьёт, а ещё вернее, пожарным помогает... Ты думай о нём... Тебе лучше... о хорошем думать...
– Я буду... о нём… о маме... о тебе... И надо жить... просто хочу жить... просто.
« У стремнины стоять неразумно подчас,
Поскользнёшься – она унесёт.
Но я знаю, что кто-то мне руку подаст
С того берега...»
Кира снова впала в забытье.
Сергей наклонился вперёд, к старлею:
– Желялетдин Садригалимович, давай поднажмём.
– Не стоит, Сергей Анатольевич, приехали уже...
23
Часа через три, когда во дворике крохотной больнички уже немного развиднелось, на первом этаже, с жалобным визгом растянутой пружины и дребезгом закрашенных стёкол, распахнулась единственная дверь. Из неё, в наброшенном на плечи белом халате, выскочил Сергей и, оглядываясь назад, зачесал к своей машине. Дверь не успела закрыться, как вслед за ним во двор высунулась верхняя половина женской фигуры в тесном халатике аппетитного … салатного цвета и грозно прокричала:
– Под свою ответственность, слышите, под свою... И халат верните!
Сергей остановился на безопасном расстоянии, снял халат, показал его докторше и набросил его на низенький штакетник. Фигура, придерживая дверь, скрылась. Стало тихо.
Не спеша Сергей дошёл до скамейки, присел на струганные доски. Судя по объёму вырезанной на них информации, скамейка была весьма востребована. Надписи сообщали, например, о глубине нетрадиционных отношений (МИЛА + ДИНА = Л), или чью-то характеристику (ГИВИ – КОЗЁЛ), или о возможности расслабиться (ПОЗВОНИ! МОЙ ТЕЛЕФОН...). Администрация больницы, идя навстречу будущим писателям, периодически красила скамейку.
Но Сергею хотелось только подышать свежим утренним воздухом, выветрить из организма, из сознания, запах лекарств, хлорки, кухни... Запах смерти. Нет-нет, с Кирой всё было хорошо, если можно употребить слово «хорошо» про человека в реанимации. Она сейчас просто спала. Самое страшное, как сказал после операции усталый хирург, пойманный Сергеем за куревом в одиночестве на лестничной площадке, было позади. Обошлось. Мимо.
Что касаемо смерти, как варианта развития событий, то почему-то чаще с ней, чем с жизнью связываем мы наши больницы.
Однако, Сергея здесь тоже подлатали: насували уколов, намазали, перевязали. Сильней всего от горячих камней досталось... животу, а он в калейдоскопе событий и не чувствовал. Перебинтованный, словно революционный матрос, он не смог одеть студенческую куртку и поэтому, убегая из стационара от строгой докторши, решил спереть халат. Впрочем, пришлось вернуть дефицитную вещь.
А вот что делать с руками? Образ матроса дополнился боксёрскими печатками. Как попасть в машину, завести, ворочать рычагом, рулить наконец?
Где мытьём, где катаньем, но Сергей вышел из этой ситуации, причём, с готовым практическим советом для боксёров-фанатов: покупайте автомобили с автоматической коробкой. Сподручнее будет.
«Монте-Роза» встретила его вереницей пожарных машин. Первой спускалась красно-белая «Газель», недовольно крякнувшая на Сергея, благоразумно пропускавшего серьёзную спецтехнику, а за ней медленно, задевая и обламывая ветки придорожных деревьев, двигались два Камаза, обвешенные лестницами, пушками, шлангами. В окнах можно было разглядеть чумазые лица пожарных.
Нехорошее предчувствие, охватившее Сергея, стало превращаться в горькую реальность, когда во-вот должен был открыться знакомый вид на участок. Но, ни стоящих за времянкой построек, ни самой времянки, ни зимнего дома, ничего... не было. Издали виднелась лишь часть высокой печной трубы с оголовником, да у самой дороги полицейский УАЗик, что стоял рядом с обгоревшим каркасом какой-то машины. Позабыв обо всём и бросив всё, Сергей побежал по развороченной тяжёлой техникой дороге, где перепрыгивая, где спотыкаясь и оступаясь на щебне глубокой колеи. Ему не хватало дыхания, но остановился он только возле узнанных им останков кроссовера Александра Павловича, да и то, когда налетел на сержанта полиции.
– Стоять! Сюда нельзя! Кто Вы? – посыпались команды и вопросы.
– Я... это... владелец... этого...– Сергей стоял согнувшись, одним забинтованным кулаком держась за колющий бок, вторым показывая на свой участок. – Пустите!
– Разберёмся. Товарищ майор! – позвал сержант.
От немногочисленного коллектива незнакомых соседей, переминавшихся у кучи беспорядочно сваленных на дороге вещей, среди которых Сергей смог разглядеть раскладушку, ватники какие-то, пару стульев, микроволновку, кресло-качалку, отделился совершенно обычного вида худощавый человек. Узкополая чёрная шляпа, бежевый плащ с расходящейся шлицей и туго затянутым поясом, видавшие виды брюки из не убиваемого твида и не симметричный узел галстука на белом фоне воротничка рубашки делали его похожим на завсегдатая пельменной эпохи застоя. Только в руках он держал не дерматиновый портфель с блестящей металлической защелкой, а компактную рацию. Он приблизился, на ходу отдавая в эфир какую-то команду, стал с кислой миной, словно борясь с приступом гастрита, буравить добрыми глазками Сергея, а тому уже было пофиг, видя за спиной этого майора, бегущую к ним Наташу.
– Пустите меня... домой хочу.
– Я тоже... Документы Ваши, пожалуйста.
Сергей показал вниз:
– Права только... Там.
Наташа обежала майора, встала между ним и Сергеем, одно мгновение растерянно глядела на последнего, но тут же, обращаясь только к его глазам, спросила:
– Что???
– Всё хорошо, – буднично ответил Сергей, а Наташа подошла близко-близко, и боясь причинить ему боль, стала осторожно подушечками пальцев дотрагиваться и легонечко дуть на бинты. Только тогда Сергей смог проглотить комок в горле.
«Больницей пахнет... Спасибо, тебе...»
«Что ты, Наташа... Это хирургу спасибо, инспектору ДПС спасибо. А главное, девочка наша просто молодец...»
«А ты... ты...»
«Я ? Я пить хочу... немного».
Майор терпеливо ждал окончания сентиментальной сцены, но у сержанта громко зазвонил мобильник: «Я... скоро уже...» – ответил тот, и поглядывая на начальство, отошёл в сторону.
Наташа повернулась к майору, вся собранная, сдержанная и всё равно видно, что... счастливая:
– Это Сергей... Анатольевич. Я Вам говорила и внук рассказывал.
Когда его личность перестала вызывать открытые подозрения, майор, залезая на переднее сиденье УАЗика и обстукивая в воздухе подошвы форменных ботинок, сказал, обращаясь к стоявшим рядом Наташе и Сергею:
– Вам, Наталия Ивановна, нужно будет подъехать, – он убрал ноги, порылся в карманах, достал мятую визитку, исписанную шариковой ручкой, – вот по этому адресу... Формальности...Уточнить... Подписать... К тому же любопытно, что Вам этот придурок сказал.
– Не впутывайте меня. Вы и сами скоро всё узнаете, но по-моему, он ни при чём...
– Поживём-послушаем... А Вам, Сергей Анатольевич, необходимо прямо сейчас... переодеться... подлечиться и тоже... ко мне.
Дверь захлопнулась, машина тронулась, а из-за полуопущенного стекла донеслось:
– Снимаем оцепление. Сбор... у магазина. Что, сержант, лыбишься? Жена велела пельменей купить.
24
Наконец-то: пожарные и медики, оперативники и криминалисты, соседи и добрые соседи – все разъехались и разошлись, оставляя им тишину в короткой передышке после крутого виража в их судьбах. А на сколько крутого, Сергею предстояло ещё узнать.
– Наташа, что здесь произошло? Почему полиция?
–Я всё расскажу. В голове не укладывается...
Они сидели на скамье в небольшой садовой беседке. Беседка осталась единственным строением под крышей, которое пощадил пожар и которое не испортили практические методы его тушения. Находясь на отшибе, её обошли мощные брандспойты и пенные пушки, а огню и так было где разгуляться.
Что верно, то верно. От бани остались лишь столбы фундамента, два чёрных полувенца ещё лежали на них, цепляясь друг за друга, а чугунная печь, с котлом, кирпичами и камнями, валялась на боку в дренажной канаве. Хозблок и времянка, что из них что уже не разобрать, одинаково топорщились головешками брёвен, досок, искорёженным пластиком обшивки. Относительно хорошо сохранился металлический верстак, с привинченными к нему тисками, а вот от бензопилы осталась лишь цепь. Куда девался остальной инструмент было неизвестно. Кругом были разбросаны битая посуда, внутренности старой радиоаппаратуры, остатки линолеума, тысячи гнутых гвоздей, уцелевшие или повреждённые милые безделушки,– всё перемешано, затоптано, залито пеной.
И наконец, хозяйский дом. Место, где он стоял ещё вчера вечером, обозначалось прямоугольником ленточного фундамента, почерневшего и расколотого, заваленного обгоревшим брусом, фрагментами окон и остатками кровли. Провода, хрупкие, готовые рассыпаться в черную пыль, свисали отовсюду, сплетались в клубки и петли, уже ненужно соединяя расплавленные розетки, плафоны, выключатели. Сквозь этот хаос хорошо просматривались стены подвала со связками водопроводных труб и электрики, стеллажи с лопнувшими стеклянными банками, массивное основание печи. Сама она, закопчённая, но целёхонькая, была видна, наверное, всей округе.
Но Сергея, впервые после пожара смотревшего на участок, поразило – как общий признак произошедшей катастрофы, как потерю устоявшегося образа жизни, но и как упрямое желание продолжать жить – бетонное крыльцо, потерявшее всю свою деревянную красоту, уже не приводящее ни к какой двери, повисшее в воздухе, словно одинокий трап самолёта. А перед ним... перед ним всё ещё лежащий резиновый коврик.
Итак, было ранее утро, и Наташа с Сергеем, утомлённые перетаскиванием спасённого имущества с дороги на его участок, сидели в беседке, совсем рядом, укрываясь от свежего ветерка одним стареньким одеялом. Хотелось есть, ещё больше хотелось спать, но лечь втроём на кровать в кунге было проблематично и они... просто стеснялись Алёшки, а он, неугомонный, всё ещё бродил по пепелищу в поисках мало-мальски ценного и нужного и, найдя что-то, относил на новое место.
– Алёша, будь осторожнее, береги ноги... С чего же начать?.. Когда вы уехали, я долго не могла прийти в чувство: сидела прямо на земле и слушала рассказ Алёши, постоянно принимаясь его обнимать, целовать и, боясь отпустить от себя. Просто чудо... Просто чудо, – повторила Наташа, глядя на распоротые и скреплённые булавками рукава рубашки Сергея, и немного помолчав, продолжила:
– Я никак не могла понять одного: а где Александр? Ведь получалось, что он вышел из бани, вернее, из парной, до пожара. Куда он делся? Что делал? У нас беда, и он не мог быть в стороне... Так я думала, раздражённо, недобро, всё больше заводя себя. Как ни странно это пошло на пользу: жажда активного сопротивления, назло, наперекор, вселилась в меня. Во время, надо сказать... Прибежавшие соседи криками, жестами показывали на загоревшуюся крышу дома. Тушить её бесполезно – высоко, да и не чем. Вот и стали мы, как одержимые вытаскивать вещи. Суета, толкотня, неразбериха... Сначала брали то, что ценным казалось, а потом, когда заполыхал чердак, хватали всё, что попадалось под руку, бросали с крыльца на землю, выкидывали в окна...
Выяснилось, что никто не вызывал пожарных: соседи думали, что мы не дураки, я у меня телефона... сам знаешь.
Короче, когда приехала одна машина, уже и первый этаж, и крыльцо... Всех оттеснили в сторонку. Стою, смотрю, почему то с ковшиком в руках, как вода хлещет, дерево шипит и паром всё заволокло. И ощущение, что не мой дом горит, а кино крутится, и... весело как-то. Наверно, моё перевозбуждённое состояние другим заметно стало, потому как ко мне подошла медсестра (а я и не знала, что медики тоже приехали) и ловко так ваткой по руке махнула и сразу укольчик. Перед глазами всё поплыло: пена медленно вываливается из ведра со шлангом, пожарные по колено в ней ходят, навес крыльца подломился и оседает, близкое Алёшкино лицо...
Без сознания я была минут десять. Открываю глаза: лежу на твоей кровати, рядом Алёша, врач на табуретке и что-то пишет, на столе баул с лекарствами... Мне полегчало, а дому – нет. Сначала в небо взметнулось синее пламя и сразу всех оглушил резкий плотный звук – взорвался газовый баллон.
