Верно, конец мой будет печален. И ужасен. Сама я не выживу, не проживу и…
Из мрачного забытья меня выдергивает шорох и невольно отвлекает от разыгравшегося воображения, которое в красках рисует ужас грядущего, что ждет меня.
Мимо лавочки, достаточно близко, так, что чуть не зацепив мои коленки, размеренным, спокойным шагом проходит долговязый мужчина, одетый слишком тепло, не по погоде: в шерстяное пальто с длинными полами и в шляпу с широкими краями. Он и телосложением, и отдаленно внешностью напомнил Георгия, с которым у меня был бесполезный и малоприятный разговор, и невольно вызывает глухую бессильную ярость.
Претензии папиного друга бесят даже сейчас. Я себя, как угодно, могу обзывать, но никто не смеет меня оскорблять и уж тем более называть инфантильной и не приспособленной к жизни. И не намерена выслушивать претензии от якобы друга, который палец об палец не ударил, чтобы хоть как-то помочь если не моей семье, то хотя бы своему приятелю, но теперь уже, как я понимаю, бывшему.
А ведь Георгий мог бы попытаться вытащить если не своего друга из передряги, то хотя бы моего брата. Он-то точно не причем! Брат даже в папиной фирме не работал – так, просто помогал отцу по мелочам, и его обвинили просто потому, что он тоже мужчина из нашей семьи.
Ха, когда случилась беда, то, как оказалось, все эти друзья немногого стоят!
Но смысл злиться? Что было, то прошло. Другого от людей я и не ожидала. Никому нельзя доверять и тем более верить. Все только спят и видят, как предать, подставить, уничтожить. Такова суть людей. Она не меняется…
Дзинь-дзинь-дон!
От резкого гудка я подпрыгиваю, даже сидя на лавочке, и начинаю в панике озираться, отвлекаясь наконец от мужчины, на котором задержала взгляд лишь потому, что тот невольно напомнил о предательстве и вероломности так называемых закадычных друзей.
Из боковой дорожки выезжает ребенок на трехколесном велосипеде. Он восторженно жмет на красный звонок на руле, звякает им и хохочет-хохочет, смеется так заливисто и громко, что голова у меня начинает болеть только сильнее, а за ним бежит, наверное, отец, тоже радостный и счастливый, и кричит ему быть аккуратнее.
Я рассеянно провожаю взглядом этих двоих, а после снова перевожу его перед собой и вздрагиваю.
Напротив лавочки, где сижу, нагруженная непомерной ношей беды, что обрушилась на семью как лавина, в паре метров от меня, на аллее, лежит бумажник. Как раз ровно там, где до этого проходил мужчина в пальто.
Некоторое время я тупо смотрю на этот кошелек, лежащий заметным черным пятном в пыли гравийки. Он так похож на странного черного зверька или змейку, что свернулась круглым комочком. Даже кажется, что у меня галлюцинация, и странный предмет сейчас пропадет, исчезнет, растворится, но нет. Он все лежит и лежит на месте, и никуда не девается.
Можно, конечно, закрыть глаза на потерянный бумажник и сделать вид, но ничего не видела, но совесть не позволяет. И после внутренней непродолжительной борьбы, я все же слезаю с лавочки, подбегаю, поднимаю кошелек, отряхиваю его и оглядываюсь: мужчина же вряд ли успел уйти далеко…
Но его нигде нет.
Я даже быстренько дохожу до развилки аллеи, заглядываю вглубь парка, но кроме по-летнему одетых людей, детей, каких-то спортсменов, там нет никого, кто был бы похож на того человека в пальто.
Озадаченная, я возвращаюсь на свою лавочку и, отодвинув авоську в сторону, сажусь, щурюсь от яркого солнца и верчу в руках потеряшку. Что делать с кошельком, я не знаю. Можно попробовать его сдать в Бюро Потерь, но связываться с законниками нет желания, особенно тогда, когда вся семья теперь помечена как неблагонадежная.
Да и подозрительно все это. Все это произошло случайно… Или намеренно? Может за мной следили… Почему странный мужчина потерял бумажник возле лавочки, где сидела именно я, причем достаточно долго? Так еще и сегодня, когда у меня был конфликт с главой РКВД Скоковым.
Почему-то вспомнился слух на уровне байки, конечно, но все же... что он ужасно обидчив и мстителен, а еще мелочен и связан с местными преступниками.
Но все правоохранительные органы, да и вся власть связана с преступниками! Точнее они и есть преступники! Это фактически полноценная аксиома и даже не теорема, требуемая доказательств.
В любом случае, поднимать кошелек было глупо. Надо бы выкинуть…
Ведь это может быть самой настоящей подставой. Вдруг это провокация, чтобы меня тоже посадить вслед за братом и папой, а после казнить?
Таким образом с помощью бумажника они очень легко могут меня обвинить в воровстве и посадить, и не докажешь, что ни в чем не виноват. Или, что вполне вероятно, также закатают по статье предателя Родины, ведь вдруг тот мужчина – партийный деятель, у которого, допустим, пропали важные для государства сведения, что хранились в кошельке. И с учетом того, что отдельным членам моей семьи полагается максимальная мера наказания по статье – расстрел, то и меня за нарушение закона тоже казнят, как какого-нибудь коллаборациониста.
Испугавшись и сообразив, чем это может мне грозить в перспективе, я тут же подскакиваю, но замираю на месте и нервно оглядываюсь. Все прохожие и гуляющие по парку находятся в отдалении – сейчас вокруг никого по близости, поэтому вряд ли кто заметят, что у меня в руке и чем я тут занимаюсь.
Поэтому уже смелее кидаюсь к ближайшей урне, скрытой в тени за кустами, чтобы выкинуть бумажник, но рука застывает над зевом мусорки, откуда тут же дохнуло прелым, кислым запахом помойки, вызывая приступ тошноты.
В тени на кошельке светятся слова «Помощь» и номер обвинительного дела из двадцати цифр «5-4-7-6-12-18-3-3-19-11-8-16-23-70-45-10-27-56-21-39», которые уже давно выжглись в моем сознании, как клеймо раскаленным железом.
Наверное, я их никогда не забуду. Запомнила навечно. Выучила наизусть, как таблицу умножения. Двадцать чисел, что разделили жизнь на до и после…
Пару секунд я ошеломленно стою, не зная, что делать, а после все же возвращаюсь обратно с кошельком. Обессиленно падаю на нагретую солнцем до состояния кипятка сиденье лавочки и стискиваю изо всех сил треклятый бумажник.
Сердце бьется заполошно, руки холодные, гудят, немеют от нервов, пока я судорожно соображаю.
На свету, на солнце, нанесенное флюоресцентной или еще какой-то странной краской, послание не видно: черная поверхность кошелька выглядит девственно чистой и непорочной.
Но в тени надпись переливается достаточно хорошо, достаточно нагло, и чтобы не заметить сверкающие буквы, надо очень постараться. Да и номер дела намекает, что эта вещь предназначается мне и только мне.
Я закусываю губу до крови от обиды, унижения и злости.
Да, мне нужна помощь. Но что это за идиотская игра в шпионы?
Это странно, подозрительно, жутко, опасно…
И как же поступить?
Подозрительность и мнительность вступают в спор с моральной усталостью и желанием сдаться.
Хочу не заморачиваться и попросту выкинуть кошелек, отбросить его прочь за те цветущие кусты, что змеей вьются между деревьями. Ведь самое простое решение проблемы – это швырнуть подозрительный бумажник прямо вглубь парка, чтобы исчез с глаз долой.
Да, нужно избавиться от кошелька, отбросить прочь, как ядовитого паука, но пальцы против воли продолжают сжимать его, вцепились, как за спасательный круг, будто в последней надежде.
И не разжать теперь пальцы совершенно. Ведь в то же время что-то нашептывает, что не надо рубить с плеча, лучше повременить. Отложить пока, не выкидывать, подумать. Отбросить странный предмет от не менее странного мужчины я всегда успею.
Пока сижу в дилемме, я принципиально не заглядываю в кошелек и не открываю его, не проявляю ни малейшего любопытства. Пусть ситуация остается в квантовой суперпозиции. Если все же решу, что это слишком опасно, то безжалостно выкину и даже знать не буду, что в бумажнике вообще было. Не мое дело.
Так и не остановившись ни на чем – ни на одном внятном решении, я закидываю бумажник в авоську, чтобы, если что, сказать, что понятия не имею, откуда он там вдруг взялся. Ведь в таком случае всегда можно уповать на то, его подкинули. Уйти в несознанку и утверждать, что понятия не имею, откуда эта вещь в авоське взялась. Хоть какое-то оправдание будет, чем никакого. Но не думаю, что оно поможет, если меня задумают закатать по статье РКВДщники…
В противоречивых чувствах я сижу еще около часа, но потом все же заставляю себя встать и пойти дальше через парк на остановку. Уже вечер, надо бы до семи часов успеть приехать к маме в больницу.
Все же лучше к ней прийти, а то вдруг беспокоиться начнет, нервничать, и хоть она сейчас выглядит так, будто ей до ничего дела нет, вся апатичная и отстраненная, но кто ж ее знает…
Ей нельзя сейчас стрессовать, поэтому даже если по факту ей якобы все равно, лучше приехать в любом случае. Даже если смысла в этом никакого нет, и мне только больнее видеть ее в таком удручающем состоянии. Да и фрукты ей принесу, все равно все не съесть, а так хоть половину ей отдам.
Парк Сикейроса не зря прозван лесопарком. Какой же он долгий и бесконечный – буквально лента Мебиуса.
Пока я иду, плутая по тропинкам, уже проходит целых полтора часа, и окончательно заблудившись, я устало опускаюсь на очередную лавочку, в этот раз в виде половинки бревна, кидаю авоську под ноги и достаю телефон, чтобы по навигатору проложить путь.
Но проделав это, я не встаю и растираю лицо, что нестерпимо горит и печет. Слишком я быстро шла и запыхалась, и теперь мне жарко, душно. Голова никак не проходит и болит только сильнее.
Никуда уже идти не хочу: ни в больницу, ни домой – сил больше не осталось ни на что. Выжата как лимон, хочется упасть на месте и не шевелиться.
Напротив меня раскинулась мрачная чаща. В глубине парка, несмотря на солнечный день, точнее уже почти вечер, пасмурно, даже сумрачно, но при этом очень влажно, душно, пахнет прелым перегноем, что усиливает и без того начавшуюся тошноту, от которой начинаю задыхаться.
Однако, ветер шуршит елями, овевает мое разгоряченное лицо долгожданной прохладой, и становиться хоть немного, но легче, даже головная боль капельку утихает.
Да, мне необходим отдых, как воздух, но позволить себе бесконечно, праздно сидеть здесь попросту больше не могу, и когда взгляд цепляется за мощное дерево, стоящее чуть поодаль, справа от меня, то заставляю себя со стоном встать. Мышцы ног ноют, завтра будет крайне весело от того, что перенапрягла все тело излишней и незапланированной физкультурой.
Отряхнувшись от сухих листов и хвойных иголок, что обильным слоем покрывали бревно, осыпаясь сверху, с веток деревьев, еще осенью, я беру авоську и подхожу к привлекшему мое внимание необычному дереву.
По листочкам становится понятно, что это огроменный дуб, но не по высоте, а по ширине, раскидистый, прямо баобаб, и весь скрюченный и перекрученный – ни одной правильной ветки. Очень необычное дерево, его можно прямо в хоррор отправлять работать реквизитом.
Я обхожу его по кругу и обнаруживаю, что у него есть дупло. Дерево выглядит так, будто открыло рот и намеревается меня сожрать. Так и подмывает сунуть руку в древесную щель и проверить, есть ли там что или… кто, но благоразумно этого не делаю.
Мало ли кто там живет или что. Еще укусит, а мне укусов от диких животных только не хватало для полного счастья.
Тяжело вздохнув, я отхожу к тропинке, а после оборачиваюсь и смотрю на дерево издалека, и, не выдержав, достаю телефон и фотографирую необычное дерево. Уж больно оно характерное и живописное.
Затем, уже нигде надолго не задерживаясь, я наконец благополучно выхожу из бесконечного однообразного лабиринта деревьев, что по недоразумению прозвали лесопарком, и добираюсь до остановки, а от нее на автобусе без пересадок рукой подать до больницы, где в тревожном, постоянном ожидании томится моя мама…
Запах больниц и поликлиник всегда у меня ассоциировались со смертью, но это понятно почему, ведь к врачам обычно обращаются тогда, когда совсем окончательно поплохеет. И во многом острый, стерильный запах дезинфицирующих средств лишь усиливает этот эффект в разы. Но к подобным умозаключениям, как и к осознанию своих противоречивых чувств, связанных с медициной, я пришла только во взрослом возрасте.
В детстве все было гораздо проще, легче и естественнее. Да и логичнее. До того, как понятие смерти охватило все мое существо липким, вечный страхом, что прячется за каждым углом и за каждым поворотом, поход по врачам зиждился на трех основных великих столпах: на страхе, ожидании и ловушке. Прямо как в известном мифе, где земля покоится на трех слонах, что каким-то чудом умудряются стоять на черепахе и не свалиться с ее покатой спины вместе с земным диском и крышечкой небосвода.
Страх – ты подходишь к поликлинике, твое сердечко бьется, как испуганная птичка, а ноги холодеют и подгибаются, а где-то внизу живота предательски екает, и ты из всех сил цепляешься за руку мамы. Убежать бы, но одной возвращаться домой куда страшнее, чем идти к докторам.
Ожидание – ты сперва бесконечно стоишь в одной очереди в регистратуру, а потом долго поднимаешься по лестнице под самые небеса, чтобы оказаться в другой очереди, где столь же долго ждешь у кабинета. И молчаливо желаешь-желаешь, сжимая кулачки, желаешь даже сильнее, чем на Новый Год: чтобы время, вступить за пожелтевший, грязный, истоптанный тысячами ног порог, никогда не наступило. И каждый раз глубоко в душе надеешься, что тебя минует эта ноша, этот ужас, что не надо будет все-таки заходить в страшный кабинет, но нет. Ни разу не удавалось уйти, не посетив врача. Абсолютная и беспросветная неизбежность. И все это время, пока покорно ждешь своей очереди, тебя, как саваном, обволакивает больничный запах – резкий, противный, тревожный. И хоть его сложно назвать вонючим, он все равно терзает нос до рези в глазах, и даже насморк не панацея. Хочешь-не хочешь, а все равно будешь его чувствовать, ощущать, чуять, как собака чует всякую дрянь из помойки.
Наконец, ожидание подходит к концу, и ловушка захлопывается с характерным щелчком дверного замка: добро пожаловать в кабинет врача. Там маме задают вопросы о симптомах болезни, а тебя слушают стетоскопом без особого энтузиазма, и ты стоишь, как дурачок, задрав маечку. Зябко, противно, прикосновения кругляшка холодит тело до мурашек. После смотрят горло палочкой. Очень больно ковыряются ей во рту, скребут по небу, цепляют язык, и ты надсадно закашливаешься до слез, чувствуя, как подкатывает тошнота, ведь по случайности, а может и намеренно, зацепили корень языка. И когда тебя все же отпускают, то далеко не сразу приходишь в себя. Но времени предостаточно, когда сидишь рядышком с мамой и ждешь, пока в карточке долго и нудно строчат, выводят нечитаемые зигзаги из слов и букв наверняка для того, чтобы скрыть детали диагноза. А после выписывают таблетки и с усталым вздохом говорят, что надо еще прийти через десять дней, а ты не хочешь, но у тебя, маленькой, выбора-то и нет, ведь только так маме выдадут для работы больничный на ребенка.
Собственно, когда я выросла, но ничего особо и не поменялось в моих взаимоотношениях с поликлиниками и больницами. Ныне трое этих
Из мрачного забытья меня выдергивает шорох и невольно отвлекает от разыгравшегося воображения, которое в красках рисует ужас грядущего, что ждет меня.
Мимо лавочки, достаточно близко, так, что чуть не зацепив мои коленки, размеренным, спокойным шагом проходит долговязый мужчина, одетый слишком тепло, не по погоде: в шерстяное пальто с длинными полами и в шляпу с широкими краями. Он и телосложением, и отдаленно внешностью напомнил Георгия, с которым у меня был бесполезный и малоприятный разговор, и невольно вызывает глухую бессильную ярость.
Претензии папиного друга бесят даже сейчас. Я себя, как угодно, могу обзывать, но никто не смеет меня оскорблять и уж тем более называть инфантильной и не приспособленной к жизни. И не намерена выслушивать претензии от якобы друга, который палец об палец не ударил, чтобы хоть как-то помочь если не моей семье, то хотя бы своему приятелю, но теперь уже, как я понимаю, бывшему.
А ведь Георгий мог бы попытаться вытащить если не своего друга из передряги, то хотя бы моего брата. Он-то точно не причем! Брат даже в папиной фирме не работал – так, просто помогал отцу по мелочам, и его обвинили просто потому, что он тоже мужчина из нашей семьи.
Ха, когда случилась беда, то, как оказалось, все эти друзья немногого стоят!
Но смысл злиться? Что было, то прошло. Другого от людей я и не ожидала. Никому нельзя доверять и тем более верить. Все только спят и видят, как предать, подставить, уничтожить. Такова суть людей. Она не меняется…
Дзинь-дзинь-дон!
От резкого гудка я подпрыгиваю, даже сидя на лавочке, и начинаю в панике озираться, отвлекаясь наконец от мужчины, на котором задержала взгляд лишь потому, что тот невольно напомнил о предательстве и вероломности так называемых закадычных друзей.
Из боковой дорожки выезжает ребенок на трехколесном велосипеде. Он восторженно жмет на красный звонок на руле, звякает им и хохочет-хохочет, смеется так заливисто и громко, что голова у меня начинает болеть только сильнее, а за ним бежит, наверное, отец, тоже радостный и счастливый, и кричит ему быть аккуратнее.
Я рассеянно провожаю взглядом этих двоих, а после снова перевожу его перед собой и вздрагиваю.
Напротив лавочки, где сижу, нагруженная непомерной ношей беды, что обрушилась на семью как лавина, в паре метров от меня, на аллее, лежит бумажник. Как раз ровно там, где до этого проходил мужчина в пальто.
Некоторое время я тупо смотрю на этот кошелек, лежащий заметным черным пятном в пыли гравийки. Он так похож на странного черного зверька или змейку, что свернулась круглым комочком. Даже кажется, что у меня галлюцинация, и странный предмет сейчас пропадет, исчезнет, растворится, но нет. Он все лежит и лежит на месте, и никуда не девается.
Можно, конечно, закрыть глаза на потерянный бумажник и сделать вид, но ничего не видела, но совесть не позволяет. И после внутренней непродолжительной борьбы, я все же слезаю с лавочки, подбегаю, поднимаю кошелек, отряхиваю его и оглядываюсь: мужчина же вряд ли успел уйти далеко…
Но его нигде нет.
Я даже быстренько дохожу до развилки аллеи, заглядываю вглубь парка, но кроме по-летнему одетых людей, детей, каких-то спортсменов, там нет никого, кто был бы похож на того человека в пальто.
Озадаченная, я возвращаюсь на свою лавочку и, отодвинув авоську в сторону, сажусь, щурюсь от яркого солнца и верчу в руках потеряшку. Что делать с кошельком, я не знаю. Можно попробовать его сдать в Бюро Потерь, но связываться с законниками нет желания, особенно тогда, когда вся семья теперь помечена как неблагонадежная.
Да и подозрительно все это. Все это произошло случайно… Или намеренно? Может за мной следили… Почему странный мужчина потерял бумажник возле лавочки, где сидела именно я, причем достаточно долго? Так еще и сегодня, когда у меня был конфликт с главой РКВД Скоковым.
Почему-то вспомнился слух на уровне байки, конечно, но все же... что он ужасно обидчив и мстителен, а еще мелочен и связан с местными преступниками.
Но все правоохранительные органы, да и вся власть связана с преступниками! Точнее они и есть преступники! Это фактически полноценная аксиома и даже не теорема, требуемая доказательств.
В любом случае, поднимать кошелек было глупо. Надо бы выкинуть…
Ведь это может быть самой настоящей подставой. Вдруг это провокация, чтобы меня тоже посадить вслед за братом и папой, а после казнить?
Таким образом с помощью бумажника они очень легко могут меня обвинить в воровстве и посадить, и не докажешь, что ни в чем не виноват. Или, что вполне вероятно, также закатают по статье предателя Родины, ведь вдруг тот мужчина – партийный деятель, у которого, допустим, пропали важные для государства сведения, что хранились в кошельке. И с учетом того, что отдельным членам моей семьи полагается максимальная мера наказания по статье – расстрел, то и меня за нарушение закона тоже казнят, как какого-нибудь коллаборациониста.
Испугавшись и сообразив, чем это может мне грозить в перспективе, я тут же подскакиваю, но замираю на месте и нервно оглядываюсь. Все прохожие и гуляющие по парку находятся в отдалении – сейчас вокруг никого по близости, поэтому вряд ли кто заметят, что у меня в руке и чем я тут занимаюсь.
Поэтому уже смелее кидаюсь к ближайшей урне, скрытой в тени за кустами, чтобы выкинуть бумажник, но рука застывает над зевом мусорки, откуда тут же дохнуло прелым, кислым запахом помойки, вызывая приступ тошноты.
В тени на кошельке светятся слова «Помощь» и номер обвинительного дела из двадцати цифр «5-4-7-6-12-18-3-3-19-11-8-16-23-70-45-10-27-56-21-39», которые уже давно выжглись в моем сознании, как клеймо раскаленным железом.
Наверное, я их никогда не забуду. Запомнила навечно. Выучила наизусть, как таблицу умножения. Двадцать чисел, что разделили жизнь на до и после…
Пару секунд я ошеломленно стою, не зная, что делать, а после все же возвращаюсь обратно с кошельком. Обессиленно падаю на нагретую солнцем до состояния кипятка сиденье лавочки и стискиваю изо всех сил треклятый бумажник.
Сердце бьется заполошно, руки холодные, гудят, немеют от нервов, пока я судорожно соображаю.
На свету, на солнце, нанесенное флюоресцентной или еще какой-то странной краской, послание не видно: черная поверхность кошелька выглядит девственно чистой и непорочной.
Но в тени надпись переливается достаточно хорошо, достаточно нагло, и чтобы не заметить сверкающие буквы, надо очень постараться. Да и номер дела намекает, что эта вещь предназначается мне и только мне.
Я закусываю губу до крови от обиды, унижения и злости.
Да, мне нужна помощь. Но что это за идиотская игра в шпионы?
Это странно, подозрительно, жутко, опасно…
И как же поступить?
Подозрительность и мнительность вступают в спор с моральной усталостью и желанием сдаться.
Хочу не заморачиваться и попросту выкинуть кошелек, отбросить его прочь за те цветущие кусты, что змеей вьются между деревьями. Ведь самое простое решение проблемы – это швырнуть подозрительный бумажник прямо вглубь парка, чтобы исчез с глаз долой.
Да, нужно избавиться от кошелька, отбросить прочь, как ядовитого паука, но пальцы против воли продолжают сжимать его, вцепились, как за спасательный круг, будто в последней надежде.
И не разжать теперь пальцы совершенно. Ведь в то же время что-то нашептывает, что не надо рубить с плеча, лучше повременить. Отложить пока, не выкидывать, подумать. Отбросить странный предмет от не менее странного мужчины я всегда успею.
Пока сижу в дилемме, я принципиально не заглядываю в кошелек и не открываю его, не проявляю ни малейшего любопытства. Пусть ситуация остается в квантовой суперпозиции. Если все же решу, что это слишком опасно, то безжалостно выкину и даже знать не буду, что в бумажнике вообще было. Не мое дело.
Так и не остановившись ни на чем – ни на одном внятном решении, я закидываю бумажник в авоську, чтобы, если что, сказать, что понятия не имею, откуда он там вдруг взялся. Ведь в таком случае всегда можно уповать на то, его подкинули. Уйти в несознанку и утверждать, что понятия не имею, откуда эта вещь в авоське взялась. Хоть какое-то оправдание будет, чем никакого. Но не думаю, что оно поможет, если меня задумают закатать по статье РКВДщники…
В противоречивых чувствах я сижу еще около часа, но потом все же заставляю себя встать и пойти дальше через парк на остановку. Уже вечер, надо бы до семи часов успеть приехать к маме в больницу.
Все же лучше к ней прийти, а то вдруг беспокоиться начнет, нервничать, и хоть она сейчас выглядит так, будто ей до ничего дела нет, вся апатичная и отстраненная, но кто ж ее знает…
Ей нельзя сейчас стрессовать, поэтому даже если по факту ей якобы все равно, лучше приехать в любом случае. Даже если смысла в этом никакого нет, и мне только больнее видеть ее в таком удручающем состоянии. Да и фрукты ей принесу, все равно все не съесть, а так хоть половину ей отдам.
Парк Сикейроса не зря прозван лесопарком. Какой же он долгий и бесконечный – буквально лента Мебиуса.
Пока я иду, плутая по тропинкам, уже проходит целых полтора часа, и окончательно заблудившись, я устало опускаюсь на очередную лавочку, в этот раз в виде половинки бревна, кидаю авоську под ноги и достаю телефон, чтобы по навигатору проложить путь.
Но проделав это, я не встаю и растираю лицо, что нестерпимо горит и печет. Слишком я быстро шла и запыхалась, и теперь мне жарко, душно. Голова никак не проходит и болит только сильнее.
Никуда уже идти не хочу: ни в больницу, ни домой – сил больше не осталось ни на что. Выжата как лимон, хочется упасть на месте и не шевелиться.
Напротив меня раскинулась мрачная чаща. В глубине парка, несмотря на солнечный день, точнее уже почти вечер, пасмурно, даже сумрачно, но при этом очень влажно, душно, пахнет прелым перегноем, что усиливает и без того начавшуюся тошноту, от которой начинаю задыхаться.
Однако, ветер шуршит елями, овевает мое разгоряченное лицо долгожданной прохладой, и становиться хоть немного, но легче, даже головная боль капельку утихает.
Да, мне необходим отдых, как воздух, но позволить себе бесконечно, праздно сидеть здесь попросту больше не могу, и когда взгляд цепляется за мощное дерево, стоящее чуть поодаль, справа от меня, то заставляю себя со стоном встать. Мышцы ног ноют, завтра будет крайне весело от того, что перенапрягла все тело излишней и незапланированной физкультурой.
Отряхнувшись от сухих листов и хвойных иголок, что обильным слоем покрывали бревно, осыпаясь сверху, с веток деревьев, еще осенью, я беру авоську и подхожу к привлекшему мое внимание необычному дереву.
По листочкам становится понятно, что это огроменный дуб, но не по высоте, а по ширине, раскидистый, прямо баобаб, и весь скрюченный и перекрученный – ни одной правильной ветки. Очень необычное дерево, его можно прямо в хоррор отправлять работать реквизитом.
Я обхожу его по кругу и обнаруживаю, что у него есть дупло. Дерево выглядит так, будто открыло рот и намеревается меня сожрать. Так и подмывает сунуть руку в древесную щель и проверить, есть ли там что или… кто, но благоразумно этого не делаю.
Мало ли кто там живет или что. Еще укусит, а мне укусов от диких животных только не хватало для полного счастья.
Тяжело вздохнув, я отхожу к тропинке, а после оборачиваюсь и смотрю на дерево издалека, и, не выдержав, достаю телефон и фотографирую необычное дерево. Уж больно оно характерное и живописное.
Затем, уже нигде надолго не задерживаясь, я наконец благополучно выхожу из бесконечного однообразного лабиринта деревьев, что по недоразумению прозвали лесопарком, и добираюсь до остановки, а от нее на автобусе без пересадок рукой подать до больницы, где в тревожном, постоянном ожидании томится моя мама…
Глава 26
Запах больниц и поликлиник всегда у меня ассоциировались со смертью, но это понятно почему, ведь к врачам обычно обращаются тогда, когда совсем окончательно поплохеет. И во многом острый, стерильный запах дезинфицирующих средств лишь усиливает этот эффект в разы. Но к подобным умозаключениям, как и к осознанию своих противоречивых чувств, связанных с медициной, я пришла только во взрослом возрасте.
В детстве все было гораздо проще, легче и естественнее. Да и логичнее. До того, как понятие смерти охватило все мое существо липким, вечный страхом, что прячется за каждым углом и за каждым поворотом, поход по врачам зиждился на трех основных великих столпах: на страхе, ожидании и ловушке. Прямо как в известном мифе, где земля покоится на трех слонах, что каким-то чудом умудряются стоять на черепахе и не свалиться с ее покатой спины вместе с земным диском и крышечкой небосвода.
Страх – ты подходишь к поликлинике, твое сердечко бьется, как испуганная птичка, а ноги холодеют и подгибаются, а где-то внизу живота предательски екает, и ты из всех сил цепляешься за руку мамы. Убежать бы, но одной возвращаться домой куда страшнее, чем идти к докторам.
Ожидание – ты сперва бесконечно стоишь в одной очереди в регистратуру, а потом долго поднимаешься по лестнице под самые небеса, чтобы оказаться в другой очереди, где столь же долго ждешь у кабинета. И молчаливо желаешь-желаешь, сжимая кулачки, желаешь даже сильнее, чем на Новый Год: чтобы время, вступить за пожелтевший, грязный, истоптанный тысячами ног порог, никогда не наступило. И каждый раз глубоко в душе надеешься, что тебя минует эта ноша, этот ужас, что не надо будет все-таки заходить в страшный кабинет, но нет. Ни разу не удавалось уйти, не посетив врача. Абсолютная и беспросветная неизбежность. И все это время, пока покорно ждешь своей очереди, тебя, как саваном, обволакивает больничный запах – резкий, противный, тревожный. И хоть его сложно назвать вонючим, он все равно терзает нос до рези в глазах, и даже насморк не панацея. Хочешь-не хочешь, а все равно будешь его чувствовать, ощущать, чуять, как собака чует всякую дрянь из помойки.
Наконец, ожидание подходит к концу, и ловушка захлопывается с характерным щелчком дверного замка: добро пожаловать в кабинет врача. Там маме задают вопросы о симптомах болезни, а тебя слушают стетоскопом без особого энтузиазма, и ты стоишь, как дурачок, задрав маечку. Зябко, противно, прикосновения кругляшка холодит тело до мурашек. После смотрят горло палочкой. Очень больно ковыряются ей во рту, скребут по небу, цепляют язык, и ты надсадно закашливаешься до слез, чувствуя, как подкатывает тошнота, ведь по случайности, а может и намеренно, зацепили корень языка. И когда тебя все же отпускают, то далеко не сразу приходишь в себя. Но времени предостаточно, когда сидишь рядышком с мамой и ждешь, пока в карточке долго и нудно строчат, выводят нечитаемые зигзаги из слов и букв наверняка для того, чтобы скрыть детали диагноза. А после выписывают таблетки и с усталым вздохом говорят, что надо еще прийти через десять дней, а ты не хочешь, но у тебя, маленькой, выбора-то и нет, ведь только так маме выдадут для работы больничный на ребенка.
Собственно, когда я выросла, но ничего особо и не поменялось в моих взаимоотношениях с поликлиниками и больницами. Ныне трое этих
