— Что ж, можешь идти, — наконец отпускает меня директор.
Встав со стула, я решаю сперва идти в отдел кадров, как и посоветовал директор, и уже на выходе из кабинета на мгновение оборачиваюсь на мужчину, который перекладывает на столе документы, и включаю Систему.
Когда я вижу зеленые показатели – пусть и всего лишь чуть-чуть заполненные, то немного становится легче. Значит, относится босс ко мне в принципе положительно, что весьма неплохо. Жаль, конечно, что ухожу с работы, но Бенедикт Виссарионович выглядит так, словно с его плеч наконец тяжелую ношу сбросили, и он явно в душе рад, что я увольняюсь. Облегчение на его лице трудно не заметить.
Дезактивировав систему, я больше не колеблюсь ни секунды и направляюсь в отдел кадров, подавив любые ростки сомнений и сожалений, что проросли в душе в течение непродолжительного разговора с начальством.
Уволилась так уволилась. Раз решили – значит, решили.
Отдел кадров меня встречает громким шумом.
Шумит, а точнее трындычит, тараторит, не переставая ни на секунду, одна из теток, что там штаны просиживает. А я же стою посреди кабинета, как идиотка, неприкаянная, игнорируемая и невидимая, трачу свое время, слушая ее бесконечную болтовню ни о чем в стиле «ля-ля-ля тополя» и сплетни, которыми она обменивается с соседкой.
В итоге, я все же не выдерживаю и громко кашляю, чтобы наконец обратить на себя внимание, а после, не скрывая раздражения, озвучиваю причину своего визита:
— Простите, мне надо запись сделать в трудовой книжке, что я увольняюсь! — и машу бумагой с печатью начальника.
Тетка поворачивается ко мне и недовольно поджимает губы, ведь я посмела отвлечь ее величество от такого важного занятия, а потом зычным приказным тоном она выдает:
— Имя и фамилия!
— Чья? — сперва недоумеваю я. — А! Лика Шилова.
Кадровица несколько секунд смотрит в монитор.
— Аааа, так ты эта… — презрительно смерив меня взглядом, она снимает круглые очки и кричит молоденькой девушке, чье рабочее место запрятано в самом дальнем уголке кабинета за кучей папок, что громоздятся на столах неровными, кривыми небоскребами. — Эй, оформи увольнение! Смотри не ошибись ни в чем, еще проблем нам не хватало!
Я сажусь перед указанной девушкой. Она робко улыбается мне и, взяв бумагу от директора компании, минут десять заполняет что-то в компьютере, пока я в скуке изучаю странный прибор, лежащий возле сотрудницы и похожий на считыватель штрихкодов. И проследив за проводком, обнаруживаю, что он подсоединен к процессору, а по мигающему красному маячку становится понятно, что он включен.
— Простите за ожидание. Вот и все. Осталось только малость, надо передать соответствующую информацию в базу Социо-Данных, — с вежливой и извиняющей улыбкой тихо произносит девушка.
В ее голосе также слышны нотки сочувствия и жалости, но их природа мне тоже неизвестна. Почему все так на меня реагируют? Да что вообще происходит?
— Вы правша или левша? — спрашивает она.
— Что? — от неожиданного вопроса сперва впадаю в ступор, а потом все же отвечаю. — Правша.
— Тогда можете левой стороной сесть? — просит она.
Я, немного помедлив, выполняю соответствующее действие.
— Да, все правильно, вот так. Теперь можете голову наклонить и волосы убрать?
Подчиняясь просьбе, убираю волосы, собранные в хвост, на правую сторону трясущейся рукой. Тело потихоньку покусывает страх от непонятности ситуации, и меня начинает потряхивать слегка. Почему с меня требуют такие странные действия?
Девушка берет в руки прибор, похожий на сканер штрихкодов в магазине, и прикасается к моей шее слева, на пару сантиметров ниже уха, где-то рядом с яремной веной. От холодного прикосновения устройства меня передергивает, и я невольно отшатываюсь.
— Странно, — девушка удивленно смотрит в монитор. — У вас чип разве не слева? Обычно правшам его слева вживляют.
«Что, простите?! Какой такой нахрен чип?!» – мысленно заорала я чаечкой, а после в шоке уставилась на кадровицу.
Видимо, мое лицо настолько перекосило от непередаваемого букета чувств, что она недоуменно моргает, заметив мою странную реакцию на совершенно, по ходу, обыденную для этого мира вещь.
Молчание или, даже сказала бы, вынужденная рекламная пауза начинает совсем уж неприлично затягивается, и мне все же удается взять себя в руки.
Я выдавливаю вымученную улыбку:
— Он у меня справа, — с непроницаемым видом лгу я, и даже голос не дрогнул.
Кажется, уже настолько быстро научилась реагировать и выкручиваться на месте из-за очередного нового шокирующего откровения об этом мире, что теперь меня можно отправлять хоть в шпионы, хоть в разведчики.
Разворачиваюсь правой стороной. Девушка прикасается того же места, где до этого слева. Издав писк, прибор замигал красным датчиком. Наверное, данные в компьютере все же появились, загрузились, потому что девушка произносит с укоризной.
— Что же вы сразу не сказали, что чип у вас справа?
— Вы приказали слева сесть… А я задумалась о своем… И не заметила… что не та сторона… А поправить не успела, — запинаюсь, оправдываюсь я, отчаянно блефуя. — Я и сама иногда забываю, что он нестандартно расположен.
Девушку неловкие оправдания либо полностью устраивают, либо ей все равно. Она сосредоточенно вносит данные, еще пару раз касается моей шеи прохладным прибором.
Я сижу, выпрямившись до боли в спине, а руки сжаты в кулаки и лежат на коленях. От нового открывшегося, потрясающего и просто волшебного факта о мире романа аж дыхание сперло, а внутренности перекрутило.
После девушка отдает распечатанное заявление об увольнении, которое я заполняю подрагивающей рукой. Она ставит печать, отдает мою трудовую книжку.
Дальше я подхожу к злой недовольной тетке, которая, как оказалось, была главной в отделе кадров, она мне тоже ставит печать и больно тыкает своим считывателем в шею несколько раз. А затем спроваживает меня за дверь, гневно зыркнув напоследок.
В крайнем потрясении я вываливаюсь с кабинета отдела кадров, и не иду дальше в бухгалтерию.
Долго, до боли давлю, щупаю то место, рядом с ухом, и нахожу крупный продолговатый шарик, который в диаметре миллиметров пять. Медленно накатывает полное осознание, а затем ярость и злость.
Я чипирована! Как корова на ферме! Как сраное животное!
Какого черта?! Такого и близко не было в книге начальницы!
Катерина ни разу нигде в своих любовных стенаниях о Маратике не упоминала о повальном чипировании в этом мире! И да, я думаю, что оно повальное, потому что из-за нескольких человек не было бы считывателей в такой небольшой фирме, в которой имела несчастье работать я.
В прошлом мире тоже ходили разговоры и слухи о чипах, но таких технологий не было в массовом производстве. Гипотетическое нововведение только на уровне обсуждения в правительстве осталось, и тогда все оправдывалось якобы пандемией коронавируса, что чипы ради здоровья надо всем воткнуть в тело.
Как же это отвратительно…
Думала, что хуже скрытых камер быть не может, но нет предела совершенству. Кажется, что вот оно, дно уже, самое днище, ан нет, снизу еще постучали. Чип, варварски впаянный в шею, определенно пока победитель на сегодня по номинации «самая омерзительная вещь в мире».
То-то я заметила, что навигатор на телефоне мой путь строит, даже если я его с собой не беру. Еще думала, что это глюк такой, а нет, мобильник небось синхронизирован с чипом, и каждое мое действие определяет в пространстве, постоянно отслеживая местоположение двадцать четыре часа, семь дней в неделю и триста шестьдесят дней в году.
Чувствую себя оскверненной, грязной, нечистой, испорченной.
Я начинаю раздирать ногтями шею справа, где находится чип. Хочется вырвать его, выдрать с мясом. Я готова расковырять дыру в шее, даже если этим себе все сосуды, вены и артерии порву и помру от кровопотери.
Но хоть умру свободной, а не рабом! Да я сейчас даже хуже раба! Просто лабораторное животное!
Даже смерть от сюжета больше не пугает.
Я не хочу так жить, не хочу здесь жить под постоянным, неустанным наблюдением.
Это место, этот мир просто отвратителен! Ужасен!
Как вообще можно было умудриться прописать столь омерзительную вселенную? Да в каком месте это жанр легкого современного любовного романа? Начальница, когда все это сочиняла, явно долбанулась на всю голову.
Да тут чипы в жопе и скрытые камеры на каждом шагу!
Я малодушно зажмуриваюсь, так и стою в коридоре, прижавшись спиной к прохладной стене, и больше не желаю никуда идти. Но, в конце концов, нахожу в себе силы успокоиться и временно беру эмоции под контроль. И все же отправляюсь в следующий пункт назначения – бухгалтерию.
В бухгалтерии я получаю справку, что никому ничего не должна и что мне никто ничего не должен. Также пикают мой чип, внося данные, и я терплю, закусив дрожащую от обиды губу.
Выскочив из кабинета, стремглав залетаю в туалет, хлопнув дверью, и там на несколько минут закрываю лицо руками и стараюсь не расплакаться.
Потом что чип – это уже слишком. Как же унизительно! Можно ли его как-нибудь вынуть? Может, воспользоваться Системой? А не будет ли проблем из-за этого… Вдруг местное государство мне за это а-та-та по жопе сделает?
Да и получится ли Системой извлечь чип из плоти? Вдруг они напрямую связаны между собой…
Хотя вряд ли, конечно, ведь Марат очень удивился, когда я упомянула о Системе в ресторане. Так что, какова ни была бы причина возникновения Системы, то ответ на это кроется в чем-то совершенно другом. Хоть небольшое, но утешение в этом беспросветном мраке.
С тяжелыми мыслями я угрюмо рассматриваю в небольшом круглом зеркале над грязным умывальником свое бледное отражение с покрасневшими глазами, но в них ни единой слезинки, за что уже себе благодарна. Удалось сдержаться и не разрыдаться всем на радость, как жалкое ничтожество и слабачка. К тому же истерика совершенно ничего не решит…
Какой же поганый этот мир! Может, сделать исекай? Тут достаточно высоко, пятый этаж…
Но воспоминание о собственной смерти быстро приводит меня в чувство и вызывает рефлекторную дрожь по всему телу, и я испуганно обхватываю себя руками.
Ну что за глупость! Пока я жива, я могу решить проблему, а чип…
Что ж поделать, если мир здесь антиутопический. Большой Брат мало того, что следит за всеми, да еще и свечку подержит, если что. Видимо, здесь члены партии ЦК КПРС такие же слуги народа, как и депутаты в прошлом мире. Только на благо людей и стараются, ночами не спят и думу тяжелую держат, как бы всех облагоденствовать, если не тотальной цензурой, так чипами в жопу.
Аккуратно отодвинув завитушки растрепанных волос, разглядываю шею с правой стороны, тонкая бледная кожа уже вся испещрена красными бороздами. Я там до крови все исцарапала, и периодически бессознательно снова и снова тянусь к шее и расчесываю место, где вживлен чип.
Теперь, когда узнала, что он там есть, я его присутствие в теле ощущаю очень остро, чувствую его каждым нервным окончанием, отчего изнутри все чешется, будто в организме насекомые ползают. К тому же еще и при повороте головы он ощутимо колет, свербит, перекатывается, выпирает.
Чип словно огромная металлическая заноза, что воткнулась в глубоко под кожу, и никак не вытащить теперь, и она при любом движении вызывает дискомфорт вплоть до боли.
Скорее всего именно из-за чипа я слышала звон в ушах, когда ехала в метро. Вот гадость…
Но постепенно злость в душе спадает и явно не без помощи запаха влажной сырости, что нагло лезет в ноздри. Я поднимаю голову и замечаю на подвесном потолке и на стенах туалета коричневые разводы – следы протечки с крыши, и они тут сильнее всего, чем в коридоре, холле и кабинетах.
В старом мире в офисе как-то раз был потоп из-за прорвавших труб отопления. После долгое время намокшие полы, перекрытия, потолки и стены пахли слабым гнилостным запахом, но приятным и нежным, терпким и совершенно отличающимся от обычного сладковатого аромата разлагающейся органики.
Я закрываю глаза и дышу глубоко и размеренно. Почему-то запах успокаивает и заставляет забыться. Он обволакивает, вызывает щемящее чувство тоски, словно я вернулась в старый мир.
Пряный аромат отсыревшего бетона мне настолько же нравится, как и сухой запах земли, которыми пропахли поезда, платформы, вестибюли и тоннели метро.
Иногда в душе возникает смутное желание, чтобы поезд остановился внутри, в густой темноте между станциями, открыл двери, и я тихонько выскользнула бы во тьму тоннеля и исчезла бы в нем без следа, спряталась бы там от всех навсегда, стерев само воспоминание о себе из памяти людей.
Но сидеть целый день в туалете и нюхать сырость намокшего помещения я не могу, как и удрать в тоннели метро, поэтому больше не предаюсь мечтаниям и долго-долго мою руки с мылом в холодной воде, будто хочу смыть всю грязь этого мира, пока не понимаю, что слишком уж затянулся процесс, так как кожа пальцах из-за воды уже успела аж побелеть, скукожиться и сморщиться от воды.
Скрипнув зубами, я загоняю все оставшиеся эмоции вглубь себя, как и всегда, и, окончательно успокоившись, направляюсь обратно к начальнику. Перед его кабинетом я замираю на секунду, так как слышу, что он громко разговаривает с кем-то по телефону.
— …Не знаю даже, я же правильно поступил?.. Да-да… Сообщишь ему, хорошо? — за дверью раздается тяжелый нервный шаг. — Да… Да… Ефрему я уже сказал. Да… Да, мне же проще, ей-богу. Это висело проблемой неразрешимой, баба с возу, кобыле легче… Ха-ха-ха, да-да, именно так…
Но долго подслушивать не удалось. Секретарь, которая, видимо, ходила по каким-то поручениям, вернулась на свое рабочее место и застала меня за недостойным приличному человеку занятием.
И, заметив недоуменный взгляд секретарши, я натягиваю на лицо вежливую улыбку, стучусь и сразу же захожу внутрь, не дожидаясь разрешения. Раз уволилась, то излишне расшаркиваться с бывшим начальством больше не вижу смысла.
Бенедикт Виссарионович, увидев меня, сразу же меняет лицо с сосредоточенного и серьезного на нейтрально-благожелательное и быстро заканчивает разговор по мобильному.
Изучив все справки и бумаги, что я собрала, он ставит свою печать и подпись на них, тоже пробивает мне чип считывателем.
— Ну что ж… Приятно было работать с тобой. Все же ты у нас проработала почти десять лет. Жаль, что так вышло, но жизнь – штука сложная, и никогда не знаешь, какой стороной она повернется, — философски закручивает Бенедикт Виссарионович свою прощальную речь. — Удачи на новом месте!
— Спасибо за хорошие слова! До свидания, — прощаюсь я, не скрывая облегчения.
Ничего себе! Оказывается, я тут целых десять лет проработала. И вот так вот глупо, скучно и нелепо, обидно, топорно и бессмысленно закончилось все.
— До свидания, Лика. Но если что, всегда можете обращаться. Особенно если вдруг решите вернуться на работу, — переходя вдруг на «вы», благожелательно сообщает он о возможной безвозмездной помощи с его стороны.
Но по мимике и глазам заметно, что говорит об этом бывший начальник лишь из пустой вежливости, и очевидно, что обратно брать меня на работу он не намерен, как и помогать чем-либо.
Значит, все же я каким-то образом была дискредитирована, и моя репутация застряла где-то на социальном дне. Но как я была скомпрометирована и почему – хороший вопрос…
Встав со стула, я решаю сперва идти в отдел кадров, как и посоветовал директор, и уже на выходе из кабинета на мгновение оборачиваюсь на мужчину, который перекладывает на столе документы, и включаю Систему.
Когда я вижу зеленые показатели – пусть и всего лишь чуть-чуть заполненные, то немного становится легче. Значит, относится босс ко мне в принципе положительно, что весьма неплохо. Жаль, конечно, что ухожу с работы, но Бенедикт Виссарионович выглядит так, словно с его плеч наконец тяжелую ношу сбросили, и он явно в душе рад, что я увольняюсь. Облегчение на его лице трудно не заметить.
Дезактивировав систему, я больше не колеблюсь ни секунды и направляюсь в отдел кадров, подавив любые ростки сомнений и сожалений, что проросли в душе в течение непродолжительного разговора с начальством.
Уволилась так уволилась. Раз решили – значит, решили.
Отдел кадров меня встречает громким шумом.
Шумит, а точнее трындычит, тараторит, не переставая ни на секунду, одна из теток, что там штаны просиживает. А я же стою посреди кабинета, как идиотка, неприкаянная, игнорируемая и невидимая, трачу свое время, слушая ее бесконечную болтовню ни о чем в стиле «ля-ля-ля тополя» и сплетни, которыми она обменивается с соседкой.
В итоге, я все же не выдерживаю и громко кашляю, чтобы наконец обратить на себя внимание, а после, не скрывая раздражения, озвучиваю причину своего визита:
— Простите, мне надо запись сделать в трудовой книжке, что я увольняюсь! — и машу бумагой с печатью начальника.
Тетка поворачивается ко мне и недовольно поджимает губы, ведь я посмела отвлечь ее величество от такого важного занятия, а потом зычным приказным тоном она выдает:
— Имя и фамилия!
— Чья? — сперва недоумеваю я. — А! Лика Шилова.
Кадровица несколько секунд смотрит в монитор.
— Аааа, так ты эта… — презрительно смерив меня взглядом, она снимает круглые очки и кричит молоденькой девушке, чье рабочее место запрятано в самом дальнем уголке кабинета за кучей папок, что громоздятся на столах неровными, кривыми небоскребами. — Эй, оформи увольнение! Смотри не ошибись ни в чем, еще проблем нам не хватало!
Я сажусь перед указанной девушкой. Она робко улыбается мне и, взяв бумагу от директора компании, минут десять заполняет что-то в компьютере, пока я в скуке изучаю странный прибор, лежащий возле сотрудницы и похожий на считыватель штрихкодов. И проследив за проводком, обнаруживаю, что он подсоединен к процессору, а по мигающему красному маячку становится понятно, что он включен.
— Простите за ожидание. Вот и все. Осталось только малость, надо передать соответствующую информацию в базу Социо-Данных, — с вежливой и извиняющей улыбкой тихо произносит девушка.
В ее голосе также слышны нотки сочувствия и жалости, но их природа мне тоже неизвестна. Почему все так на меня реагируют? Да что вообще происходит?
— Вы правша или левша? — спрашивает она.
— Что? — от неожиданного вопроса сперва впадаю в ступор, а потом все же отвечаю. — Правша.
— Тогда можете левой стороной сесть? — просит она.
Я, немного помедлив, выполняю соответствующее действие.
— Да, все правильно, вот так. Теперь можете голову наклонить и волосы убрать?
Подчиняясь просьбе, убираю волосы, собранные в хвост, на правую сторону трясущейся рукой. Тело потихоньку покусывает страх от непонятности ситуации, и меня начинает потряхивать слегка. Почему с меня требуют такие странные действия?
Девушка берет в руки прибор, похожий на сканер штрихкодов в магазине, и прикасается к моей шее слева, на пару сантиметров ниже уха, где-то рядом с яремной веной. От холодного прикосновения устройства меня передергивает, и я невольно отшатываюсь.
— Странно, — девушка удивленно смотрит в монитор. — У вас чип разве не слева? Обычно правшам его слева вживляют.
«Что, простите?! Какой такой нахрен чип?!» – мысленно заорала я чаечкой, а после в шоке уставилась на кадровицу.
Видимо, мое лицо настолько перекосило от непередаваемого букета чувств, что она недоуменно моргает, заметив мою странную реакцию на совершенно, по ходу, обыденную для этого мира вещь.
Молчание или, даже сказала бы, вынужденная рекламная пауза начинает совсем уж неприлично затягивается, и мне все же удается взять себя в руки.
Я выдавливаю вымученную улыбку:
— Он у меня справа, — с непроницаемым видом лгу я, и даже голос не дрогнул.
Кажется, уже настолько быстро научилась реагировать и выкручиваться на месте из-за очередного нового шокирующего откровения об этом мире, что теперь меня можно отправлять хоть в шпионы, хоть в разведчики.
Разворачиваюсь правой стороной. Девушка прикасается того же места, где до этого слева. Издав писк, прибор замигал красным датчиком. Наверное, данные в компьютере все же появились, загрузились, потому что девушка произносит с укоризной.
— Что же вы сразу не сказали, что чип у вас справа?
— Вы приказали слева сесть… А я задумалась о своем… И не заметила… что не та сторона… А поправить не успела, — запинаюсь, оправдываюсь я, отчаянно блефуя. — Я и сама иногда забываю, что он нестандартно расположен.
Девушку неловкие оправдания либо полностью устраивают, либо ей все равно. Она сосредоточенно вносит данные, еще пару раз касается моей шеи прохладным прибором.
Я сижу, выпрямившись до боли в спине, а руки сжаты в кулаки и лежат на коленях. От нового открывшегося, потрясающего и просто волшебного факта о мире романа аж дыхание сперло, а внутренности перекрутило.
После девушка отдает распечатанное заявление об увольнении, которое я заполняю подрагивающей рукой. Она ставит печать, отдает мою трудовую книжку.
Дальше я подхожу к злой недовольной тетке, которая, как оказалось, была главной в отделе кадров, она мне тоже ставит печать и больно тыкает своим считывателем в шею несколько раз. А затем спроваживает меня за дверь, гневно зыркнув напоследок.
В крайнем потрясении я вываливаюсь с кабинета отдела кадров, и не иду дальше в бухгалтерию.
Долго, до боли давлю, щупаю то место, рядом с ухом, и нахожу крупный продолговатый шарик, который в диаметре миллиметров пять. Медленно накатывает полное осознание, а затем ярость и злость.
Я чипирована! Как корова на ферме! Как сраное животное!
Какого черта?! Такого и близко не было в книге начальницы!
Катерина ни разу нигде в своих любовных стенаниях о Маратике не упоминала о повальном чипировании в этом мире! И да, я думаю, что оно повальное, потому что из-за нескольких человек не было бы считывателей в такой небольшой фирме, в которой имела несчастье работать я.
В прошлом мире тоже ходили разговоры и слухи о чипах, но таких технологий не было в массовом производстве. Гипотетическое нововведение только на уровне обсуждения в правительстве осталось, и тогда все оправдывалось якобы пандемией коронавируса, что чипы ради здоровья надо всем воткнуть в тело.
Как же это отвратительно…
Думала, что хуже скрытых камер быть не может, но нет предела совершенству. Кажется, что вот оно, дно уже, самое днище, ан нет, снизу еще постучали. Чип, варварски впаянный в шею, определенно пока победитель на сегодня по номинации «самая омерзительная вещь в мире».
То-то я заметила, что навигатор на телефоне мой путь строит, даже если я его с собой не беру. Еще думала, что это глюк такой, а нет, мобильник небось синхронизирован с чипом, и каждое мое действие определяет в пространстве, постоянно отслеживая местоположение двадцать четыре часа, семь дней в неделю и триста шестьдесят дней в году.
Чувствую себя оскверненной, грязной, нечистой, испорченной.
Я начинаю раздирать ногтями шею справа, где находится чип. Хочется вырвать его, выдрать с мясом. Я готова расковырять дыру в шее, даже если этим себе все сосуды, вены и артерии порву и помру от кровопотери.
Но хоть умру свободной, а не рабом! Да я сейчас даже хуже раба! Просто лабораторное животное!
Даже смерть от сюжета больше не пугает.
Я не хочу так жить, не хочу здесь жить под постоянным, неустанным наблюдением.
Это место, этот мир просто отвратителен! Ужасен!
Как вообще можно было умудриться прописать столь омерзительную вселенную? Да в каком месте это жанр легкого современного любовного романа? Начальница, когда все это сочиняла, явно долбанулась на всю голову.
Да тут чипы в жопе и скрытые камеры на каждом шагу!
Я малодушно зажмуриваюсь, так и стою в коридоре, прижавшись спиной к прохладной стене, и больше не желаю никуда идти. Но, в конце концов, нахожу в себе силы успокоиться и временно беру эмоции под контроль. И все же отправляюсь в следующий пункт назначения – бухгалтерию.
Глава 16
В бухгалтерии я получаю справку, что никому ничего не должна и что мне никто ничего не должен. Также пикают мой чип, внося данные, и я терплю, закусив дрожащую от обиды губу.
Выскочив из кабинета, стремглав залетаю в туалет, хлопнув дверью, и там на несколько минут закрываю лицо руками и стараюсь не расплакаться.
Потом что чип – это уже слишком. Как же унизительно! Можно ли его как-нибудь вынуть? Может, воспользоваться Системой? А не будет ли проблем из-за этого… Вдруг местное государство мне за это а-та-та по жопе сделает?
Да и получится ли Системой извлечь чип из плоти? Вдруг они напрямую связаны между собой…
Хотя вряд ли, конечно, ведь Марат очень удивился, когда я упомянула о Системе в ресторане. Так что, какова ни была бы причина возникновения Системы, то ответ на это кроется в чем-то совершенно другом. Хоть небольшое, но утешение в этом беспросветном мраке.
С тяжелыми мыслями я угрюмо рассматриваю в небольшом круглом зеркале над грязным умывальником свое бледное отражение с покрасневшими глазами, но в них ни единой слезинки, за что уже себе благодарна. Удалось сдержаться и не разрыдаться всем на радость, как жалкое ничтожество и слабачка. К тому же истерика совершенно ничего не решит…
Какой же поганый этот мир! Может, сделать исекай? Тут достаточно высоко, пятый этаж…
Но воспоминание о собственной смерти быстро приводит меня в чувство и вызывает рефлекторную дрожь по всему телу, и я испуганно обхватываю себя руками.
Ну что за глупость! Пока я жива, я могу решить проблему, а чип…
Что ж поделать, если мир здесь антиутопический. Большой Брат мало того, что следит за всеми, да еще и свечку подержит, если что. Видимо, здесь члены партии ЦК КПРС такие же слуги народа, как и депутаты в прошлом мире. Только на благо людей и стараются, ночами не спят и думу тяжелую держат, как бы всех облагоденствовать, если не тотальной цензурой, так чипами в жопу.
Аккуратно отодвинув завитушки растрепанных волос, разглядываю шею с правой стороны, тонкая бледная кожа уже вся испещрена красными бороздами. Я там до крови все исцарапала, и периодически бессознательно снова и снова тянусь к шее и расчесываю место, где вживлен чип.
Теперь, когда узнала, что он там есть, я его присутствие в теле ощущаю очень остро, чувствую его каждым нервным окончанием, отчего изнутри все чешется, будто в организме насекомые ползают. К тому же еще и при повороте головы он ощутимо колет, свербит, перекатывается, выпирает.
Чип словно огромная металлическая заноза, что воткнулась в глубоко под кожу, и никак не вытащить теперь, и она при любом движении вызывает дискомфорт вплоть до боли.
Скорее всего именно из-за чипа я слышала звон в ушах, когда ехала в метро. Вот гадость…
Но постепенно злость в душе спадает и явно не без помощи запаха влажной сырости, что нагло лезет в ноздри. Я поднимаю голову и замечаю на подвесном потолке и на стенах туалета коричневые разводы – следы протечки с крыши, и они тут сильнее всего, чем в коридоре, холле и кабинетах.
В старом мире в офисе как-то раз был потоп из-за прорвавших труб отопления. После долгое время намокшие полы, перекрытия, потолки и стены пахли слабым гнилостным запахом, но приятным и нежным, терпким и совершенно отличающимся от обычного сладковатого аромата разлагающейся органики.
Я закрываю глаза и дышу глубоко и размеренно. Почему-то запах успокаивает и заставляет забыться. Он обволакивает, вызывает щемящее чувство тоски, словно я вернулась в старый мир.
Пряный аромат отсыревшего бетона мне настолько же нравится, как и сухой запах земли, которыми пропахли поезда, платформы, вестибюли и тоннели метро.
Иногда в душе возникает смутное желание, чтобы поезд остановился внутри, в густой темноте между станциями, открыл двери, и я тихонько выскользнула бы во тьму тоннеля и исчезла бы в нем без следа, спряталась бы там от всех навсегда, стерев само воспоминание о себе из памяти людей.
Но сидеть целый день в туалете и нюхать сырость намокшего помещения я не могу, как и удрать в тоннели метро, поэтому больше не предаюсь мечтаниям и долго-долго мою руки с мылом в холодной воде, будто хочу смыть всю грязь этого мира, пока не понимаю, что слишком уж затянулся процесс, так как кожа пальцах из-за воды уже успела аж побелеть, скукожиться и сморщиться от воды.
Скрипнув зубами, я загоняю все оставшиеся эмоции вглубь себя, как и всегда, и, окончательно успокоившись, направляюсь обратно к начальнику. Перед его кабинетом я замираю на секунду, так как слышу, что он громко разговаривает с кем-то по телефону.
— …Не знаю даже, я же правильно поступил?.. Да-да… Сообщишь ему, хорошо? — за дверью раздается тяжелый нервный шаг. — Да… Да… Ефрему я уже сказал. Да… Да, мне же проще, ей-богу. Это висело проблемой неразрешимой, баба с возу, кобыле легче… Ха-ха-ха, да-да, именно так…
Но долго подслушивать не удалось. Секретарь, которая, видимо, ходила по каким-то поручениям, вернулась на свое рабочее место и застала меня за недостойным приличному человеку занятием.
И, заметив недоуменный взгляд секретарши, я натягиваю на лицо вежливую улыбку, стучусь и сразу же захожу внутрь, не дожидаясь разрешения. Раз уволилась, то излишне расшаркиваться с бывшим начальством больше не вижу смысла.
Бенедикт Виссарионович, увидев меня, сразу же меняет лицо с сосредоточенного и серьезного на нейтрально-благожелательное и быстро заканчивает разговор по мобильному.
Изучив все справки и бумаги, что я собрала, он ставит свою печать и подпись на них, тоже пробивает мне чип считывателем.
— Ну что ж… Приятно было работать с тобой. Все же ты у нас проработала почти десять лет. Жаль, что так вышло, но жизнь – штука сложная, и никогда не знаешь, какой стороной она повернется, — философски закручивает Бенедикт Виссарионович свою прощальную речь. — Удачи на новом месте!
— Спасибо за хорошие слова! До свидания, — прощаюсь я, не скрывая облегчения.
Ничего себе! Оказывается, я тут целых десять лет проработала. И вот так вот глупо, скучно и нелепо, обидно, топорно и бессмысленно закончилось все.
— До свидания, Лика. Но если что, всегда можете обращаться. Особенно если вдруг решите вернуться на работу, — переходя вдруг на «вы», благожелательно сообщает он о возможной безвозмездной помощи с его стороны.
Но по мимике и глазам заметно, что говорит об этом бывший начальник лишь из пустой вежливости, и очевидно, что обратно брать меня на работу он не намерен, как и помогать чем-либо.
Значит, все же я каким-то образом была дискредитирована, и моя репутация застряла где-то на социальном дне. Но как я была скомпрометирована и почему – хороший вопрос…
