– Она не подходит, – не дала мне обдумать слова Старика женщина. – Уговор был только на мальчиков. Я не подпишу под ваши эксперименты девочку!
– Цыц, доктор, – рыкнул в ее сторону мужчина и, уже привычно заложив руки за спину, вновь переключился на меня. От его взгляда меня пробила дрожь, и я обхватила себя руками. – Что, боишься?
Я кивнула. А после, набравшись смелости, тихо произнесла:
– Я не хочу в расход.
Пусть я не понимала, что именно скрывалось под этими словами, они все равно меня пугали до дрожи в коленках. И если я была права, и они значили смерть – значит, я поступала правильно, заявляя, что хочу жить.
– Это не тебе решать, – жестко отрубил Старик и развернулся на пятках. – Пусть пока посидит у тебя. Мне нужно связаться с Орсини.
Меня заперли в медкабинете. Одну. Доктор, едва Старик ушел, тут же подскочила с места и скрылась в коридоре, не забыв трижды провернуть ключ в замке. Не зная, чем себя занять, я сначала залезла в шкафы, пытаясь найти что-то полезное или съедобное (есть хотелось жутко), но ничего, кроме чистой бумаги и каких-то палочек я не обнаружила. Большая часть ящиков вовсе оказалась заперта, особенно та, в которой стояли медикаменты, и, не придумав ничего лучше, я уселась на сиротливо прижатую к стене кушетку.
Я не знала, сколько прошло времени: часов в комнате не было, окон – тоже, лишь ровный электрический свет от ламп на потолке, не дающий никакого намека: день сейчас или ночь. Было тихо, и кроме стука моего сердца да треска тех же светильников не было слышно ничего. Я считала, как учил Очкарик: сначала про себя, потом – вслух, но легче не становилось.
Мне было страшно. Очень страшно. Не как в приюте, когда самое плохое, что могло с тобой произойти, это тумаки от старших или ремень от воспитателей. Здесь страх был иным, словно за моей спиной стоял дикий зверь, дышал мне шумно в ухо и просто ждал момента, чтобы вцепиться в горло.
Я забралась на кушетку с ногами, словно боялась тех самых монстров, которые живут под кроватью. Но я никогда в них не верила. Я знала, что настоящие монстры спокойно выносят дневной свет и не прячутся по углам.
Я пыталась отвлечься. Думала о том парне, что предложил мне сбежать. Действительно ли это возможно? Получится ли у нас? Сейчас я куда сильнее готова была решиться на это.
Я думала о тех двух мальчишках, которых утащили из гаража в неизвестном направлении. Живы ли они? Или нас просто запугивали таким образом? Был ли там пистолет, или мне показалось?
Я дрожала, но не от холода – здесь было тепло, почти душно. Трястись меня заставляла неизвестность. Одиночество. И мысли, что я никогда не выйду из этой комнаты живой.
Но я не хотела умирать – сейчас даже еще больше.
Я не маленький зверек. Не мышонок – маленький волк, Старик сам так сказал. А волчата не плачут. Они терпят. И ждут. А потом пускают в ход клыки, если приходится.
С каждым минутой во мне что-то собиралось – в комок, в узел. Я не знала, как бороться. Но знала, что буду это делать. Я не позволю себя выбросить. Не позволю себе исчезнуть просто так.
Я сидела тихо, чтобы меня не услышал даже страх. И ждала.
Дверь открылась медленно, словно лениво. И снова внутрь входил он – в армейских зеленых штанах и того же цвета узкой майке, обхватывающей крепкое тело. Дошел до середины, подхватил стул доктора и развернул его спинкой ко мне. А после сел, широко расставив ноги и уложив руки на заднюю перекладину стула.
Старик молчал. Я смотрела на него, насупившись, и ждала вердикта. В расход?
– Ты не подходишь, – спустя несколько минут игры в гляделки сказал мужчина, заставляя внутри меня что-то болезненно оборваться. – Для того, к чему я буду готовить тех пацанов.
Я не знала, что именно он имел в виду и чему именно будет готовить мальчишек. Но спросила другое.
– Вы меня убьете?
Он не сразу ответил. Продолжал буравить меня совершенно равнодушным взглядом, лишь склонил голову чуть на бок. Словно собирался прожечь во мне дырку и решить тем самым проблему с моим присутствием здесь – где бы это «здесь» не находилось.
– Это было бы милосердно.
– Я не хочу милосердия, – сцепив зубы, выдавила я. – Я хочу жить!
Мужчина усмехнулся. Нехорошо так, от чего меня снова прошиб озноб.
– Маленький волчонок не понимает, во что он ввязывается! – покачал головой Старик. – Ты будешь бледной тенью на фоне всех остальных. И тебя все равно убьют – не я, так кто-нибудь другой.
Теперь я крутила головой из стороны в сторону.
– Тень невозможно поймать, – возразила из упрямства, а не от уверенности.
– Попробуй мне это доказать, – хохотнул Старик и поднялся. Перекинул ногу через стул и двинулся на выход, не добавляя больше ничего. И лишь открыв дверь, он обернулся. – Считай у тебя испытательный срок. Не сдохнешь за месяц, продолжишь подготовку с остальными. Нет – докажу Орсини, что я в очередной раз был прав.
Я не знала, что значили последние слова и кто такой Орсини, хотя эту фамилию Старик произносил уже не в первый раз. Но я точно понимала, что мне дали шанс.
Шанс, которым я обязательно воспользуюсь.
Только эта мысль и помогала мне выживать в казарме, потому что все остальное, что нас заставляли делать, было настоящей пыткой.
Ранние подъемы. Многочасовые пробежки по утреннему лесу. Занятия по математике, языкам, логике. Скудная еда. Сон рывками, ведь нас могли поднять буквально через час после того, как прозвучал отбой.
И тренировки. Многочисленные. Бесконечные. Жестокие. Нас заставляли преодолевать полосу препятствий, кидать ножи, стрелять сначала из рогатки, потом – из лука. Драться друг с другом или в паре с кем-то.
Я была самой маленькой. И по росту, и по телосложению. Про возраст – не знаю, об этом никто не говорил. Но я во всем проигрывала мальчишкам, от драк до успехов в умножении. К тому же, я совершенно не умела бегать: теряла скорость, спотыкалась, задыхалась. Всегда в конце строя настолько, что идущий позади нас Старик поднимал меня за шкирку и толкал вперед, не угрожая, но напоминая:
– У тебя нет права на ошибку, маленький волчонок.
Я это понимала, поэтому сжимала крепче зубы, прекращала вытирать слезы и шла дальше. Да, пешком. Да, медленно. Но я никогда не останавливалась, чтобы пожалеть себя.
Лишь по ночам, дождавшись, когда все уснут, я позволяла себе это: тихие беззвучные рыдания.
Нас было десять. Мы редко разговаривали друг с другом, меня так и вовсе предпочитали не замечать. Во время приемов пищи я сидела отдельно. Во время парных занятий никто не хотел заниматься со мной, потому что я постоянно проигрывала. Раз за разом. Неделя за неделей.
И с каждым проигрышем я понимала, что разочаровывала не только всех остальных. Я разочаровывала сама себя.
А отпущенный Стариком срок уверенно подходил к концу.
Все изменилось в тот день, когда нам впервые устроили «тактические игры». Ради этого нас вывели на улицу – не в лес, через который мы бегали каждое утро. К той самой «парадной» части винодельни, которую мы до этого не видели. И приказали спрятаться так, чтобы нас никто не нашел.
– Вам не понравится, если я вас найду, – усмехнулся Райнер Ковач, которого все звали Стариком.
Мы бросились врассыпную. Никто и не подумал, что это – простая игра. Все знали, как Старик наказывает тех, кто не справляется. Это… больно. Моя спина это знала лучше других.
По периметру старого забора стояли другие солдаты, внимательно следя за тем, чтобы мы не убежали. Но я к тому моменту уже сомневалась, что это в принципе возможно, учитывая количество охраны и камер, разбросанных по всей территории бункера.
Мальчишки убежали далеко вперед, спеша оказаться как можно дальше от Старика и его шестерок. Я же подумала, что там будут искать в первую очередь, и свернула обратно, обходя здание винодельни по кругу. Нашла место буквально за спиной Ковача среди разбитых бочек и мусора и тихо закопалась поглубже, затаив дыхание.
Я ослепла в этой темноте, зато ноздри разрывал смрад – смесь гнилых дрожжей, ржавчины и чего-то сладковато-мясного. Но, посомневавшись немного, зачерпнула целую горсть грязи и обмазала ею лицо и волосы. У части охраны были собаки – большие, черные. Страшные. Я не сомневалась, что их пустят в дело. А так у меня был хоть какой-то шанс сбить их со следа.
Каждое из моих предсказаний сбылось: мальчишек, убежавших дальше всех, действительно нашли первыми. А собак… их и правда спустили, отправляя искать тех, кто проявил смекалку, прячась от Старика.
Я слышала их звонкий лай. Ощущала, как дрожала земля, когда они пробегали мимо. Мне казалось, их не меньше десятка – целая стая, хотя я помнила, что видела всего четырех.
Одна из них остановилась совсем рядом: ее дыхание, неровное, чуть хриплое, доносилось до меня, когда шавка подобралась слишком близко. Запретив себе шевелиться, дышать и моргать, я замерла, умоляя сердце биться тише.
Я знала: если пес учует меня, его не остановит ни приказ, ни цепь.
Так и случилось – но не со мной. Крик – нечеловеческий, рвущий глотку – взметнулся с запада, и псы рванули туда, как стая, почуявшая раненого оленя. Громкий лай, окрики людей – все смешалось в кучу, но полный боли вопль затмевал собой все другие звуки. Я слушала его, закрыв глаза. Мечтая заткнуть еще и уши, но страх за того, другого парня, с которым я провела это время в одной комнате, заставил меня заледенеть.
Мне было жаль мальчика. Честно – жаль. Но где-то глубоко в душе я радовалась, что не на его месте.
Я не поняла, когда крики стихли и воцарилась тишина. Какое-то время она буквально звенела, и я подумала, что оглохла. Но не стала выходить, боясь даже не собак. Я боялась наказания от Старика. Поэтому сидела и проговаривала про себя то, что сказала ему в наш последний разговор: я – тень. А тень поймать невозможно.
– Где чертова девчонка? – в какой-то момент донеслось до меня. – Она точно не сбежала?
– Если сбежала, я спрошу с тебя, – ледяным тоном произнес Старик, проходя мимо.
Но… он даже не остановился. Его тяжелые шаги сначала приблизились, а потом удалились, чего нельзя было сказать о другом говорившем.
Он долго матерился где-то неподалеку, ругался на своих подручных. Я слышала топот и крики, бегающих мимо собак. Но все они словно не замечали меня.
Будто меня не было.
Будто я действительно стала Тенью.
Меня звали по имени – я слышала, хотя еще в первый день нам заявили, что имя нужно заслужить. Поэтому к нам обращались «эй, ты», ко всем без исключений. Но сейчас они звали меня, наплевав на собственные правила.
Беатрис. Мне нравилось, как звучало мое имя. И я улыбалась, но оставалась неподвижной.
Я знала, что Старик любил устраивать разные проверки, и не сомневалась, что это – одна из них. Поэтому молчала. Дышала через раз. Не шевелилась, наплевав на одеревеневшее во всех местах тело. У меня было так мало шансов доказать, что я на что-то способна: я плохо дралась и отвратительно бегала, не могла запомнить сложные итальянские слова, сбивалась во время счета. Но сейчас, просто выбрав правильное место, я могла доказать, что не бесполезна.
Мимо меня еще много раз кто-то проходил. Даже мусор расшвыривали буквально в сантиметрах от моей головы. Но снова и снова искатели уходили, оставляя меня не найденной.
Спустя несколько часов я уже не сомневалась, что победила. Спустя еще пару – поняла, что темнота вокруг уже не столько из-за мусора и грязи, сколько от спустившегося за горизонт солнца. Я даже подумала о том, что пора выходить.
Но затекшее тело отказалось двигаться. Руки и ноги кололо, точно иголками, когда я попыталась пошевелить ими. Пальцы я вовсе не чувствовала, а шею ломило так, будто я всю ночь провела, откинув голову назад.
Я дернулась, разгребая мусор. Один раз, сквозь боль и злые слезы, выступившие из глаз. Второй – деревянными пальцами цепляясь прямо за землю. Третий…
Нет, на третий раз меня дернули за шкирку, вперед и вверх. Очень знакомым движением.
– Жива?
Старик подхватил меня, как мешок с костями, но поставил на ноги почти бережно – так, будто я была хрупкой, а не измотанной до полусмерти. А когда я начала заваливаться на бок, удержал одной рукой.
– Эй, волчонок! – он склонился ниже, заглядывая мне в глаза. На голове у него блестели зеленым какие-то сложные очки. Брови Старика сдвинулись к переносице, придавая лицу весьма устрашающий вид. Но в голосе не было привычных интонаций: повелительных, насмешливых или ледяных. – Руки, ноги? Все цело?
Я даже отвлеклась от неприятных ощущений в своем теле, настолько была сбита с толку внезапным интересом со стороны Ковача. Но что ответить ему – не знала, поэтому продолжала молчать, медленно осознавая, что наказывать меня Старик совсем не спешил.
Его шершавая ладонь на моем плече сжалась сильнее.
– Ты продержалась дольше всех, – произнес он наконец, и в его голосе прокралось что-то новое. Не похвала. Не злость. Любопытство? – Но это еще ничего не значит.
Мой ответ не требовался – развернув меня в сторону, Старик подтолкнул в спину, без слов приказывая идти. И я шла, ступая осторожно, словно заново училась ходить. Кровь неохотно поступала в ноги и руки, меня шатало и вело в сторону. Но я чувствовала гордость за себя и за то, что в этот раз не получаю тумаков.
Я справилась. От этого даже ломота в теле не казалась столь ужасной.
Старик проводил меня до казармы. Открыв дверь, я заметила, что некоторые койки стали пусты: на них не было даже матрасов. Соотносить это с неудачной игрой в прятки не хотелось, и я просто запретила себе об этом думать. Куда больше мне хотелось взять чистую одежду и добраться до душа.
– Завтра повторим, – остановившись перед дверью, объявил старик так, чтобы слышала я одна. – И, если ты снова выиграешь… я научу тебя кое-чему полезному.
Он снова толкнул меня, после чего закрыл дверь с громким хлопком. Как по команде, присутствующие в казарме обернулись ко мне. В их глазах впервые не было превосходства, но было кое-что похуже: злоба. Они поняли, что проиграли девчонке, которую ни во что не ставили, и это выводило их из себя.
Всех, кроме одного.
– А ты не такая беспомощная, – прохрипел мне сосед, когда я приблизилась к нашей тумбе и наклонилась за одеждой. Его голос был сиплым, будто сорванным, и я на секунду подумала, что это он кричал там, на улице. Но нет, на теле парня не было никаких ран, кроме желтоватых синяков.
Я кивнула и поспешила удалиться, но, стоило подняться и развернуться, как дорогу мне заступили четверо.
– Ну что, Тень, – рыжий парнишка, взявший на себя роль главаря, растянул мое прозвище в попытке походить на Старика. Но у него звучало насмешливо, а из уст мальчишки выходило ядовито. – Теперь ты тут королева, да?
Я сжала одежду в руках. Жизнь в приюте приучила меня к тому, что подобные разговоры ничем хорошим не заканчиваются, поэтому я мысленно готовилась отстаивать свою позицию. Повернула корпус, выставила вперед правую ногу. Борьба, может быть, и не давалась мне, но правила защиты я усвоила отлично.
Я не собиралась отвечать – я собиралась защищаться. Но, когда рыжий шагнул вперед, явно собираясь бросить в мою сторону что-то более язвительное, меня закрыла собой долговязая фигура.
– В отличие от тебя, – совершенно спокойно заявил мой сосед, будто комментировал погоду, – она не попалась на глаза Старику и его прихвостням. И тебя, а не ее, спалили собаки.
– Цыц, доктор, – рыкнул в ее сторону мужчина и, уже привычно заложив руки за спину, вновь переключился на меня. От его взгляда меня пробила дрожь, и я обхватила себя руками. – Что, боишься?
Я кивнула. А после, набравшись смелости, тихо произнесла:
– Я не хочу в расход.
Пусть я не понимала, что именно скрывалось под этими словами, они все равно меня пугали до дрожи в коленках. И если я была права, и они значили смерть – значит, я поступала правильно, заявляя, что хочу жить.
– Это не тебе решать, – жестко отрубил Старик и развернулся на пятках. – Пусть пока посидит у тебя. Мне нужно связаться с Орсини.
Меня заперли в медкабинете. Одну. Доктор, едва Старик ушел, тут же подскочила с места и скрылась в коридоре, не забыв трижды провернуть ключ в замке. Не зная, чем себя занять, я сначала залезла в шкафы, пытаясь найти что-то полезное или съедобное (есть хотелось жутко), но ничего, кроме чистой бумаги и каких-то палочек я не обнаружила. Большая часть ящиков вовсе оказалась заперта, особенно та, в которой стояли медикаменты, и, не придумав ничего лучше, я уселась на сиротливо прижатую к стене кушетку.
Я не знала, сколько прошло времени: часов в комнате не было, окон – тоже, лишь ровный электрический свет от ламп на потолке, не дающий никакого намека: день сейчас или ночь. Было тихо, и кроме стука моего сердца да треска тех же светильников не было слышно ничего. Я считала, как учил Очкарик: сначала про себя, потом – вслух, но легче не становилось.
Мне было страшно. Очень страшно. Не как в приюте, когда самое плохое, что могло с тобой произойти, это тумаки от старших или ремень от воспитателей. Здесь страх был иным, словно за моей спиной стоял дикий зверь, дышал мне шумно в ухо и просто ждал момента, чтобы вцепиться в горло.
Я забралась на кушетку с ногами, словно боялась тех самых монстров, которые живут под кроватью. Но я никогда в них не верила. Я знала, что настоящие монстры спокойно выносят дневной свет и не прячутся по углам.
Я пыталась отвлечься. Думала о том парне, что предложил мне сбежать. Действительно ли это возможно? Получится ли у нас? Сейчас я куда сильнее готова была решиться на это.
Я думала о тех двух мальчишках, которых утащили из гаража в неизвестном направлении. Живы ли они? Или нас просто запугивали таким образом? Был ли там пистолет, или мне показалось?
Я дрожала, но не от холода – здесь было тепло, почти душно. Трястись меня заставляла неизвестность. Одиночество. И мысли, что я никогда не выйду из этой комнаты живой.
Но я не хотела умирать – сейчас даже еще больше.
Я не маленький зверек. Не мышонок – маленький волк, Старик сам так сказал. А волчата не плачут. Они терпят. И ждут. А потом пускают в ход клыки, если приходится.
С каждым минутой во мне что-то собиралось – в комок, в узел. Я не знала, как бороться. Но знала, что буду это делать. Я не позволю себя выбросить. Не позволю себе исчезнуть просто так.
Я сидела тихо, чтобы меня не услышал даже страх. И ждала.
Дверь открылась медленно, словно лениво. И снова внутрь входил он – в армейских зеленых штанах и того же цвета узкой майке, обхватывающей крепкое тело. Дошел до середины, подхватил стул доктора и развернул его спинкой ко мне. А после сел, широко расставив ноги и уложив руки на заднюю перекладину стула.
Старик молчал. Я смотрела на него, насупившись, и ждала вердикта. В расход?
– Ты не подходишь, – спустя несколько минут игры в гляделки сказал мужчина, заставляя внутри меня что-то болезненно оборваться. – Для того, к чему я буду готовить тех пацанов.
Я не знала, что именно он имел в виду и чему именно будет готовить мальчишек. Но спросила другое.
– Вы меня убьете?
Он не сразу ответил. Продолжал буравить меня совершенно равнодушным взглядом, лишь склонил голову чуть на бок. Словно собирался прожечь во мне дырку и решить тем самым проблему с моим присутствием здесь – где бы это «здесь» не находилось.
– Это было бы милосердно.
– Я не хочу милосердия, – сцепив зубы, выдавила я. – Я хочу жить!
Мужчина усмехнулся. Нехорошо так, от чего меня снова прошиб озноб.
– Маленький волчонок не понимает, во что он ввязывается! – покачал головой Старик. – Ты будешь бледной тенью на фоне всех остальных. И тебя все равно убьют – не я, так кто-нибудь другой.
Теперь я крутила головой из стороны в сторону.
– Тень невозможно поймать, – возразила из упрямства, а не от уверенности.
– Попробуй мне это доказать, – хохотнул Старик и поднялся. Перекинул ногу через стул и двинулся на выход, не добавляя больше ничего. И лишь открыв дверь, он обернулся. – Считай у тебя испытательный срок. Не сдохнешь за месяц, продолжишь подготовку с остальными. Нет – докажу Орсини, что я в очередной раз был прав.
Я не знала, что значили последние слова и кто такой Орсини, хотя эту фамилию Старик произносил уже не в первый раз. Но я точно понимала, что мне дали шанс.
Шанс, которым я обязательно воспользуюсь.
Только эта мысль и помогала мне выживать в казарме, потому что все остальное, что нас заставляли делать, было настоящей пыткой.
Глава 4.2
Ранние подъемы. Многочасовые пробежки по утреннему лесу. Занятия по математике, языкам, логике. Скудная еда. Сон рывками, ведь нас могли поднять буквально через час после того, как прозвучал отбой.
И тренировки. Многочисленные. Бесконечные. Жестокие. Нас заставляли преодолевать полосу препятствий, кидать ножи, стрелять сначала из рогатки, потом – из лука. Драться друг с другом или в паре с кем-то.
Я была самой маленькой. И по росту, и по телосложению. Про возраст – не знаю, об этом никто не говорил. Но я во всем проигрывала мальчишкам, от драк до успехов в умножении. К тому же, я совершенно не умела бегать: теряла скорость, спотыкалась, задыхалась. Всегда в конце строя настолько, что идущий позади нас Старик поднимал меня за шкирку и толкал вперед, не угрожая, но напоминая:
– У тебя нет права на ошибку, маленький волчонок.
Я это понимала, поэтому сжимала крепче зубы, прекращала вытирать слезы и шла дальше. Да, пешком. Да, медленно. Но я никогда не останавливалась, чтобы пожалеть себя.
Лишь по ночам, дождавшись, когда все уснут, я позволяла себе это: тихие беззвучные рыдания.
Нас было десять. Мы редко разговаривали друг с другом, меня так и вовсе предпочитали не замечать. Во время приемов пищи я сидела отдельно. Во время парных занятий никто не хотел заниматься со мной, потому что я постоянно проигрывала. Раз за разом. Неделя за неделей.
И с каждым проигрышем я понимала, что разочаровывала не только всех остальных. Я разочаровывала сама себя.
А отпущенный Стариком срок уверенно подходил к концу.
Все изменилось в тот день, когда нам впервые устроили «тактические игры». Ради этого нас вывели на улицу – не в лес, через который мы бегали каждое утро. К той самой «парадной» части винодельни, которую мы до этого не видели. И приказали спрятаться так, чтобы нас никто не нашел.
– Вам не понравится, если я вас найду, – усмехнулся Райнер Ковач, которого все звали Стариком.
Мы бросились врассыпную. Никто и не подумал, что это – простая игра. Все знали, как Старик наказывает тех, кто не справляется. Это… больно. Моя спина это знала лучше других.
По периметру старого забора стояли другие солдаты, внимательно следя за тем, чтобы мы не убежали. Но я к тому моменту уже сомневалась, что это в принципе возможно, учитывая количество охраны и камер, разбросанных по всей территории бункера.
Мальчишки убежали далеко вперед, спеша оказаться как можно дальше от Старика и его шестерок. Я же подумала, что там будут искать в первую очередь, и свернула обратно, обходя здание винодельни по кругу. Нашла место буквально за спиной Ковача среди разбитых бочек и мусора и тихо закопалась поглубже, затаив дыхание.
Я ослепла в этой темноте, зато ноздри разрывал смрад – смесь гнилых дрожжей, ржавчины и чего-то сладковато-мясного. Но, посомневавшись немного, зачерпнула целую горсть грязи и обмазала ею лицо и волосы. У части охраны были собаки – большие, черные. Страшные. Я не сомневалась, что их пустят в дело. А так у меня был хоть какой-то шанс сбить их со следа.
Каждое из моих предсказаний сбылось: мальчишек, убежавших дальше всех, действительно нашли первыми. А собак… их и правда спустили, отправляя искать тех, кто проявил смекалку, прячась от Старика.
Я слышала их звонкий лай. Ощущала, как дрожала земля, когда они пробегали мимо. Мне казалось, их не меньше десятка – целая стая, хотя я помнила, что видела всего четырех.
Одна из них остановилась совсем рядом: ее дыхание, неровное, чуть хриплое, доносилось до меня, когда шавка подобралась слишком близко. Запретив себе шевелиться, дышать и моргать, я замерла, умоляя сердце биться тише.
Я знала: если пес учует меня, его не остановит ни приказ, ни цепь.
Так и случилось – но не со мной. Крик – нечеловеческий, рвущий глотку – взметнулся с запада, и псы рванули туда, как стая, почуявшая раненого оленя. Громкий лай, окрики людей – все смешалось в кучу, но полный боли вопль затмевал собой все другие звуки. Я слушала его, закрыв глаза. Мечтая заткнуть еще и уши, но страх за того, другого парня, с которым я провела это время в одной комнате, заставил меня заледенеть.
Мне было жаль мальчика. Честно – жаль. Но где-то глубоко в душе я радовалась, что не на его месте.
Я не поняла, когда крики стихли и воцарилась тишина. Какое-то время она буквально звенела, и я подумала, что оглохла. Но не стала выходить, боясь даже не собак. Я боялась наказания от Старика. Поэтому сидела и проговаривала про себя то, что сказала ему в наш последний разговор: я – тень. А тень поймать невозможно.
– Где чертова девчонка? – в какой-то момент донеслось до меня. – Она точно не сбежала?
– Если сбежала, я спрошу с тебя, – ледяным тоном произнес Старик, проходя мимо.
Но… он даже не остановился. Его тяжелые шаги сначала приблизились, а потом удалились, чего нельзя было сказать о другом говорившем.
Он долго матерился где-то неподалеку, ругался на своих подручных. Я слышала топот и крики, бегающих мимо собак. Но все они словно не замечали меня.
Будто меня не было.
Будто я действительно стала Тенью.
Меня звали по имени – я слышала, хотя еще в первый день нам заявили, что имя нужно заслужить. Поэтому к нам обращались «эй, ты», ко всем без исключений. Но сейчас они звали меня, наплевав на собственные правила.
Беатрис. Мне нравилось, как звучало мое имя. И я улыбалась, но оставалась неподвижной.
Я знала, что Старик любил устраивать разные проверки, и не сомневалась, что это – одна из них. Поэтому молчала. Дышала через раз. Не шевелилась, наплевав на одеревеневшее во всех местах тело. У меня было так мало шансов доказать, что я на что-то способна: я плохо дралась и отвратительно бегала, не могла запомнить сложные итальянские слова, сбивалась во время счета. Но сейчас, просто выбрав правильное место, я могла доказать, что не бесполезна.
Мимо меня еще много раз кто-то проходил. Даже мусор расшвыривали буквально в сантиметрах от моей головы. Но снова и снова искатели уходили, оставляя меня не найденной.
Спустя несколько часов я уже не сомневалась, что победила. Спустя еще пару – поняла, что темнота вокруг уже не столько из-за мусора и грязи, сколько от спустившегося за горизонт солнца. Я даже подумала о том, что пора выходить.
Но затекшее тело отказалось двигаться. Руки и ноги кололо, точно иголками, когда я попыталась пошевелить ими. Пальцы я вовсе не чувствовала, а шею ломило так, будто я всю ночь провела, откинув голову назад.
Я дернулась, разгребая мусор. Один раз, сквозь боль и злые слезы, выступившие из глаз. Второй – деревянными пальцами цепляясь прямо за землю. Третий…
Нет, на третий раз меня дернули за шкирку, вперед и вверх. Очень знакомым движением.
– Жива?
Старик подхватил меня, как мешок с костями, но поставил на ноги почти бережно – так, будто я была хрупкой, а не измотанной до полусмерти. А когда я начала заваливаться на бок, удержал одной рукой.
– Эй, волчонок! – он склонился ниже, заглядывая мне в глаза. На голове у него блестели зеленым какие-то сложные очки. Брови Старика сдвинулись к переносице, придавая лицу весьма устрашающий вид. Но в голосе не было привычных интонаций: повелительных, насмешливых или ледяных. – Руки, ноги? Все цело?
Я даже отвлеклась от неприятных ощущений в своем теле, настолько была сбита с толку внезапным интересом со стороны Ковача. Но что ответить ему – не знала, поэтому продолжала молчать, медленно осознавая, что наказывать меня Старик совсем не спешил.
Его шершавая ладонь на моем плече сжалась сильнее.
– Ты продержалась дольше всех, – произнес он наконец, и в его голосе прокралось что-то новое. Не похвала. Не злость. Любопытство? – Но это еще ничего не значит.
Мой ответ не требовался – развернув меня в сторону, Старик подтолкнул в спину, без слов приказывая идти. И я шла, ступая осторожно, словно заново училась ходить. Кровь неохотно поступала в ноги и руки, меня шатало и вело в сторону. Но я чувствовала гордость за себя и за то, что в этот раз не получаю тумаков.
Я справилась. От этого даже ломота в теле не казалась столь ужасной.
Старик проводил меня до казармы. Открыв дверь, я заметила, что некоторые койки стали пусты: на них не было даже матрасов. Соотносить это с неудачной игрой в прятки не хотелось, и я просто запретила себе об этом думать. Куда больше мне хотелось взять чистую одежду и добраться до душа.
– Завтра повторим, – остановившись перед дверью, объявил старик так, чтобы слышала я одна. – И, если ты снова выиграешь… я научу тебя кое-чему полезному.
Он снова толкнул меня, после чего закрыл дверь с громким хлопком. Как по команде, присутствующие в казарме обернулись ко мне. В их глазах впервые не было превосходства, но было кое-что похуже: злоба. Они поняли, что проиграли девчонке, которую ни во что не ставили, и это выводило их из себя.
Всех, кроме одного.
– А ты не такая беспомощная, – прохрипел мне сосед, когда я приблизилась к нашей тумбе и наклонилась за одеждой. Его голос был сиплым, будто сорванным, и я на секунду подумала, что это он кричал там, на улице. Но нет, на теле парня не было никаких ран, кроме желтоватых синяков.
Я кивнула и поспешила удалиться, но, стоило подняться и развернуться, как дорогу мне заступили четверо.
– Ну что, Тень, – рыжий парнишка, взявший на себя роль главаря, растянул мое прозвище в попытке походить на Старика. Но у него звучало насмешливо, а из уст мальчишки выходило ядовито. – Теперь ты тут королева, да?
Я сжала одежду в руках. Жизнь в приюте приучила меня к тому, что подобные разговоры ничем хорошим не заканчиваются, поэтому я мысленно готовилась отстаивать свою позицию. Повернула корпус, выставила вперед правую ногу. Борьба, может быть, и не давалась мне, но правила защиты я усвоила отлично.
Я не собиралась отвечать – я собиралась защищаться. Но, когда рыжий шагнул вперед, явно собираясь бросить в мою сторону что-то более язвительное, меня закрыла собой долговязая фигура.
– В отличие от тебя, – совершенно спокойно заявил мой сосед, будто комментировал погоду, – она не попалась на глаза Старику и его прихвостням. И тебя, а не ее, спалили собаки.
