Он припал на передние лапы, скалил зубы и утробно рычал. Словно готовился к последнему прыжку, призванному уничтожить жертву. Но кто в этот раз был дичью, я не понимал.
Возможно, я сам.
Дверь в туалет была распахнута. Я лишь мельком взглянул в ту сторону, отметив два трупа и лужи крови на светлом кафеле. Марко вышел оттуда и сразу направился ко мне.
– Триада?
– Да.
Я и не сомневался.
На пустой кухне было все еще жарко от дымящихся на плите кастрюль и сковородок. Запах жаренного мяса и овощей смешивался с запахом гари, создавая крайне неприятный букет, вызывающий желание заткнуть нос. Но я упрямо двигался дальше, видя перед собой одну цель: приоткрытую дверь.
Я должен был своими глазами все увидеть, чтобы понять, что стало с моей Тенью.
Если не считать людей Марко, переулок был пуст. Мусорные баки, пустые коробки, деревянные лотки от овощей или фруктов. И первый в этом году снег, тонким слоем укрывавший асфальт.
Я замер, только сейчас заметив настоящее наступление зимы. И она, словно в насмешку, прятала от меня все следы.
– Камера над входом не работает, – к нам подошел один из сегодняшних сыщиков. Отчитывался он Кардиналу, но опасливо поглядывал на меня, будто за плохие новости я мог его казнить на месте. А я бы мог, если бы только об этом думал. – Но на уличных камерах через два квартала видно коричневый фургон без номеров. За рулем определенно китайцы.
Он протянул Марко телефон с изображением, видимо, того самого фургона. Я не смотрел, оглядывая переулок.
– Значит, это похищение, – заключил Марко, возвращая мобильник хозяину.
Все внутри меня воспротивилось. Зверь зарычал в голос.
– Считаешь, Трис позволила бы себя похитить без боя? – поинтересовался я, не обращаясь ни к кому конкретному. Взгляд скользил по идеально расставленным бакам, целым ящикам и неизмятым коробкам. – Ты видишь здесь хоть один признак сопротивления?
Моя Тень не далась бы никому в руки – она бы эти самые руки выдернула с корнем, оставляя после себя кровавые реки и ошметки чужой плоти. А в этом переулке было стерильно чисто для той, кого звали палачом Орсини.
Марко осмотрелся: пристально, въедливо, отмечая то же, что и я минуту назад. А после оглушительно свистнул, привлекая внимание парней, осматривающих каждый угол.
– Идем дальше! Тут ничего нет.
И мы пошли, из переулка попадая на тихую улочку, окруженную кирпичными стенами домов. Ни одного окна – на свидетелей рассчитывать не приходилось.
– Рассредоточились! Переверните здесь все, залезьте в каждый бак и коробку. Найдите зацепки!
Мои люди разделились, устремляясь к стоящим по обе стороны проезда контейнерам. Я посмотрел направо: так можно было вернуться на улицу со входом в кафе. Туда бы Трис подалась в первую очередь – наверняка ее Мерседес был припаркован именно там.
Я подарил ей бронетранспортер на колесах: самую защищенную машину, что когда-либо была у представителя Орсини. Хотел, чтобы моя Тень была под защитой всегда.
Как коварна бывает порой судьба.
Но если бы их с Анастасией преследовали, этот путь отрезали бы первым. Значит, они пошли налево.
Я повернулся. В той стороне лишь двое парней осматривали гору коробок буквально в двух метрах от меня. Я обошел их и двинулся дальше. Зачем? Я не знал. Просто… шел.
Снег падал на пиджак – я так тропился, что не подумал о чем-то более теплом. Вспомнилось пальто, которое я оставил сегодня Трис – она вечно мерзла, а на ее складе сквозняки гуляли такие, что пневмония была обеспечена.
Да и Тень в моей одежде мне слишком нравилась. Пожалуй, даже сильнее, чем в откровенном белье или ослепительном платье.
Я любил видеть на ней знаки принадлежности мне, и не важно, что это было: подаренный кинжал, татуировка на руке или моя же рубашка.
Позади что-то громыхнуло. Я рефлекторно обернулся, чтобы заметить обвалившуюся груду ящиков. Марко кого-то отчитывал. Мои Кустоди замирали в пяти шагах, давая мне немного свободы.
Возвращаться мне не хотелось, хоть я и успел заметить, как к Вителло спешным шагом приблизился один из парней, показывая что-то в телефоне. Зверь тянул меня в другую сторону, и я ему верил – снова разворачивался, но почти сразу останавливался, получив от Луки:
– Босс, здесь кровь.
Мой старший телохранитель указывал на красную кирпичную стену. Не подойдя вплотную, рассмотреть брызги от крови было невозможно, но Кустоди славились именно этим: умением замечать то, что на первый взгляд казалось незначительным. Я не стал приближаться – я поверил.
– Здесь еще.
А это уже Марио у противоположной стены.
Я знал, что моя Тень – не легкая добыча. Она должна была сопротивляться, и она это делала.
Вопрос только в том, чем это для нее закончилось.
Трис не должна была защищать Анастасию, ни при каких обстоятельствах. Она – не то, что не часть семьи. Она – не я, а Беатрис клялась в верности мне. «Ad mortem fidelis». Верны до смерти – это девиз семьи Орсини, но лишь в устах Трис он приобрел свое истинное значение.
Она всегда была верна мне. Во всем. От постели до…
Зверь внутри фыркнул, не давая закончить фразу. Мысль о смерти нашей Тени была противна нам обоим.
– Босс.
Я остановился и перевел взгляд на Луку. Он присел у груды коробок, кивая куда-то под них. Я прищурился, пытаясь разглядеть, но пришлось подойти, чтобы заметить несвойственный переулку блеск.
Кинжал. Без ножен. С гравировкой по центру лезвия.
Ad mortem fidelis.
Я почувствовал, как затряслись пальцы, и поспешил спрятать дрожь, сжав рукоять. Я знал на ней каждую черту, каждую выпуклость. Я никогда не говорил об этом Трис, я преподнес ей кинжал как семейную реликвию, давно пылившуюся на полке. Но это оружие делали на заказ. По моему эскизу.
Именно такой я ее себе и представлял. Это – мое олицетворение Беатрис: острое, точное, смертельное.
Она была крайне бережна в обращении с этим кинжалом, как и с любым другим своим оружием. Трис точно не бросила бы его посреди подворотни.
– Здесь еще следы потасовки.
Я перевел взгляд на Марио – тот уже осматривал ближайший контейнер с очередными следами крови.
Ни в тот момент, ни после, я так и не понял, что дернуло меня пойти следом. Почему я не остановился около телохранителя, а обошел его, заглядывая дальше. Как умудрился что-то разглядеть в той куче мусора, что была свалена на самом углу.
Просто край черной ткани показался мне знакомым. Просто мой внутренний зверь шел на запах. Просто я чувствовал, что мне нужно туда.
Смятые коробки и куски картона полетели в сторону вместе с другим мусором. Я не рыл, не копался – я отбрасывал эти грязные покровы, сдирал кожу с мира, осмелившегося спрятать от меня то, что ему не принадлежало.
Я знал, что она – здесь.
Зверь внутри завыл. Не рычал, не ревел – завыл, тонко и пронзительно, от боли, от ярости, от страха, который я себе не позволял.
Кинжал выпал из ослабевшей руки. Я рухнул на колени, не чувствуя удара об асфальт. Где-то очень далеко раздались крики – кажется, это мои Кустоди звали Марко. Я их не слышал. Я их не видел. Я видел только черное пальто, обрисовавшее контуры тела.
Эти изгибы я бы узнал с закрытыми глазами.
Откуда-то нашлись силы сдернуть кашемировое покрывало, но открывшееся зрелище вышибло весь воздух из легких. Это не удар под дых. Это на сверхзвуковой скорости прямо в бетонную стену.
Она лежала прямо на земле, как брошенная кукла. Ее левая рука была неестественно вывернута, кисть безвольно лежала на асфальте. Нога подогнута под невозможным углом. Свитер и джинсы заляпаны кровью – ее было так много, что я сомневался, что вся она принадлежала Трис.
В моем мире закончились звуки – его накрыло оглушительной тишиной, от которой закладывало уши. Он сузился до точки. До знакомого до боли лица, обезображенного кровоподтеками.
«Мертва», – прошептал где-то в глубине чей-то чужой голос.
Я его заглушил. Затоптал. Убил.
Мои пальцы, привыкшие ломать и крушить, с невероятной, почти молящей нежностью нашли на шее точку для пульса. Давили, впивались, требовали ответа. Я запретил себе ощущать исходящий от кожи холод. Запретил слушать, дышать, думать, лишь бы не упустить момент.
Секунда. Две. Пустота, выкручивающая кости, и глухой скулеж запертого внутри монстра. А потом – слабый, нитевидный, отчаянный стук. Еле уловимый пульс, бившийся вразрез с бешеным ритмом моего собственного сердца.
– Скорую, – то ли приказал, то ли взмолился я еле слышно. К счастью, меня услышали.
– Уже едут. Две минуты.
Воздух с хрипом вырвался из моих легких. Две минуты. Вечность. Целая жизнь, за которую одно хрупкое сердце могло остановиться.
Я не смел тронуть Беатрис, не смел даже дышать рядом, боясь сбить тот хрупкий ритм, что теперь был единственным, что имело значение. Мои пальцы, все еще прижатые к ее шее, онемели, но я не убирал их – это была нить, связывающая ее с этим миром. Со мной.
Я склонился ниже. Прижался лбом к ее лбу, холодному и шершавому от запекшейся крови.
– Слышишь, Трис? Всего две минуты. Продержись ради меня.
Она все делала ради меня. Убивала. Пытала. Жила. И сейчас обязана жить, обязана бороться, потому что иначе в этом переулке навсегда останутся два человека.
– Данте?
Я почти убедил себя, что мне показалось – что этот тихий шепот на грани слышимости лишь плод моего воображения. Но едва заметный вдох – чуть более глубокий – и я успел отстраниться, чтобы увидеть, как длинные ресницы вздрогнули, прежде чем явить мне затуманенные карие глаза.
Один глаз. Второй заплыл слишком сильно, чтобы приоткрыться хоть на щелочку.
– Я здесь.
Ее губы дрогнули в попытке улыбнуться и тут же закровили. Я бережно провел пальцем, собирая маленькие алые капли.
– Мне холодно.
Я дернул грязное пальто, накрывая им Трис. Затем отстранился и стянул с себя еще и пиджак, укрывая сверху. Если бы мог – снял с себя всю кожу целиком, лишь бы согреть свою Тень.
– Не уходи.
– Никогда.
Руки бережно обняли родное лицо без моего ведома. Хотелось схватить в охапку, прижать к себе, спрятать от остального мира… Но я боялся трогать Трис. Переломы… я не сомневался, что они были. Я не хотел усугублять.
– Анастасия… беременна… от тебя…
Я вздрогнул. Не от слов – от картинки, которая возникла в голове так ярко, будто я сам был свидетелем в этом переулке.
Трис не защищала мою жену. Она защищала меня в ней.
Зверь внутри заревел, кидаясь вперед. Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы вспышка ярости не причинила вреда моей Тени.
Дочери Ворона не жить. Если Триада до сих пор ее не убила, это сделаю я, собственными руками.
– Найди ее.
Сквозь вакуум моего мира прорвался рев сирены. Я отметил его краем сознания.
– Нет! – рык сорвался с губ прежде, чем я успел его сдержать.
Нет, не ее. Ее я с легкостью вычеркну. Тебя. Я не найду никого, кроме тебя.
– Да. Не спорь, – эта невозможная женщина пыталась улыбаться, командуя мной впервые в жизни. Ее взгляд, мутный от боли, был тверже стали. – Не читай мое завещание. Тебе не понравится.
– Не смей со мной прощаться!
Она улыбалась. Эта глупая, безумная, моя до последнего вздоха Тень улыбалась через боль, сочившуюся кровь и покидающие силы.
– Я не прощаюсь.
Еще один судорожный вдох – ее, мой, я уже не понимал. Только смотрел, как ее глаза теряют фокус, а губы перестают улыбаться.
– Трис? – ее веки дернулись и закрылись, отрезая меня от собственного отражения в знакомых до последней крапинки глазах. – ТРИС!
Внутренний таймер, запускавшийся сам по себе при появлении рядом моей Беатрис, остановился. С того самого момента, когда я встретил ее впервые – в том зале, маленькую, похожую на озлобленного волчонка – я всегда слышал это тиканье, отмеряющее мои минуты в ее обществе. Я знал, что у Трис был такой же – но засекающий время, проведенное без меня. Я проверял: она считала невероятно точно.
Так же точно, как я считал секунды с ней. До этого момента.
Теперь же наступившая тишина была оглушительней любого взрыва. Гулкой. Абсолютной.
Грудь Беатрис больше не поднималась. Пульс под моими пальцами, эта ниточка, что связывала нас, порвалась. Исчезла.
Внезапно я осознал холод асфальта под коленями. Осознал свинцовый вес пиджака на ее плечах. Осознал близкий, навязчивый вой сирены, который уже не имел значения.
Зверь внутри не рычал. Он онемел. Замер в ледяном ступоре, почувствовав пустоту там, где всегда была его яростная, живая энергия.
Кто-то грубо дернул меня под руки, оттаскивая в сторону. Я дернулся обратно, и теперь оттаскивали меня уже двое.
В переулке стало тесно от появившихся медиков с носилками. Их руки были на ней, их голоса что-то говорили, их приборы пищали. Я видел все это как через толстое, грязное стекло. Я смотрел только на лицо Трис. На безмятежную маску, которая не была ею. Ее лицо всегда было в движении – в усмешке, в сосредоточенной злости или рабочей собранности, в редком моменте покоя, который она позволяла себе только рядом со мной.
Это была не она. Это была ее оболочка.
Меня оттесняли, наваливались грудью, отрывали от нее. Я вырывался, рычал и метался, пытался пробиться сквозь стену из собственных людей – туда, где к моей Трис прикасались чужие руки. Где рядом с ней были чужие мужчины. Где она была уже не моя.
Марко что-то говорил мне прямо в ухо, его голос был напряженным. Я не слышал его, зато резкие слова реаниматологов попадали мне в голову будто напрямик: «…дыхания нет… адреналин… асистолия…»
И тогда лед внутри треснул.
Не с грохотом, а с едва слышным звоном. И из трещины хлынула та самая, знакомая до тошноты тьма. Холодная. Решительная. Без единой искры сомнения.
Зверь бросился вперед. А я не стал его останавливать.
Я скинул с себя чужие руки с протяжным ревом. Оттолкнул Марко. Зарядил кому-то по лицу, успев сделать только два шага вперед. А после на меня снова набросились мои же люди.
Я рвался из их захвата, я дергался и ревел. Требовал, приказывал меня отпустить – к ней, той, ради которой жил я. Но меня не пускали, и я возненавидел этот мир с новой силой.
– Данте!
Я не слышал. Потому что это был не тот голос, который должен называть мое имя.
– Данте, твою мать!
Я снова рванул вперед, но путь мне преградил Кардинал. Я заглянул в его темные глаза всего на миг, сказать, чтобы проваливал с дороги.
Но не успел.
Мой мир окончательно померк.
Марко Вителло. Настоящее. 6 часов спустя.
– Где моя дочь?!
Дверь, не выдержав удара, с грохотом отскочила от стены. В кабинет, как стихийное бедствие, ворвался Владимир Воронцов – пахан русской мафии, запыхавшийся, красный от ярости.
Лео зарычал и двинулся вперед. Черт, черт, черт. И как мне теперь останавливать эту зверюгу без Данте и Трис?
Попробовал свистнуть – Стальной Дон всегда так подзывал к себе добермана. Пес нехотя замер, но рычать не перестал, однако дал Ворону пройти дальше. Ко мне, к сожалению.
– Где Анастасия?!
Я чуть отклонился назад, чтобы не попасть под слюнявый град. В гневе Ворон и впрямь превращался в хрюкающего вепря: лицо заливалось багровым румянцем, мелкие глазки терялись в складках жира.
– Ее похитили, – ровно сообщил я то, что Воронцов должен был знать и без меня.
Я встал так, чтобы загородить пахану обзор на стол, где были разложены карты города и отдельных районов. Шелест бумаги сообщил, что парни поняли все правильно, припрятав информацию от взбешенного папаши. Вряд ли он, конечно, в таком состоянии пытался шпионить. Но мы привыкли минимизировать риски.
Возможно, я сам.
Дверь в туалет была распахнута. Я лишь мельком взглянул в ту сторону, отметив два трупа и лужи крови на светлом кафеле. Марко вышел оттуда и сразу направился ко мне.
– Триада?
– Да.
Я и не сомневался.
На пустой кухне было все еще жарко от дымящихся на плите кастрюль и сковородок. Запах жаренного мяса и овощей смешивался с запахом гари, создавая крайне неприятный букет, вызывающий желание заткнуть нос. Но я упрямо двигался дальше, видя перед собой одну цель: приоткрытую дверь.
Я должен был своими глазами все увидеть, чтобы понять, что стало с моей Тенью.
Если не считать людей Марко, переулок был пуст. Мусорные баки, пустые коробки, деревянные лотки от овощей или фруктов. И первый в этом году снег, тонким слоем укрывавший асфальт.
Я замер, только сейчас заметив настоящее наступление зимы. И она, словно в насмешку, прятала от меня все следы.
– Камера над входом не работает, – к нам подошел один из сегодняшних сыщиков. Отчитывался он Кардиналу, но опасливо поглядывал на меня, будто за плохие новости я мог его казнить на месте. А я бы мог, если бы только об этом думал. – Но на уличных камерах через два квартала видно коричневый фургон без номеров. За рулем определенно китайцы.
Он протянул Марко телефон с изображением, видимо, того самого фургона. Я не смотрел, оглядывая переулок.
– Значит, это похищение, – заключил Марко, возвращая мобильник хозяину.
Все внутри меня воспротивилось. Зверь зарычал в голос.
– Считаешь, Трис позволила бы себя похитить без боя? – поинтересовался я, не обращаясь ни к кому конкретному. Взгляд скользил по идеально расставленным бакам, целым ящикам и неизмятым коробкам. – Ты видишь здесь хоть один признак сопротивления?
Моя Тень не далась бы никому в руки – она бы эти самые руки выдернула с корнем, оставляя после себя кровавые реки и ошметки чужой плоти. А в этом переулке было стерильно чисто для той, кого звали палачом Орсини.
Марко осмотрелся: пристально, въедливо, отмечая то же, что и я минуту назад. А после оглушительно свистнул, привлекая внимание парней, осматривающих каждый угол.
– Идем дальше! Тут ничего нет.
И мы пошли, из переулка попадая на тихую улочку, окруженную кирпичными стенами домов. Ни одного окна – на свидетелей рассчитывать не приходилось.
– Рассредоточились! Переверните здесь все, залезьте в каждый бак и коробку. Найдите зацепки!
Мои люди разделились, устремляясь к стоящим по обе стороны проезда контейнерам. Я посмотрел направо: так можно было вернуться на улицу со входом в кафе. Туда бы Трис подалась в первую очередь – наверняка ее Мерседес был припаркован именно там.
Я подарил ей бронетранспортер на колесах: самую защищенную машину, что когда-либо была у представителя Орсини. Хотел, чтобы моя Тень была под защитой всегда.
Как коварна бывает порой судьба.
Но если бы их с Анастасией преследовали, этот путь отрезали бы первым. Значит, они пошли налево.
Я повернулся. В той стороне лишь двое парней осматривали гору коробок буквально в двух метрах от меня. Я обошел их и двинулся дальше. Зачем? Я не знал. Просто… шел.
Снег падал на пиджак – я так тропился, что не подумал о чем-то более теплом. Вспомнилось пальто, которое я оставил сегодня Трис – она вечно мерзла, а на ее складе сквозняки гуляли такие, что пневмония была обеспечена.
Да и Тень в моей одежде мне слишком нравилась. Пожалуй, даже сильнее, чем в откровенном белье или ослепительном платье.
Я любил видеть на ней знаки принадлежности мне, и не важно, что это было: подаренный кинжал, татуировка на руке или моя же рубашка.
Позади что-то громыхнуло. Я рефлекторно обернулся, чтобы заметить обвалившуюся груду ящиков. Марко кого-то отчитывал. Мои Кустоди замирали в пяти шагах, давая мне немного свободы.
Возвращаться мне не хотелось, хоть я и успел заметить, как к Вителло спешным шагом приблизился один из парней, показывая что-то в телефоне. Зверь тянул меня в другую сторону, и я ему верил – снова разворачивался, но почти сразу останавливался, получив от Луки:
– Босс, здесь кровь.
Мой старший телохранитель указывал на красную кирпичную стену. Не подойдя вплотную, рассмотреть брызги от крови было невозможно, но Кустоди славились именно этим: умением замечать то, что на первый взгляд казалось незначительным. Я не стал приближаться – я поверил.
– Здесь еще.
А это уже Марио у противоположной стены.
Я знал, что моя Тень – не легкая добыча. Она должна была сопротивляться, и она это делала.
Вопрос только в том, чем это для нее закончилось.
Трис не должна была защищать Анастасию, ни при каких обстоятельствах. Она – не то, что не часть семьи. Она – не я, а Беатрис клялась в верности мне. «Ad mortem fidelis». Верны до смерти – это девиз семьи Орсини, но лишь в устах Трис он приобрел свое истинное значение.
Она всегда была верна мне. Во всем. От постели до…
Зверь внутри фыркнул, не давая закончить фразу. Мысль о смерти нашей Тени была противна нам обоим.
– Босс.
Я остановился и перевел взгляд на Луку. Он присел у груды коробок, кивая куда-то под них. Я прищурился, пытаясь разглядеть, но пришлось подойти, чтобы заметить несвойственный переулку блеск.
Кинжал. Без ножен. С гравировкой по центру лезвия.
Ad mortem fidelis.
Я почувствовал, как затряслись пальцы, и поспешил спрятать дрожь, сжав рукоять. Я знал на ней каждую черту, каждую выпуклость. Я никогда не говорил об этом Трис, я преподнес ей кинжал как семейную реликвию, давно пылившуюся на полке. Но это оружие делали на заказ. По моему эскизу.
Именно такой я ее себе и представлял. Это – мое олицетворение Беатрис: острое, точное, смертельное.
Она была крайне бережна в обращении с этим кинжалом, как и с любым другим своим оружием. Трис точно не бросила бы его посреди подворотни.
– Здесь еще следы потасовки.
Я перевел взгляд на Марио – тот уже осматривал ближайший контейнер с очередными следами крови.
Ни в тот момент, ни после, я так и не понял, что дернуло меня пойти следом. Почему я не остановился около телохранителя, а обошел его, заглядывая дальше. Как умудрился что-то разглядеть в той куче мусора, что была свалена на самом углу.
Просто край черной ткани показался мне знакомым. Просто мой внутренний зверь шел на запах. Просто я чувствовал, что мне нужно туда.
Смятые коробки и куски картона полетели в сторону вместе с другим мусором. Я не рыл, не копался – я отбрасывал эти грязные покровы, сдирал кожу с мира, осмелившегося спрятать от меня то, что ему не принадлежало.
Я знал, что она – здесь.
Зверь внутри завыл. Не рычал, не ревел – завыл, тонко и пронзительно, от боли, от ярости, от страха, который я себе не позволял.
Кинжал выпал из ослабевшей руки. Я рухнул на колени, не чувствуя удара об асфальт. Где-то очень далеко раздались крики – кажется, это мои Кустоди звали Марко. Я их не слышал. Я их не видел. Я видел только черное пальто, обрисовавшее контуры тела.
Эти изгибы я бы узнал с закрытыми глазами.
Откуда-то нашлись силы сдернуть кашемировое покрывало, но открывшееся зрелище вышибло весь воздух из легких. Это не удар под дых. Это на сверхзвуковой скорости прямо в бетонную стену.
Она лежала прямо на земле, как брошенная кукла. Ее левая рука была неестественно вывернута, кисть безвольно лежала на асфальте. Нога подогнута под невозможным углом. Свитер и джинсы заляпаны кровью – ее было так много, что я сомневался, что вся она принадлежала Трис.
В моем мире закончились звуки – его накрыло оглушительной тишиной, от которой закладывало уши. Он сузился до точки. До знакомого до боли лица, обезображенного кровоподтеками.
«Мертва», – прошептал где-то в глубине чей-то чужой голос.
Я его заглушил. Затоптал. Убил.
Мои пальцы, привыкшие ломать и крушить, с невероятной, почти молящей нежностью нашли на шее точку для пульса. Давили, впивались, требовали ответа. Я запретил себе ощущать исходящий от кожи холод. Запретил слушать, дышать, думать, лишь бы не упустить момент.
Секунда. Две. Пустота, выкручивающая кости, и глухой скулеж запертого внутри монстра. А потом – слабый, нитевидный, отчаянный стук. Еле уловимый пульс, бившийся вразрез с бешеным ритмом моего собственного сердца.
– Скорую, – то ли приказал, то ли взмолился я еле слышно. К счастью, меня услышали.
– Уже едут. Две минуты.
Воздух с хрипом вырвался из моих легких. Две минуты. Вечность. Целая жизнь, за которую одно хрупкое сердце могло остановиться.
Я не смел тронуть Беатрис, не смел даже дышать рядом, боясь сбить тот хрупкий ритм, что теперь был единственным, что имело значение. Мои пальцы, все еще прижатые к ее шее, онемели, но я не убирал их – это была нить, связывающая ее с этим миром. Со мной.
Я склонился ниже. Прижался лбом к ее лбу, холодному и шершавому от запекшейся крови.
– Слышишь, Трис? Всего две минуты. Продержись ради меня.
Она все делала ради меня. Убивала. Пытала. Жила. И сейчас обязана жить, обязана бороться, потому что иначе в этом переулке навсегда останутся два человека.
– Данте?
Я почти убедил себя, что мне показалось – что этот тихий шепот на грани слышимости лишь плод моего воображения. Но едва заметный вдох – чуть более глубокий – и я успел отстраниться, чтобы увидеть, как длинные ресницы вздрогнули, прежде чем явить мне затуманенные карие глаза.
Один глаз. Второй заплыл слишком сильно, чтобы приоткрыться хоть на щелочку.
– Я здесь.
Ее губы дрогнули в попытке улыбнуться и тут же закровили. Я бережно провел пальцем, собирая маленькие алые капли.
– Мне холодно.
Я дернул грязное пальто, накрывая им Трис. Затем отстранился и стянул с себя еще и пиджак, укрывая сверху. Если бы мог – снял с себя всю кожу целиком, лишь бы согреть свою Тень.
– Не уходи.
– Никогда.
Руки бережно обняли родное лицо без моего ведома. Хотелось схватить в охапку, прижать к себе, спрятать от остального мира… Но я боялся трогать Трис. Переломы… я не сомневался, что они были. Я не хотел усугублять.
– Анастасия… беременна… от тебя…
Я вздрогнул. Не от слов – от картинки, которая возникла в голове так ярко, будто я сам был свидетелем в этом переулке.
Трис не защищала мою жену. Она защищала меня в ней.
Зверь внутри заревел, кидаясь вперед. Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы вспышка ярости не причинила вреда моей Тени.
Дочери Ворона не жить. Если Триада до сих пор ее не убила, это сделаю я, собственными руками.
– Найди ее.
Сквозь вакуум моего мира прорвался рев сирены. Я отметил его краем сознания.
– Нет! – рык сорвался с губ прежде, чем я успел его сдержать.
Нет, не ее. Ее я с легкостью вычеркну. Тебя. Я не найду никого, кроме тебя.
– Да. Не спорь, – эта невозможная женщина пыталась улыбаться, командуя мной впервые в жизни. Ее взгляд, мутный от боли, был тверже стали. – Не читай мое завещание. Тебе не понравится.
– Не смей со мной прощаться!
Она улыбалась. Эта глупая, безумная, моя до последнего вздоха Тень улыбалась через боль, сочившуюся кровь и покидающие силы.
– Я не прощаюсь.
Еще один судорожный вдох – ее, мой, я уже не понимал. Только смотрел, как ее глаза теряют фокус, а губы перестают улыбаться.
– Трис? – ее веки дернулись и закрылись, отрезая меня от собственного отражения в знакомых до последней крапинки глазах. – ТРИС!
Внутренний таймер, запускавшийся сам по себе при появлении рядом моей Беатрис, остановился. С того самого момента, когда я встретил ее впервые – в том зале, маленькую, похожую на озлобленного волчонка – я всегда слышал это тиканье, отмеряющее мои минуты в ее обществе. Я знал, что у Трис был такой же – но засекающий время, проведенное без меня. Я проверял: она считала невероятно точно.
Так же точно, как я считал секунды с ней. До этого момента.
Теперь же наступившая тишина была оглушительней любого взрыва. Гулкой. Абсолютной.
Грудь Беатрис больше не поднималась. Пульс под моими пальцами, эта ниточка, что связывала нас, порвалась. Исчезла.
Внезапно я осознал холод асфальта под коленями. Осознал свинцовый вес пиджака на ее плечах. Осознал близкий, навязчивый вой сирены, который уже не имел значения.
Зверь внутри не рычал. Он онемел. Замер в ледяном ступоре, почувствовав пустоту там, где всегда была его яростная, живая энергия.
Кто-то грубо дернул меня под руки, оттаскивая в сторону. Я дернулся обратно, и теперь оттаскивали меня уже двое.
В переулке стало тесно от появившихся медиков с носилками. Их руки были на ней, их голоса что-то говорили, их приборы пищали. Я видел все это как через толстое, грязное стекло. Я смотрел только на лицо Трис. На безмятежную маску, которая не была ею. Ее лицо всегда было в движении – в усмешке, в сосредоточенной злости или рабочей собранности, в редком моменте покоя, который она позволяла себе только рядом со мной.
Это была не она. Это была ее оболочка.
Меня оттесняли, наваливались грудью, отрывали от нее. Я вырывался, рычал и метался, пытался пробиться сквозь стену из собственных людей – туда, где к моей Трис прикасались чужие руки. Где рядом с ней были чужие мужчины. Где она была уже не моя.
Марко что-то говорил мне прямо в ухо, его голос был напряженным. Я не слышал его, зато резкие слова реаниматологов попадали мне в голову будто напрямик: «…дыхания нет… адреналин… асистолия…»
И тогда лед внутри треснул.
Не с грохотом, а с едва слышным звоном. И из трещины хлынула та самая, знакомая до тошноты тьма. Холодная. Решительная. Без единой искры сомнения.
Зверь бросился вперед. А я не стал его останавливать.
Я скинул с себя чужие руки с протяжным ревом. Оттолкнул Марко. Зарядил кому-то по лицу, успев сделать только два шага вперед. А после на меня снова набросились мои же люди.
Я рвался из их захвата, я дергался и ревел. Требовал, приказывал меня отпустить – к ней, той, ради которой жил я. Но меня не пускали, и я возненавидел этот мир с новой силой.
– Данте!
Я не слышал. Потому что это был не тот голос, который должен называть мое имя.
– Данте, твою мать!
Я снова рванул вперед, но путь мне преградил Кардинал. Я заглянул в его темные глаза всего на миг, сказать, чтобы проваливал с дороги.
Но не успел.
Мой мир окончательно померк.
Эпилог
Марко Вителло. Настоящее. 6 часов спустя.
– Где моя дочь?!
Дверь, не выдержав удара, с грохотом отскочила от стены. В кабинет, как стихийное бедствие, ворвался Владимир Воронцов – пахан русской мафии, запыхавшийся, красный от ярости.
Лео зарычал и двинулся вперед. Черт, черт, черт. И как мне теперь останавливать эту зверюгу без Данте и Трис?
Попробовал свистнуть – Стальной Дон всегда так подзывал к себе добермана. Пес нехотя замер, но рычать не перестал, однако дал Ворону пройти дальше. Ко мне, к сожалению.
– Где Анастасия?!
Я чуть отклонился назад, чтобы не попасть под слюнявый град. В гневе Ворон и впрямь превращался в хрюкающего вепря: лицо заливалось багровым румянцем, мелкие глазки терялись в складках жира.
– Ее похитили, – ровно сообщил я то, что Воронцов должен был знать и без меня.
Я встал так, чтобы загородить пахану обзор на стол, где были разложены карты города и отдельных районов. Шелест бумаги сообщил, что парни поняли все правильно, припрятав информацию от взбешенного папаши. Вряд ли он, конечно, в таком состоянии пытался шпионить. Но мы привыкли минимизировать риски.
