Я нахмурилась, недоуменно глядя на мужчину. Во-первых, потому что не поверила ему сразу: чтобы я, да плакала? Но быстрое прикосновение к щеке лишь подтвердило слова Грома: на кончиках пальцев осталась влага.
Тут проявилось «во-вторых»: какое ему было дело до того, заметят ли сидящие на камерах охранники мое состояние? Ведь отношения с Риккардо у нас были далеки от дружеских. Более того: мне всегда казалось, что он меня недолюбливал, ведь что во время обучения, что после Мартелли не стеснялся в выражениях, распекая меня за малейший промах.
Он никогда в меня не верил, о чем заявил в первую нашу встречу. И с годами эта вера не окрепла ни на йоту.
Тогда почему сейчас мне казалось, что его лишенные эмоций слова – это попытка помощи?
– Плевать, – бросила я, однако кулаком быстро вытерла оставшиеся дорожки. Надо же, я не думала, что слова Данте задели меня настолько сильно. – Я все равно здесь больше не живу.
Обогнув Мартелли, я двинулась дальше, но уже через пару шагов мне в спину донеслось:
– Тренировки Кустоди все еще проходят каждый день. Не смей их пропускать.
Я резко развернулась. Риккардо стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня так, словно действительно имел право отдавать мне приказы.
Но я – не одна из Кустоди. И никогда ей не была.
– Я больше не охраняю дона, – напомнила ему то, что он наверняка узнал задолго до меня.
Гром лишь пожал плечами.
– Кто знает, когда это изменится? – задумчиво бросил он и двинулся в нужную ему сторону. – Не хотелось бы, чтобы к тому моменту ты растеряла навыки.
Он ничего не пояснял, и даже намеком его слова не казались. Но внутри меня из-за них поднимала голову надежда – и я мысленно свернула ей шею. Никаких иллюзий насчет счастливого финала. Он точно не для меня.
Больше меня никто не останавливал. Охрана у гаража смотрела на меня равнодушно: они прекрасно знали, что я могла в любой момент приходить и уходить с территории виллы. Поэтому, когда я забирала из специального шкафчика ключи от байка, они тихо обсуждали что-то свое, стоя как можно дальше от меня.
Ворота были услужливо распахнуты. И те, что в гараже, и те, что на въезде. Словно в том, что я уезжала, не было ничего такого. Подумаешь, Тень отправилась на очередную казнь, что в этом нового?
Только одно было иначе: в этот раз на казнь отправилась я сама.
Мотор ревел, когда я покидала поселок, в котором находилась Крепость. Это место было закрытым от целого мира, все дома здесь принадлежали семье. Одни доставались в награду капо, другие использовались как гостевые или временное место для проживания важных лиц, которых не хотели пускать на виллу. Здесь не было лишних людей. Зато имелась высококлассная защита от любого внешнего вторжения.
КПП на въезде в поселок. Еще одна скрытая от глаз защитная башня со снайпером – я без проблем преодолела их все, хотя где-то внутри надеялась, что хоть кто-то попытается меня остановить. Я была бы рада конфликту – любому. И плевать, что при мне нет даже кинжала, чтобы защищать себя или нападать: мое тело – само по себе оружие, приученное убивать.
Но байк уносил меня все дальше, и никто не думал ему мешать. Хорошо, уговаривала я себя. Пусть так. Пусть меня выгнали, как вшивую собаку. Переживу. Найду себе другое место – быть полезной семье я все еще могу. Да, не как Тень дона. Но я все еще его палач, а с учетом стычек с китайцами, работы у меня вряд ли в ближайшее время будет мало.
Пускай меня лишили дома. Места, в котором, черт возьми, я была счастлива! Жаль, что больше не будет совместных ужинов с Марко. Прогулок по ночному саду с Лео. Утренних тренировок в тренажерном зале с кем-то из заступающих на пост Кустоди.
Ничего, справлюсь. Найду себе новые занятия по душе – может, начну наконец-то бегать по утрам. Или научусь готовить. Да хоть вышивать крестиком! Лишь бы не сидеть без дела. Не позволять себе хотя бы на минуту задумываться о том, о чем думать было нельзя.
Но что упорно лезло в голову.
Сильные руки. Выбритые виски. Татуировки на всем теле – я с легкостью могла описать каждую из них. Длинные пальцы. Короткие русые волосы. Серые глаза.
Вдавила газ до упора. Но попытка сконцентрироваться на поворотах с треском провалилась.
Не выдержав самой себя, я с визгом увела мото в занос, останавливаясь посреди дороги. Меня развернуло точно на сто восемьдесят градусов, и теперь передо мной, как на блюде из чистого золота, лежал весь поселок – роскошный, надменный и смертельно опасный.
Вилла Нико – массивное палаццо в тосканском стиле, с грубыми каменными стенами, скрывающими внутренние дворы с фонтанами. Дом Эцио – белоснежный, с колоннадами и мраморными террасами, утопающий в олеандрах и цитрусовых деревьях. Особняк Сандро словно противостоял им, отражая современность во всем: стекло и бетон, плоские крыши, никаких украшений.
Но больше всего выделялась резиденция Ла Стриги – черная, как прозвище хозяйки, с узкими, словно бойницы, окнами и садом, надежно скрывавшим все происходящее.
А чуть дальше – La Fortezza. Не просто вилла. Символ.
Она стояла на холме, будто корона на голове короля, подсвеченная мягким золотым светом. С одной стороны ее опоясывала серебристая от блеска луны река. С другой – высокий забор, за которым расположилась маленькая армия Кустоди. Их не было видно, от чего создавалось ощущение уязвимости.
Но мысль, что Крепость легкодоступна – это последняя ошибка, которую совершит тот, кто задумает туда влезть.
La Fortezza неприступна, как древний замок, только без рва и башен. И каждый, кто находился внутри, чувствовал это: защищенность.
Чувствовала ее и я. И считала себя тем, кто эту защищенность обеспечивал. А теперь…
Я задержала на ней взгляд еще на мгновение. Песочные стены, величественные балконы, огромные окна. Сад – живое произведение искусства.
Мой дом. Моя крепость. Мое прошлое и настоящее.
Но не будущее.
Беатрис. Прошлое. 3 месяца, 12 дней, 6 часов и 47 минут.
Я прекрасно помнила тот день, когда впервые увидела Крепость.
Мне было шесть. Последние полгода я прожила в приюте, но в моей памяти не отложилось, как я туда попала. Надзирательница Мэй, как ее все звали, ничего не объясняла, а на прямой вопрос могла и подзатыльник отвесить, поэтому я ни о чем не спрашивала. Просто жила. Ела, что дают, спала там, где показывали, и молчала.
В приюте мне не нравилось все. Каждый сантиметр этого места дышал безнадежностью.
Стены – когда-то, возможно, ярко-синие – теперь покрылись слоем грязи и облупились, обнажая старые слои штукатурки, как струпья на больной коже. Полы скрипели и шатались под ногами, доски расходились, образуя дыры, в которые постоянно проваливались носки и мелкие вещи. Окна – эти жалкие деревянные рамы с мутным стеклом – не держали ни холод, ни тепло, а в щели между рассохшимися створками спокойно могла пролезть моя ладонь.
Еда была не просто пресной – она была обесцвеченной, словно повара специально вываривали из нее все вкусы и запахи. Каша, больше похожая на клей. Суп, где плавали одинокие кружочки морковки. Хлеб, который крошился в руках, но при этом умудрялся быть резиновым.
Воспитатели... О, эти тюремные надзиратели в гражданском! Их лица запомнились мне лучше всего – желчные улыбки, когда они кого-то наказывали, холодные глаза, оценивающие тебя как вещь, жирные пальцы, хватающие за плечи слишком крепко. Они не воспитывали – они ломали, и делали это с удовольствием.
Даже воздух здесь был другим – спертым, пропитанным запахом дешевого мыла, пыли и чего-то несвежего. А время текло иначе – медленно, тягуче, будто специально растягивая мучения.
Я не была общительным ребенком. Да и никто в том приюте не был. Были старшие – те, кто сильнее. И младшие – мы, те, кому доставалось.
У нас отбирали еду. В особо холодные ночи, когда ты всерьез боялся замерзнуть насмерть, – еще и одеяла. Для развлечения могли спрятать одежду, пока кто-то был в душе, или обсыпать трусы жгучим перцем, утащенным с кухни. Мне везло – меня трогали меньше остальных. Но лишь до тех пор, пока я не заступилась за паренька.
Он был старше, но ниже меня ростом. Щуплый, костлявый – по нему легко было пересчитать все кости. Несуразный. И в очках – это и стало его проклятьем. Над ним издевались с особой жестокостью, а он только плакал, чем заводил старших еще больше. Им нравилась его беспомощность. Нравилось его ломать.
В один из дней я не прошла мимо. Не нарочно – мне не было дела до чужих проблем. Они зажали его в коридоре у окна, как обычно отобрав очки. Один из заводил стоял на покосившемся подоконнике, удерживая их за дужку так высоко, чтобы невозможно было достать, а остальные заставляли жертву прыгать. Снова и снова, снова и снова.
Я просто шла – мне нужно было отнести тряпки в кабинет Надзирательницы Мэй, когда один из паршивцев слишком сильно толкнул паренька, и тот упал прямо на меня, похоронив нас обоих под ворохом застиранной ветоши, используемой для уборки. Мне было больно, но больше всего – обидно, и я не смолчала.
В той драке мне разбили губу и впервые сломали нос, но и обидчикам неплохо досталось даже несмотря на то, что их было больше. Я успела расцарапать лица троим, прежде чем нас нашел один из воспитателей. Меня отвели в медкабинет, остальных отправили убирать двор, а когда я вернулась, обнаружила у своей кровати очкарика.
Забавно: я до сих пор помнила его лицо. Круглое, веснушчатое, хотя волосы светлые, совсем не рыжие. Но совершенно забыла имя.
Он решил, что я заступилась за него, а я не стала его разубеждать. На этом мы и подружились, если можно так назвать отношения, где каждый молчал. Но в том молчании было куда больше близости, чем со всеми остальными обитателями приюта вместе взятыми.
В тот день Очкарик нашел меня сам – я убирала в столовой после обеда, когда он, взлохмаченный и напуганный, ворвался внутрь ураганом.
– Пойдем скорее, – схватив за руку, он потянул меня в сторону заднего выхода, не дав отнести посуду к раковинам. – Нужно спрятаться, пока они не нашли нас!
– Кто?
Очкарик не ответил. Он прожил в приюте дольше моего, поэтому и знал больше. Я лишь пару раз слышала, что с какой-то периодичностью здесь появлялись люди, которые забирали детей. Нет, не домой – на счастливых родителей они не походили. После их визита те, кого забрали, никогда не возвращались.
Но за время своего пребывания я не видела подобных гостей. До этого момента.
Выяснять что-то было поздно, да и Очкарик на ходу не стал ничего объяснять. Он вытащил меня сначала во двор, таща за собой как собачку на поводке. Потом – свернул к отдельно стоящему флигелю, выполнявшему роль склада, и лишь тогда обмолвился, что нам нужно залезть на чердак, чтобы «переждать».
Но сделать это мы не успели.
– Эй, вон они! – донеслось до нас откуда-то из-за спины. – Хватайте!
Необъяснимый страх холодными мурашками осел на спине.
– Бежим!
И мы побежали. Я не оборачивалась, боясь споткнуться. Очкарик крепко держал меня своей потной ладошкой. Но он был приучен к этому – к бегству, а я обычно предпочитала принимать удар.
Я не знала, от чего мы бежим и чем может закончиться встреча с мужчинами, что стремительно нагоняли меня. Но иррациональная паника не давала мне ни одного шанса: просто была, просто душила меня, заставляя сбиваться с дыхания.
Поэтому я все-таки споткнулась. Моя ладонь выскользнула из чужого захвата, колени подогнулись, чтобы уже через секунду встретиться с землей. Боль пронзила все тело, но я не успела ее осознать, как чьи-то грубые руки схватили меня за подмышки и подняли в воздух.
– Попался!
Я вырывалась, но держащему меня амбалу до моих попыток не было никакого дела. Он превосходил меня в несколько раз только в ширину, не говоря уже про рост, поэтому без особого труда со мной на руках разворачивался и тащил меня обратно в сторону приюта.
– А второй? – спросил еще один громила.
Они оба были в черном, и у них обоих были угрожающие лица. Больше я ничего не запомнила.
– Пусть катится к черту, – бросил тот, что нес меня. – Мы должны были привезти пятерых, с этим как раз пятеро.
Я не понимала ничего. Ждала, когда меня отпустят, была готова к ругани Надзирательницы Мэй. Но меня не занесли внутрь. Двое обошли здание и уверенно двинулись в сторону небольшого фургона, стоящего у ворот.
Я вырывалась до последнего, понимая, что ничего хорошего меня не ждет. Но, что удивительно, давившие на меня в обществе Очкарика паника и страх отступили, оставляя после себя только злость. За непонимание. За грубое обращение. За то, что меня куда-то тащили, несмотря на все силы, что я прикладывала, чтобы выбраться.
– Какой-то он хиленький, – глянув на извивающуюся меня, прокомментировал третий амбал, стоящий у машины.
– Зато бегает резво, – парировал мой пленитель и резко рявкнул: – Открывай!
Все произошло очень быстро: с тихим скрипом задние дверцы фургона распахнулись, позволяя мне рассмотреть только то, что внутри было еще четверо мальчишек, жавшихся по углам, а уже в следующую секунду меня, точно мешок с мукой, скинули внутрь.
И наступила темнота.
Никто не разговаривал. Слышались лишь тяжелое дыхание и тихое поскуливание, но и они исчезли, стоило только автомобилю тронуться с места. И дальше единственным звуком стал шум дороги за тонкими стенами кузова.
Я сидела, обхватив колени руками. Я не боялась темноты, но в тот момент меня пугало не отсутствие света, а полное непонимание происходящего. Что это за люди? Куда нас везут? Что с нами будут делать? Вопросы так и множились в моей голове, но я лишь сильнее впивалась пальцами в локти, не решаясь хоть один озвучить вслух. Прикрыла глаза и дышала на счет, как учил Очкарик. Он говорил, это помогало ему, когда старшие запирали его в чулане.
Ехали долго. Мои руки онемели до такой степени, что вряд ли я смогла бы разжать пальцы без посторонней помощи. Мои ноги, обутые в потрепанные сандалии, замерзли так, что я перестала чувствовать их до самой лодыжки. Так еще и на последнем из поворотов я не удержала равновесия и упала на соседа, задев его плечом.
– Аккуратней! – прошипел незнакомец и грубо меня оттолкнул.
Я его не винила – ему тоже было страшно, поэтому просто отсела подальше, насколько позволяли размеры фургона. Зато подвигалась, разгоняя кровь по телу.
Через несколько минут шины плавно затормозили с тихим шелестом, после раздался шум воротного скрежета. Еще минута дороги, и автомобиль окончательно остановился.
Дневной свет, проникший в резко распахнутые двери, ослепил. Я попыталась прикрыться ладонью, но, когда подняла руку, в нее тут же вцепилась чья-то огромная ладонь и дернула меня вперед. Я снова упала – но на этот раз не на грязный задний двор приюта, а на ровную, теплую, пахнущую солнцем асфальтированную дорожку.
Рядом со мной с той же неаккуратностью опускались другие мальчишки, но я на них не смотрела. Я не смотрела и на суровых мужчин, замирающих вокруг. Все мое внимание притянул к себе дом – настоящий дом! – стоявший в отдалении.
У меня перехватило дыхание.
Я даже не знала, что такие дома бывают на самом деле. Он был огромный и казался почти живым – как будто дышал теплом и светом. Песочного цвета стены сияли под солнцем, словно сами были сделаны из света. Высокие колонны, тонкие балконы с узорными перилами, широкие окна, отражающие небо и зелень...
Тут проявилось «во-вторых»: какое ему было дело до того, заметят ли сидящие на камерах охранники мое состояние? Ведь отношения с Риккардо у нас были далеки от дружеских. Более того: мне всегда казалось, что он меня недолюбливал, ведь что во время обучения, что после Мартелли не стеснялся в выражениях, распекая меня за малейший промах.
Он никогда в меня не верил, о чем заявил в первую нашу встречу. И с годами эта вера не окрепла ни на йоту.
Тогда почему сейчас мне казалось, что его лишенные эмоций слова – это попытка помощи?
– Плевать, – бросила я, однако кулаком быстро вытерла оставшиеся дорожки. Надо же, я не думала, что слова Данте задели меня настолько сильно. – Я все равно здесь больше не живу.
Обогнув Мартелли, я двинулась дальше, но уже через пару шагов мне в спину донеслось:
– Тренировки Кустоди все еще проходят каждый день. Не смей их пропускать.
Я резко развернулась. Риккардо стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня так, словно действительно имел право отдавать мне приказы.
Но я – не одна из Кустоди. И никогда ей не была.
– Я больше не охраняю дона, – напомнила ему то, что он наверняка узнал задолго до меня.
Гром лишь пожал плечами.
– Кто знает, когда это изменится? – задумчиво бросил он и двинулся в нужную ему сторону. – Не хотелось бы, чтобы к тому моменту ты растеряла навыки.
Он ничего не пояснял, и даже намеком его слова не казались. Но внутри меня из-за них поднимала голову надежда – и я мысленно свернула ей шею. Никаких иллюзий насчет счастливого финала. Он точно не для меня.
Больше меня никто не останавливал. Охрана у гаража смотрела на меня равнодушно: они прекрасно знали, что я могла в любой момент приходить и уходить с территории виллы. Поэтому, когда я забирала из специального шкафчика ключи от байка, они тихо обсуждали что-то свое, стоя как можно дальше от меня.
Ворота были услужливо распахнуты. И те, что в гараже, и те, что на въезде. Словно в том, что я уезжала, не было ничего такого. Подумаешь, Тень отправилась на очередную казнь, что в этом нового?
Только одно было иначе: в этот раз на казнь отправилась я сама.
Мотор ревел, когда я покидала поселок, в котором находилась Крепость. Это место было закрытым от целого мира, все дома здесь принадлежали семье. Одни доставались в награду капо, другие использовались как гостевые или временное место для проживания важных лиц, которых не хотели пускать на виллу. Здесь не было лишних людей. Зато имелась высококлассная защита от любого внешнего вторжения.
КПП на въезде в поселок. Еще одна скрытая от глаз защитная башня со снайпером – я без проблем преодолела их все, хотя где-то внутри надеялась, что хоть кто-то попытается меня остановить. Я была бы рада конфликту – любому. И плевать, что при мне нет даже кинжала, чтобы защищать себя или нападать: мое тело – само по себе оружие, приученное убивать.
Но байк уносил меня все дальше, и никто не думал ему мешать. Хорошо, уговаривала я себя. Пусть так. Пусть меня выгнали, как вшивую собаку. Переживу. Найду себе другое место – быть полезной семье я все еще могу. Да, не как Тень дона. Но я все еще его палач, а с учетом стычек с китайцами, работы у меня вряд ли в ближайшее время будет мало.
Пускай меня лишили дома. Места, в котором, черт возьми, я была счастлива! Жаль, что больше не будет совместных ужинов с Марко. Прогулок по ночному саду с Лео. Утренних тренировок в тренажерном зале с кем-то из заступающих на пост Кустоди.
Ничего, справлюсь. Найду себе новые занятия по душе – может, начну наконец-то бегать по утрам. Или научусь готовить. Да хоть вышивать крестиком! Лишь бы не сидеть без дела. Не позволять себе хотя бы на минуту задумываться о том, о чем думать было нельзя.
Но что упорно лезло в голову.
Сильные руки. Выбритые виски. Татуировки на всем теле – я с легкостью могла описать каждую из них. Длинные пальцы. Короткие русые волосы. Серые глаза.
Вдавила газ до упора. Но попытка сконцентрироваться на поворотах с треском провалилась.
Не выдержав самой себя, я с визгом увела мото в занос, останавливаясь посреди дороги. Меня развернуло точно на сто восемьдесят градусов, и теперь передо мной, как на блюде из чистого золота, лежал весь поселок – роскошный, надменный и смертельно опасный.
Вилла Нико – массивное палаццо в тосканском стиле, с грубыми каменными стенами, скрывающими внутренние дворы с фонтанами. Дом Эцио – белоснежный, с колоннадами и мраморными террасами, утопающий в олеандрах и цитрусовых деревьях. Особняк Сандро словно противостоял им, отражая современность во всем: стекло и бетон, плоские крыши, никаких украшений.
Но больше всего выделялась резиденция Ла Стриги – черная, как прозвище хозяйки, с узкими, словно бойницы, окнами и садом, надежно скрывавшим все происходящее.
А чуть дальше – La Fortezza. Не просто вилла. Символ.
Она стояла на холме, будто корона на голове короля, подсвеченная мягким золотым светом. С одной стороны ее опоясывала серебристая от блеска луны река. С другой – высокий забор, за которым расположилась маленькая армия Кустоди. Их не было видно, от чего создавалось ощущение уязвимости.
Но мысль, что Крепость легкодоступна – это последняя ошибка, которую совершит тот, кто задумает туда влезть.
La Fortezza неприступна, как древний замок, только без рва и башен. И каждый, кто находился внутри, чувствовал это: защищенность.
Чувствовала ее и я. И считала себя тем, кто эту защищенность обеспечивал. А теперь…
Я задержала на ней взгляд еще на мгновение. Песочные стены, величественные балконы, огромные окна. Сад – живое произведение искусства.
Мой дом. Моя крепость. Мое прошлое и настоящее.
Но не будущее.
Глава 2.1
Беатрис. Прошлое. 3 месяца, 12 дней, 6 часов и 47 минут.
Я прекрасно помнила тот день, когда впервые увидела Крепость.
Мне было шесть. Последние полгода я прожила в приюте, но в моей памяти не отложилось, как я туда попала. Надзирательница Мэй, как ее все звали, ничего не объясняла, а на прямой вопрос могла и подзатыльник отвесить, поэтому я ни о чем не спрашивала. Просто жила. Ела, что дают, спала там, где показывали, и молчала.
В приюте мне не нравилось все. Каждый сантиметр этого места дышал безнадежностью.
Стены – когда-то, возможно, ярко-синие – теперь покрылись слоем грязи и облупились, обнажая старые слои штукатурки, как струпья на больной коже. Полы скрипели и шатались под ногами, доски расходились, образуя дыры, в которые постоянно проваливались носки и мелкие вещи. Окна – эти жалкие деревянные рамы с мутным стеклом – не держали ни холод, ни тепло, а в щели между рассохшимися створками спокойно могла пролезть моя ладонь.
Еда была не просто пресной – она была обесцвеченной, словно повара специально вываривали из нее все вкусы и запахи. Каша, больше похожая на клей. Суп, где плавали одинокие кружочки морковки. Хлеб, который крошился в руках, но при этом умудрялся быть резиновым.
Воспитатели... О, эти тюремные надзиратели в гражданском! Их лица запомнились мне лучше всего – желчные улыбки, когда они кого-то наказывали, холодные глаза, оценивающие тебя как вещь, жирные пальцы, хватающие за плечи слишком крепко. Они не воспитывали – они ломали, и делали это с удовольствием.
Даже воздух здесь был другим – спертым, пропитанным запахом дешевого мыла, пыли и чего-то несвежего. А время текло иначе – медленно, тягуче, будто специально растягивая мучения.
Я не была общительным ребенком. Да и никто в том приюте не был. Были старшие – те, кто сильнее. И младшие – мы, те, кому доставалось.
У нас отбирали еду. В особо холодные ночи, когда ты всерьез боялся замерзнуть насмерть, – еще и одеяла. Для развлечения могли спрятать одежду, пока кто-то был в душе, или обсыпать трусы жгучим перцем, утащенным с кухни. Мне везло – меня трогали меньше остальных. Но лишь до тех пор, пока я не заступилась за паренька.
Он был старше, но ниже меня ростом. Щуплый, костлявый – по нему легко было пересчитать все кости. Несуразный. И в очках – это и стало его проклятьем. Над ним издевались с особой жестокостью, а он только плакал, чем заводил старших еще больше. Им нравилась его беспомощность. Нравилось его ломать.
В один из дней я не прошла мимо. Не нарочно – мне не было дела до чужих проблем. Они зажали его в коридоре у окна, как обычно отобрав очки. Один из заводил стоял на покосившемся подоконнике, удерживая их за дужку так высоко, чтобы невозможно было достать, а остальные заставляли жертву прыгать. Снова и снова, снова и снова.
Я просто шла – мне нужно было отнести тряпки в кабинет Надзирательницы Мэй, когда один из паршивцев слишком сильно толкнул паренька, и тот упал прямо на меня, похоронив нас обоих под ворохом застиранной ветоши, используемой для уборки. Мне было больно, но больше всего – обидно, и я не смолчала.
В той драке мне разбили губу и впервые сломали нос, но и обидчикам неплохо досталось даже несмотря на то, что их было больше. Я успела расцарапать лица троим, прежде чем нас нашел один из воспитателей. Меня отвели в медкабинет, остальных отправили убирать двор, а когда я вернулась, обнаружила у своей кровати очкарика.
Забавно: я до сих пор помнила его лицо. Круглое, веснушчатое, хотя волосы светлые, совсем не рыжие. Но совершенно забыла имя.
Он решил, что я заступилась за него, а я не стала его разубеждать. На этом мы и подружились, если можно так назвать отношения, где каждый молчал. Но в том молчании было куда больше близости, чем со всеми остальными обитателями приюта вместе взятыми.
В тот день Очкарик нашел меня сам – я убирала в столовой после обеда, когда он, взлохмаченный и напуганный, ворвался внутрь ураганом.
– Пойдем скорее, – схватив за руку, он потянул меня в сторону заднего выхода, не дав отнести посуду к раковинам. – Нужно спрятаться, пока они не нашли нас!
– Кто?
Очкарик не ответил. Он прожил в приюте дольше моего, поэтому и знал больше. Я лишь пару раз слышала, что с какой-то периодичностью здесь появлялись люди, которые забирали детей. Нет, не домой – на счастливых родителей они не походили. После их визита те, кого забрали, никогда не возвращались.
Но за время своего пребывания я не видела подобных гостей. До этого момента.
Выяснять что-то было поздно, да и Очкарик на ходу не стал ничего объяснять. Он вытащил меня сначала во двор, таща за собой как собачку на поводке. Потом – свернул к отдельно стоящему флигелю, выполнявшему роль склада, и лишь тогда обмолвился, что нам нужно залезть на чердак, чтобы «переждать».
Но сделать это мы не успели.
– Эй, вон они! – донеслось до нас откуда-то из-за спины. – Хватайте!
Необъяснимый страх холодными мурашками осел на спине.
– Бежим!
И мы побежали. Я не оборачивалась, боясь споткнуться. Очкарик крепко держал меня своей потной ладошкой. Но он был приучен к этому – к бегству, а я обычно предпочитала принимать удар.
Я не знала, от чего мы бежим и чем может закончиться встреча с мужчинами, что стремительно нагоняли меня. Но иррациональная паника не давала мне ни одного шанса: просто была, просто душила меня, заставляя сбиваться с дыхания.
Поэтому я все-таки споткнулась. Моя ладонь выскользнула из чужого захвата, колени подогнулись, чтобы уже через секунду встретиться с землей. Боль пронзила все тело, но я не успела ее осознать, как чьи-то грубые руки схватили меня за подмышки и подняли в воздух.
– Попался!
Я вырывалась, но держащему меня амбалу до моих попыток не было никакого дела. Он превосходил меня в несколько раз только в ширину, не говоря уже про рост, поэтому без особого труда со мной на руках разворачивался и тащил меня обратно в сторону приюта.
– А второй? – спросил еще один громила.
Они оба были в черном, и у них обоих были угрожающие лица. Больше я ничего не запомнила.
– Пусть катится к черту, – бросил тот, что нес меня. – Мы должны были привезти пятерых, с этим как раз пятеро.
Я не понимала ничего. Ждала, когда меня отпустят, была готова к ругани Надзирательницы Мэй. Но меня не занесли внутрь. Двое обошли здание и уверенно двинулись в сторону небольшого фургона, стоящего у ворот.
Я вырывалась до последнего, понимая, что ничего хорошего меня не ждет. Но, что удивительно, давившие на меня в обществе Очкарика паника и страх отступили, оставляя после себя только злость. За непонимание. За грубое обращение. За то, что меня куда-то тащили, несмотря на все силы, что я прикладывала, чтобы выбраться.
– Какой-то он хиленький, – глянув на извивающуюся меня, прокомментировал третий амбал, стоящий у машины.
– Зато бегает резво, – парировал мой пленитель и резко рявкнул: – Открывай!
Все произошло очень быстро: с тихим скрипом задние дверцы фургона распахнулись, позволяя мне рассмотреть только то, что внутри было еще четверо мальчишек, жавшихся по углам, а уже в следующую секунду меня, точно мешок с мукой, скинули внутрь.
И наступила темнота.
Глава 2.2
Никто не разговаривал. Слышались лишь тяжелое дыхание и тихое поскуливание, но и они исчезли, стоило только автомобилю тронуться с места. И дальше единственным звуком стал шум дороги за тонкими стенами кузова.
Я сидела, обхватив колени руками. Я не боялась темноты, но в тот момент меня пугало не отсутствие света, а полное непонимание происходящего. Что это за люди? Куда нас везут? Что с нами будут делать? Вопросы так и множились в моей голове, но я лишь сильнее впивалась пальцами в локти, не решаясь хоть один озвучить вслух. Прикрыла глаза и дышала на счет, как учил Очкарик. Он говорил, это помогало ему, когда старшие запирали его в чулане.
Ехали долго. Мои руки онемели до такой степени, что вряд ли я смогла бы разжать пальцы без посторонней помощи. Мои ноги, обутые в потрепанные сандалии, замерзли так, что я перестала чувствовать их до самой лодыжки. Так еще и на последнем из поворотов я не удержала равновесия и упала на соседа, задев его плечом.
– Аккуратней! – прошипел незнакомец и грубо меня оттолкнул.
Я его не винила – ему тоже было страшно, поэтому просто отсела подальше, насколько позволяли размеры фургона. Зато подвигалась, разгоняя кровь по телу.
Через несколько минут шины плавно затормозили с тихим шелестом, после раздался шум воротного скрежета. Еще минута дороги, и автомобиль окончательно остановился.
Дневной свет, проникший в резко распахнутые двери, ослепил. Я попыталась прикрыться ладонью, но, когда подняла руку, в нее тут же вцепилась чья-то огромная ладонь и дернула меня вперед. Я снова упала – но на этот раз не на грязный задний двор приюта, а на ровную, теплую, пахнущую солнцем асфальтированную дорожку.
Рядом со мной с той же неаккуратностью опускались другие мальчишки, но я на них не смотрела. Я не смотрела и на суровых мужчин, замирающих вокруг. Все мое внимание притянул к себе дом – настоящий дом! – стоявший в отдалении.
У меня перехватило дыхание.
Я даже не знала, что такие дома бывают на самом деле. Он был огромный и казался почти живым – как будто дышал теплом и светом. Песочного цвета стены сияли под солнцем, словно сами были сделаны из света. Высокие колонны, тонкие балконы с узорными перилами, широкие окна, отражающие небо и зелень...
