Провокация на уровне детского сада, ведь все члены клана Орсини знали о моей помешанности на безопасности Данте. Но главное, что о ней знала я сама – и этого было вполне достаточно, чтобы уйти.
Но та раненая девочка, что пряталась глубоко внутри под слоями стали и цинизма, выла в унисон словам ведьмы, признавая их горькую правду. Что от Анастасии Воронцовой нужно избавляться, пусть и чужими руками. И что мы не можем оставить Данте в опасности, даже если ради его защиты придется заключить сделку с дьяволом.
Или Ведьмой, что одно и то же.
– И чего ты от меня хочешь? – В очередной раз за этот разговор спрашивала я, поворачиваясь обратно, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы.
Лучия все так же стояла, прислонившись к столу. И улыбалась – покровительственно, заставляя меня едва ли не скрипеть зубами от бессильной ярости.
– Сопроводи меня на прием, верная Тень, – обратилась она ко мне, наплевав на имя. Кажется, я проиграла в этой войне, даже не успев в нее вступить. – И мы убьем сразу двух зайцев: ты – разберешься с моим оторвавшимся от стада бараном, а я докажу Данте, что он совершил ошибку, поставив не на ту женщину.
Я сощурилась, не совсем понимая последние слова Ла Стриги. О какой женщине она говорила? О себе или обо мне? Если первое – то причем здесь я? Если второе… что-то холодное и тяжелое сжалось у меня в груди. Я не хочу думать о том, чем именно намеки Стриги могут мне обернуться.
Лучия предлагала мне сыграть, но сыграть вслепую. Не зная правил и не понимая собственной роли. Нравилось ли мне это? Разумеется, нет.
Но я не находила в себе категоричного отказа. Наоборот, что-то внутри меня – что-то темное и очень обиженное, женское, подталкивало меня вперед. Не к мести Данте, но к доказательству, что и он мог ошибаться.
Холодный расчет и жгучая обида схлестнулись во мне в смертельной схватке, разрывая на части. Голова гудела от противоречий, в висках стучало. А если учесть, что все это происходило не просто на чужих глазах, а еще и на глазах самой Стриги, желание вышибить себе мозги возрастало в геометрической прогрессии с каждой секундой.
Но какие у меня были варианты? Вернуться в свой подвал выколачивать пыль из груши? Отправиться в доки и искать очередных придурков, готовых подставиться под мои кулаки? Мои кости точно не скажут мне за это спасибо.
– Кстати, – ворвалась в мои мысли Ведьма со своим наигранно-скучающим тоном. – Ты знала, что вчера ночью Данте и Марко наведались в порт? Говорят, дон лично выпотрошил парочку ирландцев, а после сжег их склады, оставив в качестве предостережения рисунок на асфальте. Угадаешь, какой именно?
Да, я вполне могла угадать. Это было не так сложно, учитывая, что именно произошло вчера. Я, Данте, подвал. И его кулак, считающий обороты моих волос. Я не хотела, чтобы он знал, что я глупо подставилась под ирландский нож, именно поэтому: потому что Дон отправится мстить. Но когда все бывало так, как хотела я?
И почему бы именно сейчас не поступить всем назло?
– Хорошо, – я разжала зубы, чувствуя одновременно мрачное удовлетворение и горечь от собственной капитуляции. – Я приду на твой дурацкий прием. Но только потому, что мне лень ломать голову над тем, как найти этого Томаса.
Улыбка Лучии стала самодовольной – словно ведьма и не сомневалась, что я соглашусь.
– Умная девочка.
– Не называй меня так.
– Как скажешь... Беатрис.
Она повернулась к своему телохранителю и жестом подозвала его. Тот немедленно подошел, готовый поддержать ее под руку.
– Отправь мне время и место, – попросила я, вновь намереваясь покинуть этот крайне негостеприимный дом.
Но мне вновь не позволили уйти.
– И, кстати...
Я обернулась.
Лучия стояла, опираясь на охранника, но ее глаза горели холодным огнем.
– Не вздумай приходить в своем обычном... стиле. – Она презрительно окинула меня взглядом с ног до головы. В обычно «мирской» жизни я предпочитала темные джинсы и рубашки, дополняя их кожаной курткой. Удобно и очень практично – я же не старая ведьма, ходить все время в платьях из прошлого века. – Это светское мероприятие. Я ожидаю, что ты будешь выглядеть соответственно.
Я застыла на месте, чувствуя, как кровь отливает от лица.
– Ты серьезно?
– Абсолютно. – Она улыбнулась. – Платье. Туфли. Прическа. Никаких кожаных курток, никаких ботинок на шнуровке, и, боже упаси, никакого оружия на виду.
Я засмеялась. Платье, туфли, прическа – не моя история. Даже Данте не смог ни разу уговорить меня на каблуки и бабский наряд – максимум, что я позволяла себе, это строгий брючный костюм или комбинезон, не сковывающий движений.
И, конечно же, я никогда не приходила на подобные вечера невооруженной. Лучия не могла этого не знать.
Поэтому я задала вполне закономерный вопрос:
– Ты с ума сошла?
– Нет. А вот ты уже на грани. – Ведьма не спрашивала: ведьма констатировала, в очередной раз используя тон «я знаю лучше тебя». – И, если ты хочешь, чтобы Данте когда-нибудь снова взглянул на тебя как на что-то большее, чем сломанный инструмент... тебе стоит начать играть по моим правилам.
Я постаралась не показать, как сильно меня задели ее слова. Но они впились в самое сердце, точнее и больнее любого ножа.
– Какое тебе дело до того, как он на меня смотрит?
Лучия вздохнула, как будто объясняла что-то очень простое очень глупому ребенку.
– Ты все еще не понимаешь, да? – Она покачала головой. – Это не просто задание, Беатрис. Это твой шанс.
– На что?
– Вернуться.
Я замерла. Пространство вокруг словно сжалось, вытеснив весь воздух.
– ...Что?
Но Лучия уже повернулась и медленно зашагала к двери, опираясь на телохранителя.
– До субботы, Беатрис. Не опаздывай.
Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.
Я осталась стоять посреди столовой в окружении аромата кофе и табака и думала только об одном:
Какого черта только что произошло?
Беатрис. Прошлое. Не больше 48 часов.
Он появлялся каждые два дня, этот доморощенный принц. Не дважды в неделю, как завещал его папаша, которого, как я теперь знала, звали доном Орсини. Нет, каждые сорок восемь часов. Без пропусков.
Он больше не приходил в рубашке и брюках – всегда одевался соответствующе нам, если можно сравнивать наши вытянутые и застиранные майки с его идеально выглаженными футболками и фирменными штанами без единого пятна или дырки. Но даже в одинаковой форме разница была видна сразу.
Всем своим видом этот донский сынок демонстрировал, что гораздо лучше нас.
Идеально ровная осанка – будто вместо позвоночника у него был стальной штырь. Прическа – волосок к волоску, словно каждую прядь ему укладывали по линейке. Ровные, вычищенные ногти – не то, что наши, обломанные и черные от земли после утренней пробежки, где мы теперь кроме самого бега отрабатывали еще и уклонения от атак надзирателей.
В тот день, когда он пришел впервые, принц смотрел на нас так, словно мы – та самая грязь, что он вытащил из-под своих ногтей. И мне до дрожи в кулаках захотелось стереть с его лица это надменное выражение.
Но за последний месяц я научилась прятать все свои эмоции, чтобы ни Старик, ни его подручные не догадались. Урок с Марко я усвоила прекрасно: никаких больше слабостей.
Кроме той, что я уже себе приобрела.
Когда мой сосед вышел из лазарета спустя неделю, я боялась, что он начнет делать вид, будто мы снова чужие люди. Но он, едва появившись на тренировке, нашел меня взглядом и приблизился.
– Я хочу отомстить, – первое, что он сказал, сверкая своими темными глазищами.
– Двое против целой армии? – не оценила я. – Мы всего лишь дети, Марко.
– Мы пока дети, Трис, – поправил меня мальчишка. – Но они сами дают нам оружие в руки. Осталось только научиться им пользоваться.
Этот план мне понравился больше побега, поэтому сразу после разговора мы с подельником погрузились в тренировки с головой. Если раньше они были для нас просто занятием, без которого выжить здесь было невозможно, то теперь становились способом достижения цели.
И первой моей целью стал холеный принц, которого я поставила на место.
Он мне не нравился. Совсем. И даже не своим внешним видом, наглым взглядом или идеальной прической. Не нравился самим фактом своего существования. И присутствия в нашем мире.
Мы выживали на винодельне уже четыре месяца. Мы видели мир только во время предрассветного бега и редких занятий на территории. Нас заставляли драться, стрелять и молчать. А он… он просто приходил. Как на урок музыки. Входил в зал, кивал инструкторам, и все сразу начинали вести себя тише.
Я видела, что остальные мальчишки относились к принцу с недоверием, но не более. Держались в стороне, но вставали с ним в пару, если приказывали. Только дрались в полсилы, и это замечала не только я.
Первые разы Старик молчал. Но спустя пять или шесть таких «постановочных» боев он разразился такой тирадой, что виновато опускал глаза и сам принц. А парнишка, додумавшийся ему подставиться, получил двадцать ударов хлыстом по спине и неделю карцера.
С тех пор в поддавки не играл никто. И каждый раз, когда принц уходил из зала с новым синяком или ссадиной, я испытывала мрачное моральное удовлетворение.
И легкое сожаление от того, что он пострадал не от моей руки.
За следующий месяц меня так ни разу и не поставили к нему в пару, хотя и с Марко принц дрался уже не один раз. Это… раздражало, если честно. Я не понимала, кого подобным поведением выделяют: наказывают меня за то, что не послушалась и едва не подправила лицо золотому мальчику? Или его держат подальше, чтобы не давать повода мне отомстить?
Марко склонялся ко второму варианту. Но озвучивал еще и третий:
– Ты самая младшая из нас, – говорил он мне как-то за обедом, после очередной тренировки, где мне пришлось драться с Нико – тем самым рыжеволосым парнишкой, который однажды уже пытался избить нас в казарме. С тех пор ему все реже удавалось задеть меня хотя бы один раз. – А Данте – самый старший. Глупо ставить вас друг против друга.
– Но нас уже ставили, – напоминала я, на что мой единственный друг лишь пожимал плечами.
Целых три месяца все продолжалось точно так же. Каждые два дня – донский сынок в паре с кем-то, кроме меня. Даже не смотрел в мою сторону, а если наши взгляды вдруг и пересекались, парень быстро отводил свой. Я никак не могла понять, почему?
С мальчишками он научился находить общий язык. Со всеми – от нахального Нико до молчаливого Эцио. С Марко держался отстраненно, но вежливо, почти уважительно (что не удивляло, ведь мой сосед был лучшим среди нас). А меня… будто не замечал.
Я словно вернулась в прошлое, в те времена, когда нас только привезли на винодельню. Но тогда массовое игнорирование воспринималось мной иначе – я ему радовалась. Сейчас же со стороны одного конкретного человека – которого я победила! – аналогичное поведение меня почти что нервировало. Доставляло дискомфорт. Раздражало.
И каждый раз, когда Данте Орсини оказывался поблизости, это чувство только усиливалось.
В тот зимний день, когда отсчет нашего обучения перевалил уже за восемь месяцев, с самого утра Нико отправили в лазарет – всю ночь он жаловался на боли в животе, а после подъема рухнул посреди коридора. Поэтому, когда принц заявился на тренировку, нас стало нечетное количество. Вероятно, поэтому после разминки Старик позволил юному дону самому выбрать, кто сегодня станет его спарринг-партнером.
– Она, – острый подбородок тут же указал на меня, вызывая сначала недоумение, потом – шок, и лишь после – внезапную радость. – Я хочу драться с ней.
Наконец-то! Я мысленно потирала руки, уже рисуя в голове картинки, как вновь поставлю на место золотого мальчика. Но едва я сделала шаг вперед, как меня остановил резкий окрик Ковача.
– Нет!
Всеобщее удивление стало почти осязаемым. Даже остальные парни вопросительно уставились на главного надзирателя, ожидая пояснений. Но потребовать их мог только один человек, что он и сделал.
– Почему?
Данте шагнул перед, складывая руки на груди. Его коричневые брови сдвинулись к переносице, меняя выражение лица со строгого на недовольное.
– Потому что вы оба не готовы, – не внес никакой ясности Ковач.
Мне нужно было промолчать. Нужно было проглотить очередное заверение в собственной никчемности. Но, вероятно, мое внутреннее возмущение достигло критической отметки, поэтому я дернулась в сторону Старика и с вызовом поинтересовалась:
– Или просто кто-то боится, что я в очередной раз окажусь сильнее.
Взгляд надзирателя потемнел настолько, что я сразу поняла: за свои слова я отвечу. И мне будет очень больно.
– Ты, – он ткнул пальцем мне в грудь, заставляя отступить на пару шагов назад. – Слишком самоуверенная. Успех от прошлой стычки пьянит тебе голову, и на этой волне ты будешь ошибаться. А ты, – он развернулся к парнишке, но дотрагиваться до него не стал. – Ты слишком яростно желаешь отомстить. Ярость застилает глаза, она – враг, а не советник.
Мы молчали. Все молчали, кроме Старика, который смерил нас обоих презрительным взглядом и бросил вдогонку:
– Вы оба не готовы. Ваша драка сейчас – это бессмысленное махание кулаками.
Я стояла, сжимая те самые кулаки, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. Слова Ковача задевали сильнее любого удара. Не готовы. Он сводил все к технике, к холодному расчету, словно мы были просто инструментами в его руках. Но это было больше чем драка. Для меня – проверка воли. Для принца – сведение счетов.
Данте не спускал с меня взгляда. В его серых глазах, обычно таких уверенных, читалось то же самое негодование, что кипело и во мне. Надменность куда-то испарилась, осталась лишь голая досада.
– Ярость – это топливо, – тихо, но отчетливо произнес он, обращаясь к Ковачу. Его голос был ровным, но в нем слышалось напряжение. – Без нее здесь никто не выживает. Вы сами нас этому учите.
Старик медленно повернулся к нему, и в воздухе повисла та тишина, что всегда предвещала бурю.
– Я учу вас управлять ею. А вы оба хотите просто поджечь все вокруг. – Он прошелся взглядом по нашему строю. – Эцио! Марко! Вперед. Покажите прилежным ученикам, как выглядит бой, а не детская потасовка.
Марко бросил на меня быстрый, понимающий взгляд – «успокойся» – и вышел на площадку. Эцио, молчаливый и непроницаемый, занял позицию напротив.
Я отступила назад, в строй, чувствуя жар на своих щеках. Унижение и злость шумели в крови. Данте сделал шаг в сторону, но не встал с нами в ряд, а остался чуть впереди, наблюдая. Его поза, та самая, с идеальной осанкой, снова казалась вызовом.
Я смотрела не на бой, а на него. На то, как он следил за каждым движением Марко и Эцио, как его глаза анализировали их стойки, уклоны, удары. В его взгляде не было ни капли того пренебрежения, с которым он смотрел на нас в первые дни. Была лишь холодная, собранная концентрация. И тогда до меня стало доходить.
Его ярость была иной. Не как моя – слепой и жгущей изнутри. Его была обложена льдом, взята в рамки жесткого контроля. Он не хотел просто избить меня. Он хотел доказать, что сильнее, но кому? Себе? Мне? Старику?
Бой закончился чистой победой Марко. Эцио потерпел поражение, рухнув на маты в третий раз, и мой друг подал ему руку, помогая подняться.
– Видишь? – голос Ковача прозвучал прямо у моего уха. Я вздрогнула, не заметив, как он подошел, а Старик уже кивал в сторону принца. – Там, где ты видишь лишь противника, он уже ищет слабые места. Он учится. А ты просто злишься.
Но та раненая девочка, что пряталась глубоко внутри под слоями стали и цинизма, выла в унисон словам ведьмы, признавая их горькую правду. Что от Анастасии Воронцовой нужно избавляться, пусть и чужими руками. И что мы не можем оставить Данте в опасности, даже если ради его защиты придется заключить сделку с дьяволом.
Или Ведьмой, что одно и то же.
– И чего ты от меня хочешь? – В очередной раз за этот разговор спрашивала я, поворачиваясь обратно, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы.
Лучия все так же стояла, прислонившись к столу. И улыбалась – покровительственно, заставляя меня едва ли не скрипеть зубами от бессильной ярости.
– Сопроводи меня на прием, верная Тень, – обратилась она ко мне, наплевав на имя. Кажется, я проиграла в этой войне, даже не успев в нее вступить. – И мы убьем сразу двух зайцев: ты – разберешься с моим оторвавшимся от стада бараном, а я докажу Данте, что он совершил ошибку, поставив не на ту женщину.
Я сощурилась, не совсем понимая последние слова Ла Стриги. О какой женщине она говорила? О себе или обо мне? Если первое – то причем здесь я? Если второе… что-то холодное и тяжелое сжалось у меня в груди. Я не хочу думать о том, чем именно намеки Стриги могут мне обернуться.
Лучия предлагала мне сыграть, но сыграть вслепую. Не зная правил и не понимая собственной роли. Нравилось ли мне это? Разумеется, нет.
Но я не находила в себе категоричного отказа. Наоборот, что-то внутри меня – что-то темное и очень обиженное, женское, подталкивало меня вперед. Не к мести Данте, но к доказательству, что и он мог ошибаться.
Холодный расчет и жгучая обида схлестнулись во мне в смертельной схватке, разрывая на части. Голова гудела от противоречий, в висках стучало. А если учесть, что все это происходило не просто на чужих глазах, а еще и на глазах самой Стриги, желание вышибить себе мозги возрастало в геометрической прогрессии с каждой секундой.
Но какие у меня были варианты? Вернуться в свой подвал выколачивать пыль из груши? Отправиться в доки и искать очередных придурков, готовых подставиться под мои кулаки? Мои кости точно не скажут мне за это спасибо.
– Кстати, – ворвалась в мои мысли Ведьма со своим наигранно-скучающим тоном. – Ты знала, что вчера ночью Данте и Марко наведались в порт? Говорят, дон лично выпотрошил парочку ирландцев, а после сжег их склады, оставив в качестве предостережения рисунок на асфальте. Угадаешь, какой именно?
Да, я вполне могла угадать. Это было не так сложно, учитывая, что именно произошло вчера. Я, Данте, подвал. И его кулак, считающий обороты моих волос. Я не хотела, чтобы он знал, что я глупо подставилась под ирландский нож, именно поэтому: потому что Дон отправится мстить. Но когда все бывало так, как хотела я?
И почему бы именно сейчас не поступить всем назло?
– Хорошо, – я разжала зубы, чувствуя одновременно мрачное удовлетворение и горечь от собственной капитуляции. – Я приду на твой дурацкий прием. Но только потому, что мне лень ломать голову над тем, как найти этого Томаса.
Улыбка Лучии стала самодовольной – словно ведьма и не сомневалась, что я соглашусь.
– Умная девочка.
– Не называй меня так.
– Как скажешь... Беатрис.
Она повернулась к своему телохранителю и жестом подозвала его. Тот немедленно подошел, готовый поддержать ее под руку.
– Отправь мне время и место, – попросила я, вновь намереваясь покинуть этот крайне негостеприимный дом.
Но мне вновь не позволили уйти.
– И, кстати...
Я обернулась.
Лучия стояла, опираясь на охранника, но ее глаза горели холодным огнем.
– Не вздумай приходить в своем обычном... стиле. – Она презрительно окинула меня взглядом с ног до головы. В обычно «мирской» жизни я предпочитала темные джинсы и рубашки, дополняя их кожаной курткой. Удобно и очень практично – я же не старая ведьма, ходить все время в платьях из прошлого века. – Это светское мероприятие. Я ожидаю, что ты будешь выглядеть соответственно.
Я застыла на месте, чувствуя, как кровь отливает от лица.
– Ты серьезно?
– Абсолютно. – Она улыбнулась. – Платье. Туфли. Прическа. Никаких кожаных курток, никаких ботинок на шнуровке, и, боже упаси, никакого оружия на виду.
Я засмеялась. Платье, туфли, прическа – не моя история. Даже Данте не смог ни разу уговорить меня на каблуки и бабский наряд – максимум, что я позволяла себе, это строгий брючный костюм или комбинезон, не сковывающий движений.
И, конечно же, я никогда не приходила на подобные вечера невооруженной. Лучия не могла этого не знать.
Поэтому я задала вполне закономерный вопрос:
– Ты с ума сошла?
– Нет. А вот ты уже на грани. – Ведьма не спрашивала: ведьма констатировала, в очередной раз используя тон «я знаю лучше тебя». – И, если ты хочешь, чтобы Данте когда-нибудь снова взглянул на тебя как на что-то большее, чем сломанный инструмент... тебе стоит начать играть по моим правилам.
Я постаралась не показать, как сильно меня задели ее слова. Но они впились в самое сердце, точнее и больнее любого ножа.
– Какое тебе дело до того, как он на меня смотрит?
Лучия вздохнула, как будто объясняла что-то очень простое очень глупому ребенку.
– Ты все еще не понимаешь, да? – Она покачала головой. – Это не просто задание, Беатрис. Это твой шанс.
– На что?
– Вернуться.
Я замерла. Пространство вокруг словно сжалось, вытеснив весь воздух.
– ...Что?
Но Лучия уже повернулась и медленно зашагала к двери, опираясь на телохранителя.
– До субботы, Беатрис. Не опаздывай.
Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.
Я осталась стоять посреди столовой в окружении аромата кофе и табака и думала только об одном:
Какого черта только что произошло?
Глава 10.1
Беатрис. Прошлое. Не больше 48 часов.
Он появлялся каждые два дня, этот доморощенный принц. Не дважды в неделю, как завещал его папаша, которого, как я теперь знала, звали доном Орсини. Нет, каждые сорок восемь часов. Без пропусков.
Он больше не приходил в рубашке и брюках – всегда одевался соответствующе нам, если можно сравнивать наши вытянутые и застиранные майки с его идеально выглаженными футболками и фирменными штанами без единого пятна или дырки. Но даже в одинаковой форме разница была видна сразу.
Всем своим видом этот донский сынок демонстрировал, что гораздо лучше нас.
Идеально ровная осанка – будто вместо позвоночника у него был стальной штырь. Прическа – волосок к волоску, словно каждую прядь ему укладывали по линейке. Ровные, вычищенные ногти – не то, что наши, обломанные и черные от земли после утренней пробежки, где мы теперь кроме самого бега отрабатывали еще и уклонения от атак надзирателей.
В тот день, когда он пришел впервые, принц смотрел на нас так, словно мы – та самая грязь, что он вытащил из-под своих ногтей. И мне до дрожи в кулаках захотелось стереть с его лица это надменное выражение.
Но за последний месяц я научилась прятать все свои эмоции, чтобы ни Старик, ни его подручные не догадались. Урок с Марко я усвоила прекрасно: никаких больше слабостей.
Кроме той, что я уже себе приобрела.
Когда мой сосед вышел из лазарета спустя неделю, я боялась, что он начнет делать вид, будто мы снова чужие люди. Но он, едва появившись на тренировке, нашел меня взглядом и приблизился.
– Я хочу отомстить, – первое, что он сказал, сверкая своими темными глазищами.
– Двое против целой армии? – не оценила я. – Мы всего лишь дети, Марко.
– Мы пока дети, Трис, – поправил меня мальчишка. – Но они сами дают нам оружие в руки. Осталось только научиться им пользоваться.
Этот план мне понравился больше побега, поэтому сразу после разговора мы с подельником погрузились в тренировки с головой. Если раньше они были для нас просто занятием, без которого выжить здесь было невозможно, то теперь становились способом достижения цели.
И первой моей целью стал холеный принц, которого я поставила на место.
Он мне не нравился. Совсем. И даже не своим внешним видом, наглым взглядом или идеальной прической. Не нравился самим фактом своего существования. И присутствия в нашем мире.
Мы выживали на винодельне уже четыре месяца. Мы видели мир только во время предрассветного бега и редких занятий на территории. Нас заставляли драться, стрелять и молчать. А он… он просто приходил. Как на урок музыки. Входил в зал, кивал инструкторам, и все сразу начинали вести себя тише.
Я видела, что остальные мальчишки относились к принцу с недоверием, но не более. Держались в стороне, но вставали с ним в пару, если приказывали. Только дрались в полсилы, и это замечала не только я.
Первые разы Старик молчал. Но спустя пять или шесть таких «постановочных» боев он разразился такой тирадой, что виновато опускал глаза и сам принц. А парнишка, додумавшийся ему подставиться, получил двадцать ударов хлыстом по спине и неделю карцера.
С тех пор в поддавки не играл никто. И каждый раз, когда принц уходил из зала с новым синяком или ссадиной, я испытывала мрачное моральное удовлетворение.
И легкое сожаление от того, что он пострадал не от моей руки.
За следующий месяц меня так ни разу и не поставили к нему в пару, хотя и с Марко принц дрался уже не один раз. Это… раздражало, если честно. Я не понимала, кого подобным поведением выделяют: наказывают меня за то, что не послушалась и едва не подправила лицо золотому мальчику? Или его держат подальше, чтобы не давать повода мне отомстить?
Марко склонялся ко второму варианту. Но озвучивал еще и третий:
– Ты самая младшая из нас, – говорил он мне как-то за обедом, после очередной тренировки, где мне пришлось драться с Нико – тем самым рыжеволосым парнишкой, который однажды уже пытался избить нас в казарме. С тех пор ему все реже удавалось задеть меня хотя бы один раз. – А Данте – самый старший. Глупо ставить вас друг против друга.
– Но нас уже ставили, – напоминала я, на что мой единственный друг лишь пожимал плечами.
Целых три месяца все продолжалось точно так же. Каждые два дня – донский сынок в паре с кем-то, кроме меня. Даже не смотрел в мою сторону, а если наши взгляды вдруг и пересекались, парень быстро отводил свой. Я никак не могла понять, почему?
С мальчишками он научился находить общий язык. Со всеми – от нахального Нико до молчаливого Эцио. С Марко держался отстраненно, но вежливо, почти уважительно (что не удивляло, ведь мой сосед был лучшим среди нас). А меня… будто не замечал.
Я словно вернулась в прошлое, в те времена, когда нас только привезли на винодельню. Но тогда массовое игнорирование воспринималось мной иначе – я ему радовалась. Сейчас же со стороны одного конкретного человека – которого я победила! – аналогичное поведение меня почти что нервировало. Доставляло дискомфорт. Раздражало.
И каждый раз, когда Данте Орсини оказывался поблизости, это чувство только усиливалось.
В тот зимний день, когда отсчет нашего обучения перевалил уже за восемь месяцев, с самого утра Нико отправили в лазарет – всю ночь он жаловался на боли в животе, а после подъема рухнул посреди коридора. Поэтому, когда принц заявился на тренировку, нас стало нечетное количество. Вероятно, поэтому после разминки Старик позволил юному дону самому выбрать, кто сегодня станет его спарринг-партнером.
– Она, – острый подбородок тут же указал на меня, вызывая сначала недоумение, потом – шок, и лишь после – внезапную радость. – Я хочу драться с ней.
Наконец-то! Я мысленно потирала руки, уже рисуя в голове картинки, как вновь поставлю на место золотого мальчика. Но едва я сделала шаг вперед, как меня остановил резкий окрик Ковача.
– Нет!
Всеобщее удивление стало почти осязаемым. Даже остальные парни вопросительно уставились на главного надзирателя, ожидая пояснений. Но потребовать их мог только один человек, что он и сделал.
– Почему?
Данте шагнул перед, складывая руки на груди. Его коричневые брови сдвинулись к переносице, меняя выражение лица со строгого на недовольное.
– Потому что вы оба не готовы, – не внес никакой ясности Ковач.
Мне нужно было промолчать. Нужно было проглотить очередное заверение в собственной никчемности. Но, вероятно, мое внутреннее возмущение достигло критической отметки, поэтому я дернулась в сторону Старика и с вызовом поинтересовалась:
– Или просто кто-то боится, что я в очередной раз окажусь сильнее.
Взгляд надзирателя потемнел настолько, что я сразу поняла: за свои слова я отвечу. И мне будет очень больно.
– Ты, – он ткнул пальцем мне в грудь, заставляя отступить на пару шагов назад. – Слишком самоуверенная. Успех от прошлой стычки пьянит тебе голову, и на этой волне ты будешь ошибаться. А ты, – он развернулся к парнишке, но дотрагиваться до него не стал. – Ты слишком яростно желаешь отомстить. Ярость застилает глаза, она – враг, а не советник.
Мы молчали. Все молчали, кроме Старика, который смерил нас обоих презрительным взглядом и бросил вдогонку:
– Вы оба не готовы. Ваша драка сейчас – это бессмысленное махание кулаками.
Я стояла, сжимая те самые кулаки, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. Слова Ковача задевали сильнее любого удара. Не готовы. Он сводил все к технике, к холодному расчету, словно мы были просто инструментами в его руках. Но это было больше чем драка. Для меня – проверка воли. Для принца – сведение счетов.
Данте не спускал с меня взгляда. В его серых глазах, обычно таких уверенных, читалось то же самое негодование, что кипело и во мне. Надменность куда-то испарилась, осталась лишь голая досада.
– Ярость – это топливо, – тихо, но отчетливо произнес он, обращаясь к Ковачу. Его голос был ровным, но в нем слышалось напряжение. – Без нее здесь никто не выживает. Вы сами нас этому учите.
Старик медленно повернулся к нему, и в воздухе повисла та тишина, что всегда предвещала бурю.
– Я учу вас управлять ею. А вы оба хотите просто поджечь все вокруг. – Он прошелся взглядом по нашему строю. – Эцио! Марко! Вперед. Покажите прилежным ученикам, как выглядит бой, а не детская потасовка.
Марко бросил на меня быстрый, понимающий взгляд – «успокойся» – и вышел на площадку. Эцио, молчаливый и непроницаемый, занял позицию напротив.
Я отступила назад, в строй, чувствуя жар на своих щеках. Унижение и злость шумели в крови. Данте сделал шаг в сторону, но не встал с нами в ряд, а остался чуть впереди, наблюдая. Его поза, та самая, с идеальной осанкой, снова казалась вызовом.
Я смотрела не на бой, а на него. На то, как он следил за каждым движением Марко и Эцио, как его глаза анализировали их стойки, уклоны, удары. В его взгляде не было ни капли того пренебрежения, с которым он смотрел на нас в первые дни. Была лишь холодная, собранная концентрация. И тогда до меня стало доходить.
Его ярость была иной. Не как моя – слепой и жгущей изнутри. Его была обложена льдом, взята в рамки жесткого контроля. Он не хотел просто избить меня. Он хотел доказать, что сильнее, но кому? Себе? Мне? Старику?
Бой закончился чистой победой Марко. Эцио потерпел поражение, рухнув на маты в третий раз, и мой друг подал ему руку, помогая подняться.
– Видишь? – голос Ковача прозвучал прямо у моего уха. Я вздрогнула, не заметив, как он подошел, а Старик уже кивал в сторону принца. – Там, где ты видишь лишь противника, он уже ищет слабые места. Он учится. А ты просто злишься.
