ГЛАВА 1. Отражение
Плыли по речной глади солнечные блики, вспыхивали, покачивались. И слепили глаза, и взгляд не отвести, заворожили будто. Вот так и с ней… И отвернуться бы, а всё смотришь — не наглядеться! Надо было слушать стариков. Долгими вечерами многое рассказывали они у тёплой печки собравшейся в кружок ребятне. Вот и о нимфе Чёрного озера говорили.
Остерегали молодых, чтобы не смотрели в стоячую тёмную воду. Ни в озёрную, ни в речную, чтобы никогда не засматривали в колодцы, а ночной порой даже и в вёдра или бочки с водой, даже в ковшики не смотрелись!
Говорили, что в тёмной воде можно увидеть отражение нимфы Чёрного озера. Что отражение это, раз показавшись, будет манить и звать, приходя во снах, а после и наяву. Парня, мужчину, старика зачарует красой своей, лишит рассудка. И женщин или дев отражение то заморочить может, обещаниями вечной юности, жизни без труда и забот. Сулит им красоту, подобную её собственной, коварная озёрная нимфа. Но тех, кто услышал голос её и внял посулам, обращает озёрными девами — водяницами, безвольными рабынями, которым уже не вернуться домой, не изведать ни любви, ни радости.
Да когда ж молодые стариков слушали? Не бывало такого от сотворения мира и до последних его дней не будет! Всё им надо на себе испытать, на то она и жизнь… Сказки-то все раскрыв рот слушали, но до конца не верили, конечно. А после зябкими осенними ночами ловили в реке то самое отражение, всматривались в текучую воду. Или в ковшике тёмной ночью. Забава вроде такая. Наутро смеялись, собираясь в кружок, рассказывали, что кому померещилось. И каждому было что сказать: кто красавицу увидел, кто диво неведомое, кто страхолюдину жуткую!
Один Дар качал головой: не видел, мол, ничего, а небылицы плести на потеху приятелям да девкам неохота. Те руками махали: скучный ты! Мог бы хоть что высмотреть, а не высмотреть, так выдумать, всё веселее бы. Только игра эта Дару не нравилась. Плясать или песни петь — это пожалуйста, жмурки да прятки, в ловкости или силе потягаться, шутки безобидные, а то и кулачный бой — он всегда готов на разные забавы. Нимфа же — дело другое.
Говорят, что каменное у неё сердце, а у других ведь не так! В Лесании кого только нет: и нимфы, и дриады, и лесовики, и феи, и тролли, и оборотни, в болотах болотницы живут — век бы их никому не видать, вот уж твари вредные, да и троллей тоже. Даже единороги скрываются в заповедных чащах Лесании, хотя их и не видел никто с давних времён. И у всякого волшебного существа сердце есть, хоть какое — пусть и не такое, как у человека, другое, да не у всякого доброе да любящее, но живое. Это суть сама, то, что, может, и не любит, но любить способно.
И лишь про нимфу Чёрного озера говорят, что сердце у неё каменное, да не всегда же таким было, окаменело, значит? Что же случиться должно, чтобы сердце камнем обернулось? И может ли оно снова ожить? Зачем является она в отражениях, если это и в самом деле так? Может, ищет того, кто развеет чары злые?
Нет-нет, да и вспоминал Дар об этой загадке, манила его тайна, да и что скрывать: красоту, какой нет равных в мире, тоже увидеть хотелось! Взглянуть бы хоть одним глазком… Казалось бы, вон, соседская Найка всех парней в селе с ума свела, так что и нимфы никакой не надо. И у Дара, что скрывать, кровь вскипала, когда она, будто невзначай, то так изогнётся, то эдак взглянет, то подол приподнимет повыше, чтобы не запачкать, мол, али не замочить. Кровь-то вскипала, да сердце — то самое, что каждому свыше дадено, молчало.
Взгляд у Найки шальной, как у козы, тело будоражит, а душу не греет, да и слова разумного от неё не дождёшься. Дура она, если уж начистоту. И правильно про неё мать говорит: так и будет подолом крутить до старости, судьбу изломает тому, кого жениться на ней угораздит.
Веся — дело другое. Хорошая девушка, не яркая краса, да тёплая, светло от неё. Засматривался на неё Дар, и родители одобрительно кивали, улыбки довольные пряча, но не судьба, видно. Хорошо, что не успел даже поцелуя сорвать с нежных нецелованных губ, не успел слова заветные прошептать. Тянул всё, видно, чуяло сердце, что ждёт его другая встреча, знало, что любовь его — это не тёплый свет, а яростное пламя, в котором не жалко и сгореть. Она ведь для каждого своя — любовь-то…
А он свою в тёмной воде увидел. Заглянул и пропал, утонул в глазах бездонных, как омуты, печаль безмерная, что в них таится, на сердце его легла. Не сбросить тяжесть эту, тянет и тянет, душу опутала, зовёт… А может, не на дно, может, в небо тянет? Поди-пойми. Только больше всего на свете теперь желается, чтобы ушла из глаз прекрасных та печаль, чтобы радость в них затеплилась, чтобы улыбка тронула нежные губы.
Ранней весной это было. Вечером холодным и прозрачным, под темнеющим небом, разукрашенным у горизонта зеленоватым, лиловым, розовым — теми цветами, которых вроде как и не должно быть на небе, им место на лугу цветущем. А в воде, холодной тёмной воде, между зубцами ломких льдинок, не должно быть отражения лица девичьего — такого ясного, яснее, чем в дорогих заморских зеркалах.
Волнами шёлковыми ниспадали тёмные волосы, кожа белоснежная не знала загара, лоб высок, круто изогнуты соболиные брови, и в меру полны манящие губы, но Дар смотрел только в глаза — тёмно-карие очи, два омута неизбывной печали. Будто молили они о помощи, о спасении, о тепле… Зачем только заглянул в воду…
Да вот же, вспомнилось! Пёрышко белое плыло по воде… Крупное, искрящееся будто — такой белизны он никогда прежде не видел. Подумал ещё: что за птица такая могла его уронить? Видно, волшебная. Не слыхивал он прежде о таких. А пёрышко к берегу речному подплыло, к тому самому месту, где Дар стоял — на беду ли, на счастье ли… о том только Небесам ведомо. Он и склонился над водой, думал: подобрать ли чудо дивное?
Жизнь среди леса полного волшебных созданий осторожности учит. Но учит она и тому, что сердце своё слушать надо. Умом всех ответов никто не изведает, не всегда разум помочь способен. Вот и позвало Дара сердце, послушал, протянул руку. Дивное перо истаяло, словно и не было его, только едва заметные искорки золотые вспыхнули, а на его месте то самое отражение и появилось, глянули прекрасные очи — в самую душу заглянули, сердце поймали в силки, не вырваться. Да и не хочет он рваться. Бывает такая неволя, что и свобода не мила.
Усмехнулся Дар, положил руку на голову пригревшейся рядом Лиски. Даже собака у него странная. Лиска прибилась к их деревне почти год назад. Мелкая собачонка, рыжая с белыми подпалинами, остромордая, уши здоровенные, стоячие, хвост пушистый поленом висит, не загибается колечком, как приличным псам отродясь положено, — чисто лиса! И откуда взялась такая, непонятно.
Деревенские смотрели на неё с опаской: может, и не собака вовсе? Оборотень какой шалит, прикидывается псом, одурачить хочет? Или ещё какое лесное создание собакой обернулось? Зачем только? Лучше стороной такую обойти, пусть идёт, откуда явилась. Кругом леса вековечные, в них кого только нет! Правда, битвы да вражда с лесными жителями остались в прошлом. Договор стараются соблюдать обе стороны, навоевались досыта. А кто нарушить захочет, тому свои же окорот дадут такой, что никому неповадно будет! Потому не боялись особо селяне непонятной собаки, но и к себе брать не хотели. Только Дар не сумел мимо пройти — больно уж взгляд жалостливый у псины был.
Подойдёт, в глаза заглянет: возьмёшь к себе? Я тебе верой и правдой служить буду! И тут же опустит голову, сникнет вся. Еды принесёшь — хвостом виляет, а ест будто нехотя и головы не поднимает. Мол, если не нужна никому, мне и жизнь не мила! Чего кормишь тогда, раз тебе и дела нет? Не выдержал Дар, хоть отец и отговаривал, опасался. Кто его знает, что это за скотина, откуда взялась?
Видно, у Дара судьба такая — жалеть всех. Может, так на роду написано? Имя ведь не зря ему дано. Матушка рассказывала, как не могли они с отцом дитя дождаться, не посылали светлые боги. Прожили вместе пятнадцать лет ясных, пятнадцать зим студёных, а детей всё не было. Уже и ждать перестали, смирились. Да случилось так, что шаманка забрела в деревеньку и ровнёхонько в их дом на постой попросилась.
Вот уж удивление! Любой был бы рад такую гостью принять, да почитай никогда шаманки не гостят ни у кого. Где бывают, как живут, Лориш их знает. Появятся, скажут что, да снова исчезнут, как и не было… А тут — на постой. Пустили, конечно. Шаманка на лавку села, глаза прикрыла и сидела так до самой ночи, не шелохнулась. Родители тем временем всё, что было, на стол выставили, матушка пирогов напекла. А гостья молчаливая только один пирожок взяла, надкусила, посмотрела на начинку — с мясом был пирожок.
— Мальчик будет, — сказала.
Пирожок доела, запила ягодным взваром, больше ничего не взяла. Мать с отцом переглянулись молча, ни о чём спрашивать не решились. Шаманка ночь под их кровом провела — лучшую перину ей постелили, одеяло пуховое выпросили у соседей, но не тронула она одеяла и на перину не легла, бросила на лавку свой плащ, на нём и пролежала до света. А прежде чем уйти поутру, ещё сказала:
— Дар это вам. Не забывайте. Судьба его особая. Пусть по сердцу своему живёт, сердце слушает. А вы не мешайте.
И снова ни о чём не спросили родители, поклонились только с благодарностью. Сын родился на другой год. Единственное дитя — Даром назвали. Хорошее имя, и память — о даре, что не просто так получен. Может, важное что сделать должен? Да кто же знает, что это — важное? Люди о великом рассуждают, о том, что простым недоступно, о королях или волшебниках могущественных, но иной раз любая мелочь может многое перевернуть, из малого семечка большое дерево вырастает. Может, он для того на свет народился, чтобы вот эту непонятную псину пожалеть? Или… чтобы отыскать нимфу с печальными глазами…
Вот и замечтался снова. А время мечтаний прошло, раз уж решился, раз из дома ушёл. Жаль было родителей, но не забыли они слов старой шаманки, потому приняли его решение, смирились. Раз сердце зовёт прочь от дома родного, значит, нужно так. О нимфе-то он, правду сказать, ни словом не обмолвился, о ней никто не знал, Лиска вот разве что. Она как раз тогда и появилась, той весной забрела в их деревеньку. А сказал отцу с матушкой, что хочет мир посмотреть, может, и невесту себе по сердцу отыщет, может, судьбу свою найдёт.
— Ты только вернись, сынок! — всхлипнула мать, обнимая его напоследок.
— Береги себя, сын! — отец стиснул его крепко, по-медвежьи.
Силён ещё, и мать пока в силе. Это хорошо. Но вернуться… — вернуться надо обязательно! Один ведь он у них. Заныло сердце, совесть снова мучить взялась. Останутся его старики одни, горевать-бедовать… Разве может вернуться тот, кто сам идёт на верную погибель, ради блажи безумной? Нет возврата тому, кто отправится к нимфе Чёрного озера, — это всякий знает.
Хорошо, что не сказал, сумел утаить, куда идёт, ни разу не говорил, что видел отражение в тёмной воде. Много раз видел! Тот случай, с белым пером, первым был, а уж потом… И не перечесть их.
Правда ли, нет ли, начало казаться Дару, что и нимфа видит его, но не так, как если бы сама нашла и коварно подчинить хотела. А так… ну, как он сам видит её — будто удивляет её это, будто нежданно-негаданно явился ей образ незнакомый и силится она его разглядеть, словно тоже в воду глядит — с другой стороны только, и отражение перед её глазами неясное. То тревога в очах прекрасных тлеет, то расширятся они поражённо, то подозрительно сузятся, а то и надежда разольёт в них свой мягкий свет, но за всем этим — печаль, что не уходит никогда.
Дар и говорить с нею пробовал, своё имя называл, её спрашивал. Узнать хотел, что печалит, чем помочь, да как дорогу к ней отыскать. Но, видно, не слышала его нимфа, только хмурилась слегка, и лик её отчуждённым становился, пропадал скорее обычного. Может, думала, просит он у неё что для себя? Или тайны какие выведать хочет? Как понять?
Больше не говорил ей Дар ничего, одними глазами показать хотел, что на сердце у него, да разве получится… Вот уж вряд ли. Отыскать её надо. Тем докажет, что не блажь это у него, не прихоть какая пустая, что на всё готов, чтобы помочь ей.
А может, лгут её глаза? Разум об этом твердил, но сердце поверить не могло. Не молчало оно больше — пело, пылало, звало вперёд — отыскать её, пусть сама скажет, чем может помочь ей. Что может простой парень сделать для бессмертного могущественного создания? Вроде как ничего, разве что сгинуть на потеху… И всё же искренняя любовь, тепло души, огонь живого сердца — сокровище великое. Дар знал это твёрдо. Значит, и он что-то да может! Отыскать её нужно. И он отыщет.
ГЛАВА 2. Водяница
Старики говорили, что Чёрное озеро некогда Светлым звали. А было то озеро в Старом лесу, и находились такие храбрецы, что искали его, чтобы пройти испытание и сокровенное желание исполнить. Было это в давние времена и даже тогда редко кто на такое решался. А уж с тех пор, как Светлое озеро Чёрным стало, люди тех мест сторониться начали.
Вроде бы жили там прежде, деревеньки были в тех краях, даже город небольшой, да обезлюдели. Кто помер, кто переселился в другие места. Неспроста, это уж точно. Какая беда там приключилась, с чего Светлое озеро в Чёрное переименовали, того ни у кого Дар дознаться не мог. Придётся самому разузнать, а первое дело — отыскать туда дорогу.
Старый лес в западной стороне, на закат идти нужно, тропа и выведет. Хорошо бы, конечно, знающих людей встретить, узнать полезное что. Вот шаманку, к примеру. Может, подсказку какую дала бы. Да только где её искать? А если поразмыслить, она и сама его отыщет, если нужно, если судьба приведёт.
— Пойдём, что ли, Лиска? — Дар потрепал псинку по тёплому затылку, та повела ушами, глянула умными янтарными глазами, шевельнула влажным носом, будто спросить что хотела.
До заката шли они вдоль реки, а когда Правитель — светило дневное, скрылся и угасли на небе переливы заката, Дар уже привычно устроился на ночлег здесь же, на берегу. Муравка текла ровнёхонько с запада на восток. Может, в самом Старом лесу исток её? Точно этого Дар не знал, но пока что река могла послужить ему проводником и верным спутником. И воды всегда есть где набрать, и искупаться, и рыбы наловить можно.
Правда, в Лесании в воде и еде нигде недостатка нет для того, кто лес знает. И ручьёв много, и дичины, а летом ещё и ягод, грибов, орехов, кореньев съедобных, не пропадут! Лиска и вовсе сама себя кормит да ещё и с хозяином норовит добычей поделиться. И чего, спрашивается, к людям прибилась? Ох, непростая она псинка. Может, судьбой ему послана в помощь?
Неспокойна она была этим вечером, всё кружила поблизости, вынюхивала что-то, а потом замирала, глядя тревожно на реку. Даже скулить принималась, чего прежде Дар за ней не замечал. Подошёл к воде, здесь берег был пологим, не обрывистым, удобно заглянуть в прозрачную её гладь. Но ничего не увидел, только размытое отражение собственного лица — непослушные вечно лохматые вихры цвета спелой пшеницы, глаза серые, улыбчивые губы, лёгкая россыпь веснушек на носу.
Этого в воде не разглядеть, но сознание само дорисовало картину — у матушки зеркало было, с островов дальних привезённое, от отца подарок дорогой.
