От парадного подъезда, с которого гости при желании могли сразу попасть на широкую крытую веранду, отделялась тропинка. Она вела в сад, который я видела из окна. Недолго думая, я поспешила туда.
Отойдя от дома достаточно далеко, обернулась, чтобы еще раз на него полюбоваться. Он выглядел добротным, тянулся вверх острой коричневой крышей и почему-то казался мне дедушкой, который любит рассказывать внучке на ночь сказки.
Будто отзываясь на мои мысли, окна сверкнули в лучах солнца, которое появилось из-за крупного облака. Ветер зашумел кронами деревьев, принес свежий запах реки и прохладу. В этих незамысловатых звуках и запахах мне почудилось приветствие и приглашение.
Несколько раз втянув носом свежий ветер, я повернулась и, аккуратно подобрав подол столь привычным жестом, будто делала это всегда, направилась вглубь сада. Из своего окна я не видела всей его красоты, зато сейчас шла мимо отцветающих крон вишни и яблони, все еще усыпанных нежно-розовыми лепестками, то и дело замедляя шаг.
На пути иногда попадались статуи, расставленные без особого порядка. Одни выглядели совсем простыми, другие удивляли точностью, с которой скульптор передавал детали. По пути к дорожке, выложенной белым камнем, я успела познакомиться с парочкой очаровательных каменных лебедей скульптурой Цезаря в миниатюре и грубым изваянием Фемиды – женщины с резким лицом, завязанными глазами и весами в руках.
Напротив нее я и остановилась, почувствовав, что устала идти.
– Уж не ты ли направила меня сюда, чтобы моими руками свершить правосудие? – спросила я.
Фемида сочла, что отвечать смертным – ниже ее достоинства.
Я смахнула с платья богини паука, который только принялся расставлять в складках ее одежды свою сеть, и коснулась камня. На первый взгляд он походил на мрамор, но при ближайшем рассмотрении оказался всего лишь алебастром. Но и это дорого.
Припомнила, что недавно помогала молодой коллеге, которая училась в магистратуре, вычитать статью для публикации в научном журнале. В тексте девушка анализировала предпочтения русских дворян-коллекционеров в скульптуре. Но, признаться честно, когда я читала материал, меня больше интересовало не то, какие статуи богатеи привозили в свои сады, а то, сколько стоила перевозка. Должно быть, пришлось потратить бешеные деньги, чтобы переправить скульптуры через границу? Или не менее бешеные, чтобы раздобыть камень и нанять мастера.
Значит, мой отец – или его отец – точно не бедствовали. Надо бы выяснить, насколько. И что из семейных богатств досталось мне.
Если я действительно оказалась в России времен… судя по платью и дому, не позднее начала XIX века, то по местным законам могу свободно распоряжаться приданым и наследством. Муж же может лишь пользоваться им, но продавать или дарить – нет. Однако все права я получаю, только если отец составил опись имущества. Надо бы спросить о ней у управляющего, наверняка он что-то знает. Правда, возможно не захочет рассказывать.
Размышляя, я продолжала брести по дорожке и вскоре вышла в совсем неухоженную, почти дикую часть сада, которая постепенно переходила в рощу. Здесь я провозилась, собирая образцы коры с разных деревьев. Может, придется смешать цвета или добавить что-нибудь из припав, если таковые найдутся на кухне, чтобы добиться такого оттенка воска, который совсем не будет отличаться по цвету от дерева.
Бродить и дальше с полными руками даров леса я не стала и оставила свои трофеи на постаменте у ног богини правосудия.
– Присмотри за этим, ладно? – я похлопала красавицу по стройной ноге и повернулась в сторону другой, почти заросшей тропинки, которая спускалась к пруду.
Вдали, за деревьями, солнце золотило слабую рябь на воде и при виде ее веселого блеска в носу защипало. Это наверное тот пруд, из которого вытащили Сашеньку?
Несколько минут я стояла посреди поляны со статуей. Страх боролся с любопытством: хотелось и убежать от места, которое обещало подарить новые неприятные воспоминания, и выяснить, что же все-таки произошло.
Наконец, я решила, что прежняя Сашенька уже в прошлом, а я хочу смотреть на ее ситуацию с открытыми глазами, и шагнула на тропинку. Едва не поскользнулась на влажной земле и спустилась к крутому берегу, который резко обрывался в воду. Наверняка глубокую.
Поверхность пруда покрывала ряска, его блестящую гладь резали длинными ногами водомерки. Над головой заливалась кукушка, но я не стала спрашивать, сколько лет она мне отсчитает. И правильно сделала, потому что нерадивая птичья мать заткнулась, подав голос всего три или четыре раза. Я же намерена прожить гораздо дольше.
Оглядевшись, я заметила в траве туфельку. Подобрала ее и покрутила в руках. В том, что ее носила Сашенька, у меня не возникло сомнений: такую маленькую ножку попробуй еще отыщи. Но почему она лежит тут, в грязи?
Пошарив в траве, я вскоре нашла и вторую туфлю. Позабыв, что я в платье, уселась прямо под деревом и принялась рассматривать находки. Они выглядели почти как те туфли, которые я надела утром: тупоносые, совсем без каблука, с плотной подошвой. Только я выбрала голубые туфли без украшений, на этих же красовалась вышитые жемчугом цветы на густо-зеленом бархате основы.
Красивые. Жаль, что сильно испачкались в траве и земле. Может, получится очистить?
“Быть не может… Коленька… не верю!”
Собственный, но вместе с тем далекий и чужой голос вновь раздался в голове. Наученная опытом с веером, я зажмурилась и крепко прижала к себе испачканные туфли.
Глава 6
Опустившись на траву, Сашенька рыдала. Туфли она сбросила, когда споткнулась на кочке и измазала их в в траве, они сиротливо лежали рядом с мокрым подолом платья, который неровно расстелился по земле.
Барыня плакала некрасиво: всхлипывая, навзрыд, размазывая по лицу слезы и сопли. Плакала и что-то неразборчиво шептала, глядя то на небо, то на воду.
Вдруг сзади зашуршала трава, голову пронзила тупая боль. Потом короткий полет и вот тело уже окутывает вода, мокрая ткань тянет ко дну, а руки не слушаются. Легкие горят, но вдыхать нельзя, однако приходится. И вместо воздуха грудь наполняет мерзкая горечь.
Я распахнула глаза, часто дыша, и посмотрела на туфли. Они по-прежнему выглядели заносчивыми и грязными. И теперь я размазала землю еще и по собственному платью, но сейчас мне совершенно плевать на чистоту одежды.
Сашеньку все же кто-то огрел по голове и бросил в воду. Но кто? И за что? Чем сумасшедшая девушка могла кому-то так насолить, чтобы убивать ее? Бедняга...
Я медленно поднялась, все еще чувствуя жжение в легких, которое постепенно перерастало в боль. То ли мою, то ли чужую. Боль от невероятной утраты, которая толкнула мою предшественницу на берег пруда. Может, Сашенька и в самом деле думала, что хочет утопиться, но наверняка не решилась бы расстаться с жизнью, если бы ей не помогли.
Перебирая в мыслях всех, кого успела повстречать в доме, я медленно побрела обратно к статуе, хотя ноги так и норовили подогнуться. Забрала с постамента кору, и все руки оказались заняты новыми находками.
Когда я появилась у порога с охапкой коры и грязными туфлями в руках, Глафира Никитична выскочила из дома первой. Она всплеснула руками, начала кудахтать что-то про смену одежды, но я не слушала слова: ловила взгляд, наполненный облегчением. Ее явно порадовало, что моя вспышка ясного сознания прошла.
Как и управляющего, который появился вслед за ней и добродушно заулыбался, увидев меня.
Велика вероятность, что убийца где-то в доме. Что будет безопаснее? По-прежнему прикидываться дурочкой или наоборот поставить всех слуг на место? Наверное, лучше первое: так меня по-прежнему не будут опасаться, а я смогу наблюдать.
Я поддалась компаньонке. Отобрать у меня кору и выбросить не позволила, но разрешила проводить себя до будуара.
Только теперь, идя по дому, я наконец заметила странность: он был совершенно пуст. Не сновали по нему слуги, не слышались голоса и крики животных с заднего двора, о гостях и говорить нечего. Неужели все те годы, пока муж прохлаждался за границей, Сашенька жила вот так, в тишине и одиночестве, посреди сада и леса? Кошмар какой, тут и нормальный человек с ума сойдет!
Глафира Никитична кликнула девчонку, которая принесла воды, чтобы я могла избавиться от гряди на груди и руках, и сменить платье.
Обед мне тоже подали прямо в будуар, и пока я ела, Глафира Никитична не замолчала ни на минуту.
– Видите, барыня! Мы с Владимиром Анатольевичем вам говорили, что лучше в доме остаться. И не испачкались бы, и обед бы не подстыл.
На мой вкус гречка с грибами под соусом из сметаны и укропа, густые щи и гренки с вареньем в качестве десерта холодными вовсе не были, но я промолчала, наслаждаясь едой.
– Уж теперь-то останетесь отдохнуть? – спросила старуха, заискивающе заглядывая мне в глаза. – А туфельки испорченные выбросим.
– Нет, не выбросим, – покачала головой я. – Их почистить – и будут как новые.
Что бы я сейчас ни сделала, они все равно сочтут это блажью сумасшедшей, так что можно особенно не притворяться. Может, мне даже на руку, что все считают меня девушкой не от мира сего? Попади я в тело благоразумной барыни с постоянными вкусами и привычками, их резкая перемена выглядела бы подозрительно. Но здесь все привыкли к блажи сумасшедшей, желания которой сменяются каждую минуту.
– Зачем же чистить, когда в шкафу новые есть? Супруг ваш щедр, вам незачем в старье да обносках ходить… – продолжала гнуть свое компаньонка.
При упоминании мужа настроение резко испортилось. Заметив эту перемену, Глафира Никитична наконец замолчала.
Я же решила, что просто не стану обращать внимания на ее треп. После обеда велела Настасье унести тарелки и напомнить работникам на кухне, что мне нужна горячая плита.
Правда, когда я под причитания Глафиры Никитичны заявилась туда, плита оказалась уже почти остывшей.
– Я просила поддержать огонь в плите. Почему не исполнено? – напомнила я, холодно глядя на повара.
Мужик заметно струхнул, провел широкой ладонью по пышной бороде, пока девушки принялись складывать дрова в еще тлеющую золу.
– Виноват, барыня! – только и смог сказать повар, когда огонь в плите наконец занялся.
– Если впредь такое повторится – уволю, – беззлобно пригрозила я, но и этого мужику хватило, чтобы поклониться и заверить, что впредь он все мои указания будет исполнять в точности.
Я не слишком поверила, но поживем – увидим. А пока можно наконец взяться за дело.
Растопить воск, добавить в него рыбий клей. Сыпать пришлось на глаз, так как я понятия не имела, какими должны быть пропорции даже в случае с желатином. Зато помнила, какой консистенции нужно добиться, и остановилась, когда даже горячий воск стал достаточно густым. Потом начались эксперименты с корой. Ее я растолкла в ступке, пока воск топился на плите. Порошок по цвету очень подходил для реставрации деревянных частей мебели, но, смешавшись с воском, он обрел светлый рыжеватый цвет.
Я обвела взглядом кухню, раздумывая, чем бы его затемнить. И только теперь заметила, что все слуги с интересом наблюдают за мной, хоть и с почтительного расстояния. Стоило моему взгляду остановиться на них, все замерли словно по струнке. И тут до меня дошло, что я даже не попыталась объяснить им свои действия.
– Чтобы мебель испорченную починить, хочу царапины залить воском, а потом еще воском отполировать, – со вздохом пояснила я. – Да только цвет не тот, видите?
Я кивнула на плошку с воском, слуги опасливо посмотрели в нее.
– Да разве ж это поможет? – с сомнением спросил мальчишка, который стоял ко мне ближе остальных.
– А чего же не поможет? – задумчиво протянул повар, снова поглаживая бороду. Смерил меня очень внимательным и слишком острым для его простодушного лица взглядом и снова посмотрел на плиту.
– Воск с клеем густой теперь, а как подсохнет, так и вовсе словно дерево отвердеет. Только правы вы барыня, мебель то в доме потемнее будет.
И девчонки, и парень взглянули на повара недоверчиво, потом снова посмотрели на меня.
– А может, шелухой ореховой подкрасить? – тихо спросила одна из них – так, что повыше, с длинной светлой косой и большими голубыми глазами.
Интересно, что она, такая красавица, тут прозябает? У такой девки и без приданого от женихов отбоя не будет: и фигура при ней, и коса, и взгляд как река.
Но предложение хорошее.
— Неси, если есть, – кивнула я, и девушка метнулась к бочкам.
Сама, не давая мне шелуху, размолола ее в ступке и с поклоном протянула мне.
– Как тебя зовут? – спросила я, принимая из ее рук темно-коричневый, почти черный порошок.
– Фекла, – отозвалась она и снова сжалась.
Да что они все так меня боятся? Неужели Сашенька и правда лупила прислугу? Если так, то прямо сейчас ничего с этим не поделаешь, но время все исправит. Поживут, увидят, что барыня больше не лютует, и сами успокоятся.
Я начала аккуратно засыпать темный порошок в воск, помешивая его, чтобы добиться однородного цвета.
– Вот, а я вам говорю, тут нечисто что-то! – крикнула из коридора Глафира Никитична.
От ее резкого голоса рука дрогнула и я просыпала часть порошка на плиту. Но я не обернулась и закончила работу. Цвет наконец получился идеальным: мягким, теплым и густым. Только сняв плошку с воском с огня, я наконец повернулась к компаньонке. Она снова, как и в прошлый раз, пряталась за спиной старика-управляющего.
– Барыня, что же вы?! – спросил он, оглядывая кухню и повернулся к работникам, которые при его появлении вытянулись, как солдаты на плацу.
Так вот кто прислугу тут застращал!
– А вы, олухи, как посмели барыню до плиты допустить? А ежели она ручку свою белую обожжет, или маслом обольется, что вы делать будете?! Барин с вас три шкуры спустит, если узнает, что его жена, как работная девка, на кухне суетится! Тебя, Митька, Акиму прикажу выпороть, а у вас, – он повернулся к девчонкам и парню, – вычту по медяку из жалования!
А я наблюдала, не зная, что делать. С одной стороны, для своей же безопасности надо бы прикинуться дурочкой, чтобы управляющий не начал видеть во мне угрозу. С другой – повар поддержал мою идею с починкой мебели, служанка подала идею со скорлупой. Разве правильно будет просто свалить все на них? И ладно бы только штраф, но порка – это уж слишком!
– Прекратите, Владимир Анатольевич, невинных людей поносить. Мне решать, наказывать моих работников или нет. И сейчас я не вижу повода ни для штрафов, ни для плетей, – жестко сказала я.
Эх, жаль все-таки, что дурочкой прикинуться не получится.
Брови старика поползли вверх, будто заговорила не барыня, а лягушка. Он долго таращился на меня, как на восьмое чудо света, и явно не мог решить, как поступить. Наконец собрался с мыслями и снова расплылся в слащавой улыбке.
– Я не ребенок. С ножом вчера управилась, и ни царапины на руках. Управлюсь и с воском, – усмехнулась я.
– Зачем же вы ручки свои белые пачкаете? – начал он в знакомой заискивающей манере. – Прилягте лучше отдохнуть, а если что сделать надобно, то вы мне скажите, я распоряжусь. Негоже это, когда слуги столбом стоят, а барыня у плиты суетится.
