Можно придумать что-то свое, но не у всех фантазия работала в нужную сторону, поэтому предпочитали программу-конструктор: из сочетаний нескольких факторов получался непохожий на других наряд. По чипу рамка определяла пользователя, в потоке открывался его список, и оставалось лишь выбрать голосом и пройти через похожую на ворота конструкцию. Прежняя одежда, если была, осыпалась, со всех сторон брызгали распыленные частицы, тут же затвердевали, и на выходе человек был одет уже по-другому. Чудеса. Но приятные.
До появления шкаф-рамок в моде была спрей-одежда, сейчас ее, как и спрей-обувь, применяли только на природе или при поездках в места, где шкаф-рамки не водятся. Одежда дышала, в мороз грела, в жару вентилировала. Внешне возраст теперь определялся с трудом, и отличительной чертой сама собой стала одежда. С годами вкусы менялись. Те, кто постарше, любили трехмерные конструкции — рубашки, брюки, халаты, даже пиджаки. Молодежь поголовно носила обтягивающее.
В соответствии с возрастом, о котором страшно вспоминать, Гаврила Иванович предпочитал классику. Например, сегодня после утренней пробежки он переоделся в черные брюки с кожаным ремнем и белую рубашку — вкус удачно совпал с рабочим дресс-кодом. Ответственные люди носили строгие одежды строгих цветов. Хорошо, что хоть в этом все осталось по-прежнему.
Мир менялся на его глазах. Гаврила Иванович был свидетелем закрытия последних заводов и фабрик, помнил, как сносили или превращали в музеи целые города. Казалось, что отныне жить будет лучше и проще, и впереди — только бесконечное светлое будущее, с каждым днем все светлее и бесконечнее. Даже правительство оперировало не экономическими-экологическими и прочими субъективными понятиями, что мало соотносились с ежедневными заботами и горестями каждого конкретного человека, а вполне понятными категориями счастья. Чем счастливее живут земляне на Земле и в космосе, чем им удобнее и безопаснее — тем лучше показатели чиновников и выше их эффективность.
«Возлюби ближнего» в мировом масштабе. Рай на земле. Казалось, что все получилось, и о бедах можно забыть. Над еще не решенными проблемами — не до конца понятной работой человеческого мозга, способами тер-формовки небесных тел, увеличением скорости космических кораблей или открытием новых способов передвижения в пространстве — бились лучшие умы, на это выделялись огромные ресурсы, но для большинства все это было вторично. Каждый, где бы ни жил и ни работал, в снегах, в жерле вулкана, в океанских глубинах или на другой планете, жаждал жить в собственном доме с садом и площадкой для игр и передвигаться на дискаре — личном дискоиде. Ничего необычного, простые человеческие желания. Изменились насажденные господствующей моралью нравственные установки, но не сущность человека. И где же взять столько пригодной земли с садами и энергии для полетов стальных машин? Экономический блок требовал срочных мер от научно-технического (что-то изобрести) или от духовного (придумать, чтобы люди захотели другого), пока не потребовалась помощь чрезвычайного блока. Духовники привыкли идти на поводу у жизни, отображать и мягко направлять ее, а не жонглировать чаяниями масс в оперативном порядке, и пока они раскачивались, ученые и технари в лице Зайцева с его коллективом представили добывавшего себе пропитание птерика и растущий в необходимых условиях живой дом.
— Гаврик, в каком же замечательном мире мы живем! — восхищенно закатывала глаза и блаженно замирала в объятиях жена, посмотрев последние новости.
— Да, — сухо отвечал Гаврила Иванович.
— Думали ли наши деды, что уже дети сказку сделают былью, а внуки осуществят самые смелые мечты!
— Нет.
— Ты не согласен?!
— Я согласен. Да, говорю, нет, не думали.
Он работал в чрезвычайном блоке, где оптимистить запрещено по уставу, правда, другими словами. Восторженным «юношам бледным со взором горящим» в мире охраны человечества делать нечего, не зря же в ЧБ не берут нулей. На жизнь, какой бы она ни была или ни казалась, надо смотреть открытыми глазами безо всяких очков, хоть розовых, хоть дополненной реальности.
Ну и вот тебе, бабушка, Юрьев день, как по вполне конкретному поводу говаривали прежде.
Обязанность координатора чрезвычайного блока — не допустить новых жертв. Ученые просят подождать с решительными действиями. Сколько ждать? Неизвестно. Но ученые сейчас не главные, чрезвычайный блок потому так и назывался, что брал на себя ответственность в чрезвычайных обстоятельствах. Сейчас — именно такие.
Решение существует, и оно всего одно. Оно известно всем, пусть и делается вид, что возможны варианты. На самом деле, если человечество хочет выжить, вариантов нет. Все наследие Зайцева необходимо уничтожить как можно скорее. И начать надо, само собой, с источника угрозы — с живых домов.
Гаврила Иванович вновь поймал себя на том, что чешет нос. А по ту сторону очков дополненной реальности его терпеливо ждала Милица. Главные вопросы Гаврила Иванович ей уже задавал, ответы ничего не прояснили. Новой информации со времени разговора не прибавилось, осталось сделать последнее. Он послал сигнал, изображение с девушкой сместилось влево, справа появился Андрей Сигал. Гаврила Иванович обратился сразу к обоим:
— Желательно провести сканирование памяти, оно может пролить свет на детали, которые вы не упомянули, потому что посчитали несущественными или не заметили. Процедура займет несколько минут, на это время вы уснете и ничего не почувствуете. Вы даете разрешения?
— Да, — кивнул Андрей.
Гаврила Иванович с удивлением перевел взор на замешкавшуюся Милицу. Гипносканирование — дело обычное, оно ничем не грозит ни психике, ни, тем более, физическому здоровью, которому в нынешние времена почти ничего не грозит. С тех пор, как люди стали жить по совести, еще никому не приходило в голову отказаться, вопрос о согласии считался чисто формальным, едва ли не риторическим.
Глаза девушки глядели в пол, лицо окаменело. Глухо прозвучало:
— Возражаю.
Марш-бросок, допрос, командировка
— Вы похожи на летучих мышей, — донесся сбоку гортанный голос приятеля.
Боря оглянулся: Арслан карабкался по скалам, будто не было позади ста километров марш-броска по горам в полной выкладке со «сломанными» экзоскелетами и еще четырех километров, но уже по вертикали.
— Самый умный, да-а? — бросил он, передразнив легкий акцент Арслана, предмет его гордости. — Сказал что-то непонятное — поясни, иначе с тобой хочется поступить не так, как хочется, чтобы поступали со мной.
Раздражение — отвратительное качество; совесть помнит, что ему не место в человеческом общении, но когда вымотан бесконечными тренировками, а приятель, при котором можно даже выругаться (ругань, как форма антистрессового аутотренинга, допускалась исключительно в формате «про себя»), испытывает твое терпение… Арслан угроз не боялся, он пришел в чрезвычайщики сразу, по убеждениям, мечтал и готовился с детства: отрастил мышцы, при которых сервоприводы спецкостюма превращались в лишний груз, изучил боевые методики, чтобы даже сто человек с холодным, огнестрельным и маломощным лучевым оружием не остановили такого молодца, хотя после выполнения задания потребуется почти полное восстановление. Ребром ладони он дробил скалы, лучше всех прыгал с пошедшего в пике «раненого» птерика на запасного, умел почти в любых условиях добыть пищу и воду без принтера…В общем, в команде Арслан был пусть не главным, но лучшим. К выплеснувшемуся раздражению Бори он отнесся философски: сделал вид, что не заметил. Хотя должен был вразумить нерадивого члена общества, забывшего элементарные нормы общежития.
— Так летучие мыши перекликаются, — объяснил он, наконец. — «Боря!» — на все горы. Тут же: «Эля!» — и некоторое время со спокойной душой двигаетесь дальше: локация произведена, расстояние до другого известно и безопасно, связь в порядке.
— Не завидуй.
Арслан оскалился улыбкой из могучих зубов, которыми, наверняка, можно грызть алмазы, и полез вверх — легко и грациозно, как тур, исконный обитатель этих гор. И не просто обитатель, а их олицетворение — именно он изображен на гербе. Тур — горный козел — был олицетворением этих мест до конца позапрошлого века, когда слово «козел» обросло дополнительными и очень неблаговидными криминальными и бытовыми смыслами, и местные власти дали туру отставку — на гербе изобразили орла. Но орлов на гербах — как звезд на небе в горах, и со временем гордому винторогому красавцу вернули былые блеск и уважение.
Под ногами хрустели камни и лед, остро чувствовалась нехватка кислорода. Обычным туристам здесь рекомендовались остановка и отдых через каждые двадцать метров. Вживленный слой защиты спасал от мороза и слепящего солнца, а дополнительно внесенные микрочастицы в крови могли дать некоторое время, чтобы выжить даже в вакууме, но смысл похода — в тренировке умений и проверке выносливости.
Уже утро. Розово-лиловое в небесах перетекло в яркое сиреневое, почерканное радостно-оранжевым. Бездонная тьма нехотя уползла в ущелья, сменивший ее мутный сумрак истончился и развеялся, как дым костра под порывами ветра. С востока вершины посветлели и будто бы улыбнулись первым лучам. Рассвет в горах — красота неописуемая. Сравнится только с ночью в горах. Но какая разница, если смотреть нужно под ноги.
Осталось немного, меньше километра. Но плохо, что этот последний километр — вверх. Зато, по устоявшимся здесь преданиям, поднявшихся на эту вершину ждет небывалое счастье.
Недавно прошли покрытое льдом озеро. Ему на такой высоте все равно, что на календаре, вообще-то, лето. После опасного места с осыпавшимися камнями и узким лазом сквозь трещину пришлось пройти по другим, предельно гладким, которые оказались еще хуже: их будто бы отлакировали и облили маслом.
Боря притормозил, чтобы подстраховать Элю и помочь, если понадобится. У нее, как внештатного участника, экзоскелет работал, но в горах кроме оборудования нужны умения и особый настрой. Шалбуздаг — отдельно стоящая пирамидальная гора с зубчатой вершиной, каждый камешек которой прежде люди покоряли как отдельную вершину. Сейчас по ней требовалось пробежаться в ускоренном темпе и после траверса дюльферить к подножию, откуда так же «быстренько», как сказано в приказе, покорить расположенные неподалеку Шахдаг и, напоследок, Базардюзю. Все три — четырехтысячники, но даже пятитысячник-Эльбрус по сравнению с ними — детская площадка для ясельных групп. Впрочем, в прошлый раз, «от Пушкина до Пушкина», было еще сложнее. Вернулся лишь каждый третий, остальные повторят марш-бросок после восстановления, а если снова не получится, то — ничего не поделать — их ждет отчисление по несоответствию.
К названиям «от Пушкина до Пушкина» великий Александр Сергеевич не причастен никаким боком, лично не бывал ни там, ни там, об этих местах не писал и, возможно, даже не слыхивал. Начинался маршрут на Пике Пушкина — это такая вертикальная скала в массиве Дыхтау, пятитысячника чуть ниже Эльбруса, но во много раз опаснее. Дыхтау с вечными снегами и висячими ледниками состоит из двух гор-близнецов с крутой седловиной и отдельной скалой Пика Пушкина и знаменит частыми лавинами и камнепадами. Конец лета и начало осени — пик туристического сезона, скоро сюда скопом полезут любители, а в июле, когда состоялся тот марш-бросок, прохождение хоть и затруднено, зато передвигаться можно свободно.
Заканчивался маршрут не так далеко от курсантских казарм академии, всего в пяти минутах полета на десдисе — стандартном десантном дискоиде. Местечко называлось Избербаш, это множество заходящих друг за друга скал, и при взгляде с определенного места они образовывали силуэт Пушкина. По этой причине гора также получила имя Пушкин-тау. Весь маршрут — четыреста километров. Если по прямой. Ага. А это, на минуточку, по Главному Кавказскому хребту, и не поперек, а вдоль. Курсантов просто высадили на пятидесятиметровый жандарм…
«Траверс», «дюльферить», «жандарм»… Вот Эля и пошла в этот раз вместе, чтобы понимать, что Боря ей говорит. После предыдущего марш-броска лексикон резко обогатился, и если раньше, глядя на гору, они видели просто гору, то сейчас на ней выделялись стена с бастионом, потолок, ребро, кулуар, берг, контрфорс, полка, сброс, бараний лоб, мульда, перемычка, кант, желоб, гребень, крыша, камин… Или тот же жандарм — отдельно стоящая на рельефе скала. Спускаться с нее без спецсредств — то еще удовольствие. Кстати, спускаться по веревке со спусковым устройством — это и есть непонятное непосвященным «дюльферять», а траверс — прохождение нескольких вершин по гребню или косое передвижение по склону. А ледяной жандарм называется серак. А еще есть очень неприятные для передвижения кальгаспоры, сыпуха и заструги — снежные кальгаспоры, выдуваемые ветром…
Теперь Эля оперировала новыми терминами не хуже заправских скалолазов с вековым стажем.
— Справляешься? — крикнул Боря, едва завидев развевавшиеся кудряшки.
— А ты?
Ее улыбающееся лицо светилось, глаза сияли. Казалось, Эля родилась здесь, на вершинах Кавказа. Или, как минимум, провела детство.
— Если трудно — скажи. — Боря заботливо посторонился, чтобы ей было проще запрыгнуть «на полку». — Мы идем с утроенной скоростью, такое под силу не каждому.
— Обязательно скажу. Но есть одна поправка: мы не идем, а ползем.
Эля скакала по крошившимся камням, как горная козочка, и дала бы фору многим курсантам. На тренировку ее взяли с трудом, просто не нашли повода отказать: на основной работе она отпросилась на несколько дней, а нынешний поход в горы особых качеств не требовал.
— С таким энтузиазмом тебе бы на Нептуне попрыгать. Во сколько раз он тяжелее Земли? В семнадцать?
— Возможно, еще попрыгаю. Только не на Нептуне, там ветры сильнее, чем здесь, — Эля улыбнулась, — и оболочка газо-ледяная, сразу провалишься до самого ядра, а это, если не изменяет память, семь тысяч километров, оттуда уже не выпрыгнешь. Лучше я попрыгаю на Титане, там гравитация почти земная, зато условия с Нептуном несравнимые — есть, где попрыгать.
В очередной раз вспомнилось, как они, астробиолог и генетик-дизайнер, оказались в Академии Чрезвычайного блока. Через месяц после того, как Яна «вернулась», Боря ушел в чрезвычайщики. Бороться с опасностями, от которых гибнут невинные. Тот же метеорит можно отследить, можно уничтожить, можно, в конце концов, перенаправить. Да, вполне было можно, техника умела, знаний хватало, а человек, между тем, превратился в растение. Сейчас растения живут более активной жизнью, чем люди в коме. Живой дом, например. Сам принимает решения, как принести больше пользы, быстро перенастраивается, выращивает недостающее. Он любит своих жильцов. Симбиоз. Ему нужно о ком-то заботиться, это вживленное качество, как необходимость в питании. Но любовь — непостоянный фактор. Непредсказуемый. Он не поддавался расчетам.
Что же такое любовь? В физическом плане — химическая реакция в мозгу. Она необходима для продолжения рода, поскольку толкает самца и самку друг к другу. У животных такое толкание наиболее ярко выражено в период течки, в остальное время они в основном адекватны и предсказуемы в половом отношении. Особенно моногамные.
До появления шкаф-рамок в моде была спрей-одежда, сейчас ее, как и спрей-обувь, применяли только на природе или при поездках в места, где шкаф-рамки не водятся. Одежда дышала, в мороз грела, в жару вентилировала. Внешне возраст теперь определялся с трудом, и отличительной чертой сама собой стала одежда. С годами вкусы менялись. Те, кто постарше, любили трехмерные конструкции — рубашки, брюки, халаты, даже пиджаки. Молодежь поголовно носила обтягивающее.
В соответствии с возрастом, о котором страшно вспоминать, Гаврила Иванович предпочитал классику. Например, сегодня после утренней пробежки он переоделся в черные брюки с кожаным ремнем и белую рубашку — вкус удачно совпал с рабочим дресс-кодом. Ответственные люди носили строгие одежды строгих цветов. Хорошо, что хоть в этом все осталось по-прежнему.
Мир менялся на его глазах. Гаврила Иванович был свидетелем закрытия последних заводов и фабрик, помнил, как сносили или превращали в музеи целые города. Казалось, что отныне жить будет лучше и проще, и впереди — только бесконечное светлое будущее, с каждым днем все светлее и бесконечнее. Даже правительство оперировало не экономическими-экологическими и прочими субъективными понятиями, что мало соотносились с ежедневными заботами и горестями каждого конкретного человека, а вполне понятными категориями счастья. Чем счастливее живут земляне на Земле и в космосе, чем им удобнее и безопаснее — тем лучше показатели чиновников и выше их эффективность.
«Возлюби ближнего» в мировом масштабе. Рай на земле. Казалось, что все получилось, и о бедах можно забыть. Над еще не решенными проблемами — не до конца понятной работой человеческого мозга, способами тер-формовки небесных тел, увеличением скорости космических кораблей или открытием новых способов передвижения в пространстве — бились лучшие умы, на это выделялись огромные ресурсы, но для большинства все это было вторично. Каждый, где бы ни жил и ни работал, в снегах, в жерле вулкана, в океанских глубинах или на другой планете, жаждал жить в собственном доме с садом и площадкой для игр и передвигаться на дискаре — личном дискоиде. Ничего необычного, простые человеческие желания. Изменились насажденные господствующей моралью нравственные установки, но не сущность человека. И где же взять столько пригодной земли с садами и энергии для полетов стальных машин? Экономический блок требовал срочных мер от научно-технического (что-то изобрести) или от духовного (придумать, чтобы люди захотели другого), пока не потребовалась помощь чрезвычайного блока. Духовники привыкли идти на поводу у жизни, отображать и мягко направлять ее, а не жонглировать чаяниями масс в оперативном порядке, и пока они раскачивались, ученые и технари в лице Зайцева с его коллективом представили добывавшего себе пропитание птерика и растущий в необходимых условиях живой дом.
— Гаврик, в каком же замечательном мире мы живем! — восхищенно закатывала глаза и блаженно замирала в объятиях жена, посмотрев последние новости.
— Да, — сухо отвечал Гаврила Иванович.
— Думали ли наши деды, что уже дети сказку сделают былью, а внуки осуществят самые смелые мечты!
— Нет.
— Ты не согласен?!
— Я согласен. Да, говорю, нет, не думали.
Он работал в чрезвычайном блоке, где оптимистить запрещено по уставу, правда, другими словами. Восторженным «юношам бледным со взором горящим» в мире охраны человечества делать нечего, не зря же в ЧБ не берут нулей. На жизнь, какой бы она ни была или ни казалась, надо смотреть открытыми глазами безо всяких очков, хоть розовых, хоть дополненной реальности.
Ну и вот тебе, бабушка, Юрьев день, как по вполне конкретному поводу говаривали прежде.
Обязанность координатора чрезвычайного блока — не допустить новых жертв. Ученые просят подождать с решительными действиями. Сколько ждать? Неизвестно. Но ученые сейчас не главные, чрезвычайный блок потому так и назывался, что брал на себя ответственность в чрезвычайных обстоятельствах. Сейчас — именно такие.
Решение существует, и оно всего одно. Оно известно всем, пусть и делается вид, что возможны варианты. На самом деле, если человечество хочет выжить, вариантов нет. Все наследие Зайцева необходимо уничтожить как можно скорее. И начать надо, само собой, с источника угрозы — с живых домов.
Гаврила Иванович вновь поймал себя на том, что чешет нос. А по ту сторону очков дополненной реальности его терпеливо ждала Милица. Главные вопросы Гаврила Иванович ей уже задавал, ответы ничего не прояснили. Новой информации со времени разговора не прибавилось, осталось сделать последнее. Он послал сигнал, изображение с девушкой сместилось влево, справа появился Андрей Сигал. Гаврила Иванович обратился сразу к обоим:
— Желательно провести сканирование памяти, оно может пролить свет на детали, которые вы не упомянули, потому что посчитали несущественными или не заметили. Процедура займет несколько минут, на это время вы уснете и ничего не почувствуете. Вы даете разрешения?
— Да, — кивнул Андрей.
Гаврила Иванович с удивлением перевел взор на замешкавшуюся Милицу. Гипносканирование — дело обычное, оно ничем не грозит ни психике, ни, тем более, физическому здоровью, которому в нынешние времена почти ничего не грозит. С тех пор, как люди стали жить по совести, еще никому не приходило в голову отказаться, вопрос о согласии считался чисто формальным, едва ли не риторическим.
Глаза девушки глядели в пол, лицо окаменело. Глухо прозвучало:
— Возражаю.
Глава 4. Боря Мартынов
Марш-бросок, допрос, командировка
— Вы похожи на летучих мышей, — донесся сбоку гортанный голос приятеля.
Боря оглянулся: Арслан карабкался по скалам, будто не было позади ста километров марш-броска по горам в полной выкладке со «сломанными» экзоскелетами и еще четырех километров, но уже по вертикали.
— Самый умный, да-а? — бросил он, передразнив легкий акцент Арслана, предмет его гордости. — Сказал что-то непонятное — поясни, иначе с тобой хочется поступить не так, как хочется, чтобы поступали со мной.
Раздражение — отвратительное качество; совесть помнит, что ему не место в человеческом общении, но когда вымотан бесконечными тренировками, а приятель, при котором можно даже выругаться (ругань, как форма антистрессового аутотренинга, допускалась исключительно в формате «про себя»), испытывает твое терпение… Арслан угроз не боялся, он пришел в чрезвычайщики сразу, по убеждениям, мечтал и готовился с детства: отрастил мышцы, при которых сервоприводы спецкостюма превращались в лишний груз, изучил боевые методики, чтобы даже сто человек с холодным, огнестрельным и маломощным лучевым оружием не остановили такого молодца, хотя после выполнения задания потребуется почти полное восстановление. Ребром ладони он дробил скалы, лучше всех прыгал с пошедшего в пике «раненого» птерика на запасного, умел почти в любых условиях добыть пищу и воду без принтера…В общем, в команде Арслан был пусть не главным, но лучшим. К выплеснувшемуся раздражению Бори он отнесся философски: сделал вид, что не заметил. Хотя должен был вразумить нерадивого члена общества, забывшего элементарные нормы общежития.
— Так летучие мыши перекликаются, — объяснил он, наконец. — «Боря!» — на все горы. Тут же: «Эля!» — и некоторое время со спокойной душой двигаетесь дальше: локация произведена, расстояние до другого известно и безопасно, связь в порядке.
— Не завидуй.
Арслан оскалился улыбкой из могучих зубов, которыми, наверняка, можно грызть алмазы, и полез вверх — легко и грациозно, как тур, исконный обитатель этих гор. И не просто обитатель, а их олицетворение — именно он изображен на гербе. Тур — горный козел — был олицетворением этих мест до конца позапрошлого века, когда слово «козел» обросло дополнительными и очень неблаговидными криминальными и бытовыми смыслами, и местные власти дали туру отставку — на гербе изобразили орла. Но орлов на гербах — как звезд на небе в горах, и со временем гордому винторогому красавцу вернули былые блеск и уважение.
Под ногами хрустели камни и лед, остро чувствовалась нехватка кислорода. Обычным туристам здесь рекомендовались остановка и отдых через каждые двадцать метров. Вживленный слой защиты спасал от мороза и слепящего солнца, а дополнительно внесенные микрочастицы в крови могли дать некоторое время, чтобы выжить даже в вакууме, но смысл похода — в тренировке умений и проверке выносливости.
Уже утро. Розово-лиловое в небесах перетекло в яркое сиреневое, почерканное радостно-оранжевым. Бездонная тьма нехотя уползла в ущелья, сменивший ее мутный сумрак истончился и развеялся, как дым костра под порывами ветра. С востока вершины посветлели и будто бы улыбнулись первым лучам. Рассвет в горах — красота неописуемая. Сравнится только с ночью в горах. Но какая разница, если смотреть нужно под ноги.
Осталось немного, меньше километра. Но плохо, что этот последний километр — вверх. Зато, по устоявшимся здесь преданиям, поднявшихся на эту вершину ждет небывалое счастье.
Недавно прошли покрытое льдом озеро. Ему на такой высоте все равно, что на календаре, вообще-то, лето. После опасного места с осыпавшимися камнями и узким лазом сквозь трещину пришлось пройти по другим, предельно гладким, которые оказались еще хуже: их будто бы отлакировали и облили маслом.
Боря притормозил, чтобы подстраховать Элю и помочь, если понадобится. У нее, как внештатного участника, экзоскелет работал, но в горах кроме оборудования нужны умения и особый настрой. Шалбуздаг — отдельно стоящая пирамидальная гора с зубчатой вершиной, каждый камешек которой прежде люди покоряли как отдельную вершину. Сейчас по ней требовалось пробежаться в ускоренном темпе и после траверса дюльферить к подножию, откуда так же «быстренько», как сказано в приказе, покорить расположенные неподалеку Шахдаг и, напоследок, Базардюзю. Все три — четырехтысячники, но даже пятитысячник-Эльбрус по сравнению с ними — детская площадка для ясельных групп. Впрочем, в прошлый раз, «от Пушкина до Пушкина», было еще сложнее. Вернулся лишь каждый третий, остальные повторят марш-бросок после восстановления, а если снова не получится, то — ничего не поделать — их ждет отчисление по несоответствию.
К названиям «от Пушкина до Пушкина» великий Александр Сергеевич не причастен никаким боком, лично не бывал ни там, ни там, об этих местах не писал и, возможно, даже не слыхивал. Начинался маршрут на Пике Пушкина — это такая вертикальная скала в массиве Дыхтау, пятитысячника чуть ниже Эльбруса, но во много раз опаснее. Дыхтау с вечными снегами и висячими ледниками состоит из двух гор-близнецов с крутой седловиной и отдельной скалой Пика Пушкина и знаменит частыми лавинами и камнепадами. Конец лета и начало осени — пик туристического сезона, скоро сюда скопом полезут любители, а в июле, когда состоялся тот марш-бросок, прохождение хоть и затруднено, зато передвигаться можно свободно.
Заканчивался маршрут не так далеко от курсантских казарм академии, всего в пяти минутах полета на десдисе — стандартном десантном дискоиде. Местечко называлось Избербаш, это множество заходящих друг за друга скал, и при взгляде с определенного места они образовывали силуэт Пушкина. По этой причине гора также получила имя Пушкин-тау. Весь маршрут — четыреста километров. Если по прямой. Ага. А это, на минуточку, по Главному Кавказскому хребту, и не поперек, а вдоль. Курсантов просто высадили на пятидесятиметровый жандарм…
«Траверс», «дюльферить», «жандарм»… Вот Эля и пошла в этот раз вместе, чтобы понимать, что Боря ей говорит. После предыдущего марш-броска лексикон резко обогатился, и если раньше, глядя на гору, они видели просто гору, то сейчас на ней выделялись стена с бастионом, потолок, ребро, кулуар, берг, контрфорс, полка, сброс, бараний лоб, мульда, перемычка, кант, желоб, гребень, крыша, камин… Или тот же жандарм — отдельно стоящая на рельефе скала. Спускаться с нее без спецсредств — то еще удовольствие. Кстати, спускаться по веревке со спусковым устройством — это и есть непонятное непосвященным «дюльферять», а траверс — прохождение нескольких вершин по гребню или косое передвижение по склону. А ледяной жандарм называется серак. А еще есть очень неприятные для передвижения кальгаспоры, сыпуха и заструги — снежные кальгаспоры, выдуваемые ветром…
Теперь Эля оперировала новыми терминами не хуже заправских скалолазов с вековым стажем.
— Справляешься? — крикнул Боря, едва завидев развевавшиеся кудряшки.
— А ты?
Ее улыбающееся лицо светилось, глаза сияли. Казалось, Эля родилась здесь, на вершинах Кавказа. Или, как минимум, провела детство.
— Если трудно — скажи. — Боря заботливо посторонился, чтобы ей было проще запрыгнуть «на полку». — Мы идем с утроенной скоростью, такое под силу не каждому.
— Обязательно скажу. Но есть одна поправка: мы не идем, а ползем.
Эля скакала по крошившимся камням, как горная козочка, и дала бы фору многим курсантам. На тренировку ее взяли с трудом, просто не нашли повода отказать: на основной работе она отпросилась на несколько дней, а нынешний поход в горы особых качеств не требовал.
— С таким энтузиазмом тебе бы на Нептуне попрыгать. Во сколько раз он тяжелее Земли? В семнадцать?
— Возможно, еще попрыгаю. Только не на Нептуне, там ветры сильнее, чем здесь, — Эля улыбнулась, — и оболочка газо-ледяная, сразу провалишься до самого ядра, а это, если не изменяет память, семь тысяч километров, оттуда уже не выпрыгнешь. Лучше я попрыгаю на Титане, там гравитация почти земная, зато условия с Нептуном несравнимые — есть, где попрыгать.
В очередной раз вспомнилось, как они, астробиолог и генетик-дизайнер, оказались в Академии Чрезвычайного блока. Через месяц после того, как Яна «вернулась», Боря ушел в чрезвычайщики. Бороться с опасностями, от которых гибнут невинные. Тот же метеорит можно отследить, можно уничтожить, можно, в конце концов, перенаправить. Да, вполне было можно, техника умела, знаний хватало, а человек, между тем, превратился в растение. Сейчас растения живут более активной жизнью, чем люди в коме. Живой дом, например. Сам принимает решения, как принести больше пользы, быстро перенастраивается, выращивает недостающее. Он любит своих жильцов. Симбиоз. Ему нужно о ком-то заботиться, это вживленное качество, как необходимость в питании. Но любовь — непостоянный фактор. Непредсказуемый. Он не поддавался расчетам.
Что же такое любовь? В физическом плане — химическая реакция в мозгу. Она необходима для продолжения рода, поскольку толкает самца и самку друг к другу. У животных такое толкание наиболее ярко выражено в период течки, в остальное время они в основном адекватны и предсказуемы в половом отношении. Особенно моногамные.
