На удивление внутри Соловьева не было, только Даня громоздился на ветхой жестяной кровати. Воздух буквально смердел спиртом, такое чувство, что неряха-врач разлил пару бутылок на пол. Тем не менее Егерь прошел дальше, минуя разбросанные по всей округе окровавленные медицинские инструменты, приближаясь к пациенту.
Даня напоминал мумию: лицо обнесли очередным слоем бинта, как и руку. Несмотря на то, что боец лежал лицом к отсыревшей стене виднелся кляп, что торчал у него изо рта. Это озадачило Егеря. Слишком много странностей произошло, с того момента как он покинул медпункт. Нужно было проведать Соловьева.
Скрипуче приоткрылась дверь, ведущая в кабинет врача. Тут же Егеря встретил обветшалый, почти осыпавшийся портрет Гиппократа. Этот прародитель медицины уже давно утратил зрачки, на месте которых остались черные, всепожирающие дыры. Лицо иссекли кривые морщины, подаренные временем.
Перевозчика даже немного передернуло от увиденного. «Чертов психопат…» — пронеслось в голове. Но, преодолев волнение, он зашел вглубь этой каморки. Она была раза в два меньше операционной и, выглядела еще более убого и старо. Углы потемнели от сырости, куски известки крупными кусками валились что с потолка, что со стен, а единственное окно так сгорбилось, что казалось вот-вот лопнет. В остальном комната ничем не отличалась от прочих: стул, стол, на котором одновременно помещалась кипа бумаг и утренней похлебки, та же нищая кровать, у которой ютилась знакомая тросточка, да несколько горбатых тумбочек. Соловьев как раз спал и нервно ворочался с одного бока на другой.
Егерь так и не мог сложить паззл в голове: зачем Дане кляп во рту? Почему вместо работы, заведующий всем мед блоком мирно отлеживается на кровати?
Чтобы решить этот ребус, предстояло разбудить Соловьева. К счастью, пара крепких кавказских пинков быстро приводят в чувство.
Док в ужасе вскочил с кровати, что-то невнятно бормоча себе под нос. Но он быстро пришел себя, вернув себе прежнее невозмутимое лицо.
— Чего тебе, Егерь? — он еще протирал свои сухие, блеклые глаза.
Кавказец даже немного наклонился, чтобы получше рассмотреть физиономию доктора. Непривычно было смотреть на него без знакомой белой шапочки, хотя становилось понятно, почему он ее постоянно носит: взъерошенные седые волосы то и дело сыпались с головы незадачливого врача, словно песок. В таком возрасте облысение — обычное дело. И как только Генерал отрастил себе такую шевелюру?
Как выяснилось, Даня всю ночь неистово кричал, корчась в ужасных гримасах боли. Доктор пытался несколько раз его успокоить, но анестетик толком не помогал. Парень успокоился только к утру и Доку удалось дремануть всего несколько часов. Это ввело в заблуждение как Егеря, так и самого Соловьева — раньше такого в практике он не встречал.
— Понятно… — заключил Егерь. — Будем надеяться, что больше не повторится.
Соловьев только неутешительно кивнул.
— В общем я договорился с Генералом. Вечером будут тебе еще медикаменты.
Соловьев опять заклевал носом, а потому кавказец решил больше не докучать ему. Пусть проспится. Тех лекарств, что принесет Егерь, должно с лихвой хватить на содержание Данила, но перевозчика смутили недавние припадки бойца. Обычно, максимум, что можно дождаться от полумертвого солдата — слабого бреда и не более, а тут — крики и вопли… Странно.
Тем не менее, когда солнце уползло за чистый горизонт, лекарства были у Соловьева. Тот отчитался, что у Дани опять приступы, еще более страшные. Описания больше напоминали изгнания дьявола из тела, чем процесс реабилитации. Хорошо, что Егерь лично этого не застал. Не хватало еще демонов изгонять. Соловьеву он сказал, что придет только через пару-тройку дней — КРАЗ нуждается в ремонте от недавних повреждений.
— По моим расчетам, — отвечал Соловьев, — Данил восстановится только через недели две – месяц, не раньше. И далеко не факт, что полностью. Поэтому будь готов.
Егерь был готов к такому сроку и ничего не ответил. Только перед уходом пожелал врачу терпения.
Следующие несколько дней были совсем не примечательными: кавказец почти не вылезал из гаража, постоянно копаясь в двигателе КРАЗа, только изредка выходил на улицу, чтобы прикупить провизии или недостающих деталей — эти сволочи бак пробили и левое заднее колесо продырявили, а от езды на предельных оборотах, аккурат у красной зоны, начал барахлить мотор. Бывало он, практически под ночь выходил на прогулку, и иногда брал с собой Зевса, которому было невтерпеж сидеть в четырех стенах. Но сейчас, он намеренно оставил его в гараже, не поддаваясь на хитрые уловки животного. Так, когда машина была почти отремонтирована, перевозчик решил промять кости. С собой он взял автомат — кругом монстры. Старенькие наручные часы показывали 21:45, солнце уже спряталось за горизонт, сменяясь желтой луной. Сегодня даже тучи уступили место, высыпавшим звездам, что своей мозаикой украшали мглистое небо. Кавказец не торопясь шагал вперед, намереваясь обойти пункт и, в очередной раз созерцать привычные пейзажи.
Ничего примечательного в пункте номер девять не было: обычный городок закрытого цикла жизнеобеспечения. Во время ядерной войны пункт был переоборудован в открытый центр для беженцев. Его быстро наполнили люди из близлежащих городов и деревень. Почти все имеющиеся палатки отвели для содержания гражданских, что составляли большую часть населения пункта, а военных распределили по оставшимся. Сначала все шло хорошо, но когда солдаты стали гибнуть от зверей и болезней, ввели аналог призыва в армию. Шестадцетелетним подросткам приходилось охранять и защищать пункт, а под свое попечение их брал специально назначенный куратор. Таким инструктором был Хриплый — обучал бойцов не один год, а после они, уже обученные, поступали к Рубахину. Такая система позволяла пункту достойно отбиваться от монстров и бандитов, только вот сейчас те уже совсем обнаглели. Дошло до того, что приходилось отправлять на убой совсем молодых парней, таких как Даня и его почивший отряд, за неимением более способных. Мутанты и эпидемии выкосили слишком много бойцов, а припасов не хватало. Оставалось только смириться с таким естественным положением дел.
— Ублюдок! Тварь!
Егерь проходил мимо гражданских палаток, откуда виднелись яркие огоньки. Там всегда было шумно и неуютно: эти огромные железные коробки содержали в себе слишком много людей. Из-за больших ржавых ворот выбежала женщина, чье лицо время не пощадило: шрамы, глубокие морщины проступали на старом и сухом лице. Она бежала к Егерю, крича неприятные слова. Кавказец был недалеко от входа в гражданский блок, а потому женщина довольно скоро приблизилась к нему, топая своими стертыми ногами. Одета она была тоже бедно: старая, облезлая серая кофта, в черных штанах, состоящих почти из одних заплаток. Седые волосы, открывающие ее сухое лицо, были небрежно убраны в пучок. Она яростно била своими маленькими ручонками по массивному туловищу кавказца. Егерю не было больно, но он все же остановил женщину, схватив за руки.
— Я тебя ненавижу, мразь! Где теперь мой сын?! Где мой Ваня? Отвечай! — струей брызнули горькие слезы утраты.
— В могиле. — холодно ответил Егерь. — Ему не было все равно, но больше ему было нечего ответить, потерявшей сына матери. Такую боль никакие слова не остановят. Женщина дрожала, томно стоная от боли, жгущей сердце.
— Это ты! Ты виноват! — она еще пыталась вырваться из железной хватки кавказца. — Как ты посмел?! Тварь! — тут ее руки, словно наполнились нечеловеческой силой и женщина несколько раз, насколько сильно могла, ударила по бородатому кавказскому лицу.
— Я ничего не мог сделать. Ничего. — эти леденящие душу слова будто вырвали матери сердце — она упала и, обняв колени заревела. Вскоре подбежал охранник и увел убитую горем женщину. Перевозчик так и остался стоять посреди иссеченного тротуара, всматриваясь в серый асфальт.
«Почему я согласился?» — думал он — «Какого хрена туда полез?»
В голове роились больные мысли самобичевания. Боль утраты вновь ударила по окаменелому сердцу Егеря. Столько загубленных жизней нависли тяжелым грузом на его плечи. И хотя он был не виноват, тем не менее его совесть это не волновало. Он пытался отделаться от этих разъедающих сознание мыслей, но не мог.
— Как я все это ненавижу… — кавказец заговорил вслух. — Как же я себя ненавижу… Столько народу убил… Моя б воля — был бы далеко отсюда…
Он медленно шаркал по земле, не смотря вперед, опираясь только на чувства.
Как тут не закурить? В такие тяжелые моменты, перевозчик вспоминал о родном доме — месте, которое, наверно, больше никогда не увидит. Он шел почти шатаясь, со стороны могло показаться будто он корчится от боли, — руки тряслись, а на лице проступил холодный пот, будто все это — очередной кошмар. Эта мать потеряла своего, возможно, единственного сына. Своего родного сына. А что было у Егеря? Егерь всю жизнь был сам по себе, вдали от людей. Несмотря на то, что он знал эти края как свои пять пальцев, они никогда не станут ему родными. У него здесь ничего не было, Егерь давно потерял семью в ядерном пепле. Только Зевс, да Хриплый были ему близкими товарищами. А теперь и Хриплый сгинул…
— Как же тошнит от всего этого. — вдруг кавказец обнаружил, что стоит у ворот КПП. Он посмотрел за ржавые ворота: в густой и черный лес, за коим таилась деревня мертвецов. Теперь он уже вовсе не мог избавиться от навязчивых, проедающих подкорку мыслей. Ему на секунду показалось, что к затуманенным глазам подступят слезы, но кавказец давно разучился плакать: он чувствовал только выворачивающую до омерзения обиду и ненависть. Он и не заметил, как оказался на том же перепутье, куда совсем недавно подходила группа молодых ребят, во главе со старым другом перевозчика.
Снова, расслабляющим импульсом ударил никотин и на секунду разжал стальные оковы, что пытали сознание. Кавказец бросал взгляд то на чистое, мглистое небо, то на черную чащу леса. Только бескрайний, холодный и безразличный космос мог успокоить разбушевавшееся сознание.
«Хватит на сегодня приключений…» — Егерь выбросил дымящийся окурок. Он, напоследок, еще раз окинул пугающе черную и непроглядную чащу леса своим безжизненным взглядом. И тут, посреди малеванной тьмы, он разглядел черный, сгорбленной крадущийся силуэт, который чем-то противно гремел.
— Эй, кто там? — он молниеносно выхватил удачно прихваченный АКС74У, взяв тень противника на мушку.
В ответ — тишина. Незнакомец томно волочил свои скрюченные ноги по сухой земле, при этом что-то невнятно бормоча. Лицо до сих пор скрывал от слабых лучей бледной луны мрак, да черные руки ветвистых деревьев, не дающие кавказцу выстрелить.
— Кто такой? — уже значительно громче переспросил Егерь. И снова — невнятное бормотание. А фигура только близилась и вот-вот была готова оказаться на освещенной стороне. Нервы перевозчика не выдержали и он вжался в курок: выстрелы, разрывающие могильную тишину леса пробили чужаку ноги, отчего тот в нелепом танце завалился на спину.
— Кьахх… — незнакомец в конвульсиях пытался выползти из-под мглистого одеяла. — Ееге… Ба…
— Твою ж мать, что за срань? — кавказец не решился подойти ближе, словно боялся, что черные руки уродца утащат его в липкий мрак.
Несколько секунд запредельного напряжения длились непозволительно долго. К счастью, порыв ветра колыхнул сухие ветки могильных деревьев, вернув времени свой черед. Незнакомец стал противно извиваться и издавать тошнотворные звуки. Через несколько секунд он вновь, ломая кости на ногах поднялся. Из-под пелены тьмы вынырнула отвратительная тварь, что раньше была человеком: Егеря удивил хмурый, знакомый взгляд… На месте, которое раньше называлось лицом, взбухли и лопнули несколько гнойников, вязкой жидкой расстекшиеся по отвартительно смердящему помоями лицу. Широкий нос словно разрубили пополам, а уродливые и острые зубы вскрыли губы, выбравшись наружу. Лицо, помимо прыщей и гнойников усеяли серые ворсинки, напоминающие шерсть, а само существо, когда-то бывшее человеком, сгорбилось и напоминало уродливого карлика. Вместо волос, голову покрыла… Пепельная, волчья шерсть проступила через дыры на одежде. На руках, пробив перчатки вылезли острые, большие и кривые когти. Тварь отвратительно кряхтела, пытаясь набрать побольше воздуха. Она причудливо принюхивалась и граничила между подобием человека и животным.
Егеря на секунду сковал непередаваемый ужас.
— Чеснок… Леший. — в ту же секунду канонады выстрелов вспороли воздух.
Егерь был обескуражен увиденным: да, он слышал кучу баек местных о леших, что бродят по лесам, в поисках жертв. Несколько раз он и сам встречался с этими тварями, но никогда не думал, что в такую мразь может обратиться мертвый.
Как бороться с этим нечтом кавказец точно не знал, обычно их нашпиговывали свинцом, как только видели, а потому стрелял в него как в человека, стараясь прицелиться в голову или сердце. Тварь оказалась довольно юркой, а потому несколько секунд грациозно уворачивалась от пуль, неминуемо приближаясь к кавказцу. Громогласные выстрелы колыхнули округу, пробудив спящую природу. Калаш безустанно рокотал, но не успевал за движениями животного. Пусть и несколько пуль порвали Чесноку плоть на ногах, но они не смогли остановить его. Сгорбившись, этот уродец бежал почти на четвереньках, отвратительно взвывая то ли человеческим, то ли волчьим воплем. Обойма почти вышла и кавказец уже приготовился выхватить нож, как вдруг везение ублюдка кончилось: несколько последних пуль врезались твари в голову, отчего она завалилась на спину. Корчась в конвульсиях это подобие человека старалось встать, тянулось своими мерзкими, гнилыми лапами к Егерю. Тот не рискнул подойти ближе, а потому выпустил очередной рожок прямо в морду выродку. Лицо твари превратилось в фарш, изрыгая кроваво-зеленые ошметки плоти и мозгового вещества, а ртом тварь еще глотала воздух. Через пару минут нечто перестало дергаться в безумных конвульсиях и застыло в нелепой позе, впиваясь остатками глаз в лицо перевозчика.
— Твою мать… — Егеря обуял страх и волнение. Даже руки задрожали, а на сухом лице проступил пот. Эта тварь словно вернулась из прошлого и напомнила кавказцу о том, что он сотворил.
«А вдруг и Хриплый также…» — пронеслось в голове.
Кавказец скорчился: едкий, несущий гнилью и выделениями запах наполнил округу. Перевозчик поймал себя на мысли, что такого отвратного и едкого запаха он не чувствовал никогда.
Еще с десять минут Егерь стоял в смятении, поглядывая на нечто, что раньше было человеком и, не спуская с твари прицела. В конце концов он все же уверился в том, что мутант издох, а потому, пусть все еще недоверчиво, не торопясь пошел обратно. Тут его встретил дежурный, что лениво ошивался по периметру, пока не услышал странные звуки. Увидев тварь, растекшуюся по земле, он едва сдержал рвоту, подступившую к горлу. Конечно, он успел поднять тревогу, но разве в случае чего, это бы спасло Егеря? Впрочем, это кавказца уже не волновало: он задумчиво шел, как вдруг на секунду остановился — в блеклых глазах блеснуло осознание. Через пару мгновений кавказец уже со всех ног бежал в медпункт к Соловьеву.
Даня напоминал мумию: лицо обнесли очередным слоем бинта, как и руку. Несмотря на то, что боец лежал лицом к отсыревшей стене виднелся кляп, что торчал у него изо рта. Это озадачило Егеря. Слишком много странностей произошло, с того момента как он покинул медпункт. Нужно было проведать Соловьева.
Скрипуче приоткрылась дверь, ведущая в кабинет врача. Тут же Егеря встретил обветшалый, почти осыпавшийся портрет Гиппократа. Этот прародитель медицины уже давно утратил зрачки, на месте которых остались черные, всепожирающие дыры. Лицо иссекли кривые морщины, подаренные временем.
Перевозчика даже немного передернуло от увиденного. «Чертов психопат…» — пронеслось в голове. Но, преодолев волнение, он зашел вглубь этой каморки. Она была раза в два меньше операционной и, выглядела еще более убого и старо. Углы потемнели от сырости, куски известки крупными кусками валились что с потолка, что со стен, а единственное окно так сгорбилось, что казалось вот-вот лопнет. В остальном комната ничем не отличалась от прочих: стул, стол, на котором одновременно помещалась кипа бумаг и утренней похлебки, та же нищая кровать, у которой ютилась знакомая тросточка, да несколько горбатых тумбочек. Соловьев как раз спал и нервно ворочался с одного бока на другой.
Егерь так и не мог сложить паззл в голове: зачем Дане кляп во рту? Почему вместо работы, заведующий всем мед блоком мирно отлеживается на кровати?
Чтобы решить этот ребус, предстояло разбудить Соловьева. К счастью, пара крепких кавказских пинков быстро приводят в чувство.
Док в ужасе вскочил с кровати, что-то невнятно бормоча себе под нос. Но он быстро пришел себя, вернув себе прежнее невозмутимое лицо.
— Чего тебе, Егерь? — он еще протирал свои сухие, блеклые глаза.
Кавказец даже немного наклонился, чтобы получше рассмотреть физиономию доктора. Непривычно было смотреть на него без знакомой белой шапочки, хотя становилось понятно, почему он ее постоянно носит: взъерошенные седые волосы то и дело сыпались с головы незадачливого врача, словно песок. В таком возрасте облысение — обычное дело. И как только Генерал отрастил себе такую шевелюру?
Как выяснилось, Даня всю ночь неистово кричал, корчась в ужасных гримасах боли. Доктор пытался несколько раз его успокоить, но анестетик толком не помогал. Парень успокоился только к утру и Доку удалось дремануть всего несколько часов. Это ввело в заблуждение как Егеря, так и самого Соловьева — раньше такого в практике он не встречал.
— Понятно… — заключил Егерь. — Будем надеяться, что больше не повторится.
Соловьев только неутешительно кивнул.
— В общем я договорился с Генералом. Вечером будут тебе еще медикаменты.
Соловьев опять заклевал носом, а потому кавказец решил больше не докучать ему. Пусть проспится. Тех лекарств, что принесет Егерь, должно с лихвой хватить на содержание Данила, но перевозчика смутили недавние припадки бойца. Обычно, максимум, что можно дождаться от полумертвого солдата — слабого бреда и не более, а тут — крики и вопли… Странно.
Тем не менее, когда солнце уползло за чистый горизонт, лекарства были у Соловьева. Тот отчитался, что у Дани опять приступы, еще более страшные. Описания больше напоминали изгнания дьявола из тела, чем процесс реабилитации. Хорошо, что Егерь лично этого не застал. Не хватало еще демонов изгонять. Соловьеву он сказал, что придет только через пару-тройку дней — КРАЗ нуждается в ремонте от недавних повреждений.
— По моим расчетам, — отвечал Соловьев, — Данил восстановится только через недели две – месяц, не раньше. И далеко не факт, что полностью. Поэтому будь готов.
Егерь был готов к такому сроку и ничего не ответил. Только перед уходом пожелал врачу терпения.
Следующие несколько дней были совсем не примечательными: кавказец почти не вылезал из гаража, постоянно копаясь в двигателе КРАЗа, только изредка выходил на улицу, чтобы прикупить провизии или недостающих деталей — эти сволочи бак пробили и левое заднее колесо продырявили, а от езды на предельных оборотах, аккурат у красной зоны, начал барахлить мотор. Бывало он, практически под ночь выходил на прогулку, и иногда брал с собой Зевса, которому было невтерпеж сидеть в четырех стенах. Но сейчас, он намеренно оставил его в гараже, не поддаваясь на хитрые уловки животного. Так, когда машина была почти отремонтирована, перевозчик решил промять кости. С собой он взял автомат — кругом монстры. Старенькие наручные часы показывали 21:45, солнце уже спряталось за горизонт, сменяясь желтой луной. Сегодня даже тучи уступили место, высыпавшим звездам, что своей мозаикой украшали мглистое небо. Кавказец не торопясь шагал вперед, намереваясь обойти пункт и, в очередной раз созерцать привычные пейзажи.
Ничего примечательного в пункте номер девять не было: обычный городок закрытого цикла жизнеобеспечения. Во время ядерной войны пункт был переоборудован в открытый центр для беженцев. Его быстро наполнили люди из близлежащих городов и деревень. Почти все имеющиеся палатки отвели для содержания гражданских, что составляли большую часть населения пункта, а военных распределили по оставшимся. Сначала все шло хорошо, но когда солдаты стали гибнуть от зверей и болезней, ввели аналог призыва в армию. Шестадцетелетним подросткам приходилось охранять и защищать пункт, а под свое попечение их брал специально назначенный куратор. Таким инструктором был Хриплый — обучал бойцов не один год, а после они, уже обученные, поступали к Рубахину. Такая система позволяла пункту достойно отбиваться от монстров и бандитов, только вот сейчас те уже совсем обнаглели. Дошло до того, что приходилось отправлять на убой совсем молодых парней, таких как Даня и его почивший отряд, за неимением более способных. Мутанты и эпидемии выкосили слишком много бойцов, а припасов не хватало. Оставалось только смириться с таким естественным положением дел.
— Ублюдок! Тварь!
Егерь проходил мимо гражданских палаток, откуда виднелись яркие огоньки. Там всегда было шумно и неуютно: эти огромные железные коробки содержали в себе слишком много людей. Из-за больших ржавых ворот выбежала женщина, чье лицо время не пощадило: шрамы, глубокие морщины проступали на старом и сухом лице. Она бежала к Егерю, крича неприятные слова. Кавказец был недалеко от входа в гражданский блок, а потому женщина довольно скоро приблизилась к нему, топая своими стертыми ногами. Одета она была тоже бедно: старая, облезлая серая кофта, в черных штанах, состоящих почти из одних заплаток. Седые волосы, открывающие ее сухое лицо, были небрежно убраны в пучок. Она яростно била своими маленькими ручонками по массивному туловищу кавказца. Егерю не было больно, но он все же остановил женщину, схватив за руки.
— Я тебя ненавижу, мразь! Где теперь мой сын?! Где мой Ваня? Отвечай! — струей брызнули горькие слезы утраты.
— В могиле. — холодно ответил Егерь. — Ему не было все равно, но больше ему было нечего ответить, потерявшей сына матери. Такую боль никакие слова не остановят. Женщина дрожала, томно стоная от боли, жгущей сердце.
— Это ты! Ты виноват! — она еще пыталась вырваться из железной хватки кавказца. — Как ты посмел?! Тварь! — тут ее руки, словно наполнились нечеловеческой силой и женщина несколько раз, насколько сильно могла, ударила по бородатому кавказскому лицу.
— Я ничего не мог сделать. Ничего. — эти леденящие душу слова будто вырвали матери сердце — она упала и, обняв колени заревела. Вскоре подбежал охранник и увел убитую горем женщину. Перевозчик так и остался стоять посреди иссеченного тротуара, всматриваясь в серый асфальт.
«Почему я согласился?» — думал он — «Какого хрена туда полез?»
В голове роились больные мысли самобичевания. Боль утраты вновь ударила по окаменелому сердцу Егеря. Столько загубленных жизней нависли тяжелым грузом на его плечи. И хотя он был не виноват, тем не менее его совесть это не волновало. Он пытался отделаться от этих разъедающих сознание мыслей, но не мог.
— Как я все это ненавижу… — кавказец заговорил вслух. — Как же я себя ненавижу… Столько народу убил… Моя б воля — был бы далеко отсюда…
Он медленно шаркал по земле, не смотря вперед, опираясь только на чувства.
Как тут не закурить? В такие тяжелые моменты, перевозчик вспоминал о родном доме — месте, которое, наверно, больше никогда не увидит. Он шел почти шатаясь, со стороны могло показаться будто он корчится от боли, — руки тряслись, а на лице проступил холодный пот, будто все это — очередной кошмар. Эта мать потеряла своего, возможно, единственного сына. Своего родного сына. А что было у Егеря? Егерь всю жизнь был сам по себе, вдали от людей. Несмотря на то, что он знал эти края как свои пять пальцев, они никогда не станут ему родными. У него здесь ничего не было, Егерь давно потерял семью в ядерном пепле. Только Зевс, да Хриплый были ему близкими товарищами. А теперь и Хриплый сгинул…
— Как же тошнит от всего этого. — вдруг кавказец обнаружил, что стоит у ворот КПП. Он посмотрел за ржавые ворота: в густой и черный лес, за коим таилась деревня мертвецов. Теперь он уже вовсе не мог избавиться от навязчивых, проедающих подкорку мыслей. Ему на секунду показалось, что к затуманенным глазам подступят слезы, но кавказец давно разучился плакать: он чувствовал только выворачивающую до омерзения обиду и ненависть. Он и не заметил, как оказался на том же перепутье, куда совсем недавно подходила группа молодых ребят, во главе со старым другом перевозчика.
Снова, расслабляющим импульсом ударил никотин и на секунду разжал стальные оковы, что пытали сознание. Кавказец бросал взгляд то на чистое, мглистое небо, то на черную чащу леса. Только бескрайний, холодный и безразличный космос мог успокоить разбушевавшееся сознание.
«Хватит на сегодня приключений…» — Егерь выбросил дымящийся окурок. Он, напоследок, еще раз окинул пугающе черную и непроглядную чащу леса своим безжизненным взглядом. И тут, посреди малеванной тьмы, он разглядел черный, сгорбленной крадущийся силуэт, который чем-то противно гремел.
— Эй, кто там? — он молниеносно выхватил удачно прихваченный АКС74У, взяв тень противника на мушку.
В ответ — тишина. Незнакомец томно волочил свои скрюченные ноги по сухой земле, при этом что-то невнятно бормоча. Лицо до сих пор скрывал от слабых лучей бледной луны мрак, да черные руки ветвистых деревьев, не дающие кавказцу выстрелить.
— Кто такой? — уже значительно громче переспросил Егерь. И снова — невнятное бормотание. А фигура только близилась и вот-вот была готова оказаться на освещенной стороне. Нервы перевозчика не выдержали и он вжался в курок: выстрелы, разрывающие могильную тишину леса пробили чужаку ноги, отчего тот в нелепом танце завалился на спину.
— Кьахх… — незнакомец в конвульсиях пытался выползти из-под мглистого одеяла. — Ееге… Ба…
— Твою ж мать, что за срань? — кавказец не решился подойти ближе, словно боялся, что черные руки уродца утащат его в липкий мрак.
Несколько секунд запредельного напряжения длились непозволительно долго. К счастью, порыв ветра колыхнул сухие ветки могильных деревьев, вернув времени свой черед. Незнакомец стал противно извиваться и издавать тошнотворные звуки. Через несколько секунд он вновь, ломая кости на ногах поднялся. Из-под пелены тьмы вынырнула отвратительная тварь, что раньше была человеком: Егеря удивил хмурый, знакомый взгляд… На месте, которое раньше называлось лицом, взбухли и лопнули несколько гнойников, вязкой жидкой расстекшиеся по отвартительно смердящему помоями лицу. Широкий нос словно разрубили пополам, а уродливые и острые зубы вскрыли губы, выбравшись наружу. Лицо, помимо прыщей и гнойников усеяли серые ворсинки, напоминающие шерсть, а само существо, когда-то бывшее человеком, сгорбилось и напоминало уродливого карлика. Вместо волос, голову покрыла… Пепельная, волчья шерсть проступила через дыры на одежде. На руках, пробив перчатки вылезли острые, большие и кривые когти. Тварь отвратительно кряхтела, пытаясь набрать побольше воздуха. Она причудливо принюхивалась и граничила между подобием человека и животным.
Егеря на секунду сковал непередаваемый ужас.
— Чеснок… Леший. — в ту же секунду канонады выстрелов вспороли воздух.
***
Глава IX. Ветер
Егерь был обескуражен увиденным: да, он слышал кучу баек местных о леших, что бродят по лесам, в поисках жертв. Несколько раз он и сам встречался с этими тварями, но никогда не думал, что в такую мразь может обратиться мертвый.
Как бороться с этим нечтом кавказец точно не знал, обычно их нашпиговывали свинцом, как только видели, а потому стрелял в него как в человека, стараясь прицелиться в голову или сердце. Тварь оказалась довольно юркой, а потому несколько секунд грациозно уворачивалась от пуль, неминуемо приближаясь к кавказцу. Громогласные выстрелы колыхнули округу, пробудив спящую природу. Калаш безустанно рокотал, но не успевал за движениями животного. Пусть и несколько пуль порвали Чесноку плоть на ногах, но они не смогли остановить его. Сгорбившись, этот уродец бежал почти на четвереньках, отвратительно взвывая то ли человеческим, то ли волчьим воплем. Обойма почти вышла и кавказец уже приготовился выхватить нож, как вдруг везение ублюдка кончилось: несколько последних пуль врезались твари в голову, отчего она завалилась на спину. Корчась в конвульсиях это подобие человека старалось встать, тянулось своими мерзкими, гнилыми лапами к Егерю. Тот не рискнул подойти ближе, а потому выпустил очередной рожок прямо в морду выродку. Лицо твари превратилось в фарш, изрыгая кроваво-зеленые ошметки плоти и мозгового вещества, а ртом тварь еще глотала воздух. Через пару минут нечто перестало дергаться в безумных конвульсиях и застыло в нелепой позе, впиваясь остатками глаз в лицо перевозчика.
— Твою мать… — Егеря обуял страх и волнение. Даже руки задрожали, а на сухом лице проступил пот. Эта тварь словно вернулась из прошлого и напомнила кавказцу о том, что он сотворил.
«А вдруг и Хриплый также…» — пронеслось в голове.
Кавказец скорчился: едкий, несущий гнилью и выделениями запах наполнил округу. Перевозчик поймал себя на мысли, что такого отвратного и едкого запаха он не чувствовал никогда.
Еще с десять минут Егерь стоял в смятении, поглядывая на нечто, что раньше было человеком и, не спуская с твари прицела. В конце концов он все же уверился в том, что мутант издох, а потому, пусть все еще недоверчиво, не торопясь пошел обратно. Тут его встретил дежурный, что лениво ошивался по периметру, пока не услышал странные звуки. Увидев тварь, растекшуюся по земле, он едва сдержал рвоту, подступившую к горлу. Конечно, он успел поднять тревогу, но разве в случае чего, это бы спасло Егеря? Впрочем, это кавказца уже не волновало: он задумчиво шел, как вдруг на секунду остановился — в блеклых глазах блеснуло осознание. Через пару мгновений кавказец уже со всех ног бежал в медпункт к Соловьеву.
