В понедельник я ещё пыталась улучить минутку для разговора, боясь, что Стив не выдержит и всё же решит обсудить с названной сестрой сложившуюся ситуацию. Однако Аманда была слишком поглощена изучением содержимого привезённой мной коробки, что реально не слышала моих жалких потуг начать разговор о матери. Лишь во вторник утром, когда Аманда решила разбудить соседей соковыжималкой, я сумела выговорить:
– Твоя мать, когда звонила отцу, чётко заявила, что ты переезжаешь к ней сразу после родов. Ты сказала ей, что это не так?
Я встала в позу детектива, уперев руки в бока и прищурив глаза. Аманда продолжила спокойно процеживать сок и, лишь когда протянула мне стакан, ответила:
– Пока это так.
В её голосе напрочь отсутствовали эмоции, будто не было того истерического крика в машине, когда она сообщила мне о предложении матери. Я вновь лишилась дара речи, и если бы сама Аманда не решила продолжить разговор, на нём можно было бы ставить крест. Она отхлебнула из стакана и, вернув его на стойку бара, произнесла:
– Я не хочу ехать, но пока у меня нет выбора. Возможно, я сумею выиграть неделю, не сообщив ей, что уже родила, но потом она приедет. Я могу тянуть сколь угодно долго, даже до июня, если ты согласишься терпеть меня и ребёнка, но потом я либо должна повернуться к матери спиной, либо выполнить то, что она требует. Я пока не знаю, как сделать первое. Даже если найти удалёнку, если даже уехать куда-то из долины и снять дешёвую студию, мне не хватит на жизнь. До конца августа я не имею доступа к своему счёту, и я понятия не имею, сколько оставил мне отец. Я в лоб спрашивала мать, и она специально молчит.
Аманда вновь подняла стакан с соком. Мой оставался нетронутым.
– Пей, – приказала она, когда я уже начала говорить, но я не замолчала:
– Отец не хочет, чтобы я жила одна, и если мы его попросим…
– О чём? – не дала мне договорить Аманда и демонстративно распахнула дверцу холодильника.
– Чтобы он сказал твоей матери, чтобы ты осталась здесь, со мной.
Аманда на мгновение замерла перед раскрытым холодильником, потом, так и не достав ничего, медленно прикрыла дверцу.
– С какой стати моя мать будет слушать твоего отца?
Я не знала, что ответить, и уткнулась в стакан. Сок был слишком терпким, и я отчего-то почувствовала прежние рвотные позывы.
– Кейти, я считала, что девять месяцев – это так много, что я что-то обязательно придумаю. Или мир изменится, как в сказке. Но ничего не происходит. Нет никакой нормальной удалёнки, даже базы данных хотят, чтобы заполняли из офиса… И…
Она махнула рукой и отвернулась. Я решила молчать, боясь, что любое моё слово помешает Аманде справиться с подступившими слезами. Иначе чего она отвернулась. На пустой стене не появилось ничего нового. Я достала из дуршлага виноград и, очистив от веточек, упаковала в коробочку. В сумке-холодильнике уже лежали крекеры, сыр, имбирный чай в термосе и два готовых салата. Оставалось не больше десяти минут, чтобы засунуть в себя остатки хлопьев и выйти. Уже вряд ли удастся избежать пробки. Я постаралась как можно громче закрыть молнию на сумке, чтобы вернуть Аманду к реальности. С блестящими глазами она взяла ложку и опустила в молоко.
Я нарушила молчание только в машине. Под тихую классическую музыку говорить о наболевшем было легче. Я порадовалась отсрочке разговора с отцом. Я ведь даже не спросила Аманду, хочет ли она жить в нашем доме.
– Зачем я нужна твоему отцу со своим ребёнком?
Холодный и колючий голос дарил мало надежды на согласие, но Аманда не увеличила громкость музыки. Значит, разговору быть!
– Почему бы ему не помочь тебе, ведь это такая мелочь…
– Мелочь?! – Аманда перекричала бы литавры, играй те на самом пределе. Я даже вжалась в кресло – какая же я дура, что снова промахнулась с правильной формулировкой! – Кейти, ребёнок – это бессонные ночи, это развешанные по дому подгузники…
– Ну подгузниками ты можешь поступиться! – я не собиралась перебивать, слова сами вылетели изо рта. И Аманда замолчала, только хватка на руле стала жёстче. Ну разве я не права? Подчиниться матери или купить пачку «Памперсов» и жить отдельно, неужели такой сложный выбор!
– Твой отец уже поменял в моей машине масло, ты не понимаешь?
Аманда выплюнула слова в лобовое стекло, и я даже удивилась, что по тому не расползлась капля её слюны.
– Ну он и в моей меняет. Даже колёса сам переставляет!
– Ты ему дочь, а я – никто. Он просто считает себя обязанным мне помогать, потому что я женщина и потому что я беременна. А это значит, что он не будет спать ночью. Он будет возиться с ребёнком будто собственным внуком из чувства долга. Потому что он мужчина.
– Аманда…
Я просто хотела, чтобы она не продолжала. Её голос дрогнул, и я боялась, что вместо слюней сейчас забрызжут слёзы.
– Не перебивай! И не смей даже заикаться об этом. Джим согласится, когда ты даже просьбы не окончишь. Потому что не сможет отказать. Он будет всё сносить, как и собаку.
– Ему собака нравится! – я вновь едва успела закончить фразу.
– Откуда ты знаешь?! Откуда ты можешь знать! Он ведь не скажет тебе, что я была дура и заставила его взять собаку! Помнишь его фразу про надежду? Да, он дал её собаке и не заберёт. Он даст её мне и будет мучиться, но терпеть меня и ребёнка. Нельзя так делать. Нельзя. Думаешь, чего я Стива посылаю? Да если я возьму у него хоть цент, он будет чувствовать себя обязанным помогать мне всю жизнь. Он прямо сказал, что мог бы предотвратить аварию, если бы не тянул с разговором. Если бы сказал Майку о ребёнке по телефону.
Я не стала поддакивать, хотя не могла забыть отчаянье в голосе Стива, когда он говорил мне то же самое.
– Он обвинил себя во всех грехах и теперь желает искупить их через моего ребёнка, понимаешь? У него такой же комплекс ответственности, что и у твоего отца. Они очень похожи, ты не замечала?
Стив и отец? Да, какого чёрта, Аманда, я стану сравнивать этого идиота с собственным отцом. Но я сдержалась. Аманда не даст мне и слова сказать против Стива. Да и мне лучше молчать и даже не думать о нём. Я уже взялась за ручку мысленной двери и шарахну ей прямо ему в лицо. Мне плевать, какой он белый и пушистый с другими!
Мы попали в пробку. В конце каждой фразы Аманда ставила жирную точку нажатием на педаль тормоза. И всякий раз, когда машина дёргалась, мне казалось, нас ударят сзади. Я проклинала себя за начатый разговор. Я знала, какой он для Аманды болезненный. Даже в экзаменационных вопросах написано, что нельзя садиться за руль во взвинченном состоянии и, тем более, доводить того, кто за рулём. Надо было срочно перевести разговор в другое русло. При очередном торможении на заднем сиденье что-то бухнуло. Я обернулась и поняла, что совершенно забыла про автокресло. Отец порывался его установить, но Аманда твёрдо заявила, что поедет к пожарным. Сейчас оно болталось на ремне безопасности.
– Ты позвонила пожарному инспектору на счёт кресла?
Аманда вновь затормозила, и я выдохнула, когда в нас никто не впилился.
– Я оставила сообщение. Он не перезвонил ещё.
На том и оставили разговор. Занятия у нас почти не было. Каждый работал над своим проектом, поочерёдно подходя к преподавателю за одобрением. Он посетовал на то, что не в праве отпустить нас с урока. Мы обязаны отсидеть положенные часы и сегодня, и завтра, зато в четверг он договорился, что мы можем сходить в ресторан во время учебного времени. Ободрённая оценками и похвалой, я сумела не думать ни об отце, ни о Стиве, ни о миссис O'Коннер, ни о слишком уж реальном возвращении Аманды в Рино – я обрабатывала снимки в «Фотошопе» и подняла от экрана глаза лишь на фразу «Все свободны».
Аманда тоже просидела на стуле, не вставая, почти три часа, и сейчас слишком медленно брела по коридору. Мои глаза болели не меньше её спины, и мне не хотелось возвращаться к компьютеру, но и ехать домой на пару часов казалось глупостью.
– Может, погуляем где-нибудь? – спросила я, с тоской глядя на стеклянное здание библиотеки.
Аманда не успела ответить, у неё запищал телефон. Инспектор прислал СМС с датами, которые мы могли бы выбрать.
– Он встречается со всеми перед Стэнфордской больницей. Мы вообще-то можем успеть даже сегодня перед курсами. Нам ведь по пути.
Она отзвонилась инспектору, и мы решили перед встречей прогуляться в парке, расположенном подле НАСА. На дорожке вдоль океана было ветрено, и мы жалели об отсутствии капюшонов, но удаляться от берега к полям для гольфа не хотелось – там не было скамеек. То ли от долгого сидения в аудитории, то ли от нервов, Аманда вдруг начала ощущать тяжесть живота, и мы прогуливались от скамейки к скамейке, где подъедали остатки винограда. Вдоль дорожки тянулся ручеёк, по которому чинно плавали семейства уток во главе с папами, которые держались от выводка на небольшом расстоянии. От нечего делать, мы считали утят. И вдруг вдалеке заметили зайца – он пару раз выпрыгнул из-за холмиков и пропал. Мы только зря пропялились на поле в надежде на его возвращение.
И вдруг Аманда схватила меня за руку, и я сначала даже не сообразила, что случилось – уши заложило, земля резкими толчками начала уходить из-под ног. Дрожь перешла в коленки. Я увидела раскрытый рот Аманды, но не расслышала и звука. Если бы мы стояли у подножия горы, я бы подумала, что начался обвал. Аманда продолжала бесшумно открывать рот, тыкая пальцем мне за спину. Я с трудом сумела обернуться – земля продолжала скользить под ногами, словно я пыталась удержаться на льду. За спиной высились ангары, на которые я никогда прежде не обращала внимания. Перед одним из них чернел истребитель. С трудом верилось, что это от его работающих двигателей дрожит под ногами земля. Наконец он взлетел, но перепонки продолжали дрожать, когда дорожка под ногами уже перестала извиваться. Аманда одной рукой держалась за меня, другой – за живот.
– Пойдём к скамейке.
К счастью, до неё оставалось шагов двадцать. Аманда сгорбилась и тяжело дышала. Я зажала стиснутые руки между коленками, чтобы не обнять её. Каждый раз, когда она сгибалась над каменеющим животом, сразу превращалась в маленькую девочку. Ресницы её дрожали, как в первое публичное выступление в школе.
– Ванда говорит, что надо с тридцати шести недель возить в машине не только автокресло, но и сумку с вещами для госпиталя, – начала она монотонно, отдышавшись, и я как-то сразу перестала её жалеть, разозлившись за возвращение к беременным разговорам, но тут Аманда улыбнулась и щедро сдобрила голос смешинками: – Она отчего-то не упомянула про сумку со сменным бельём.
Я не улыбнулась в ответ, не поняв шутки. Губы Аманды сжались, между бровей залегла морщинка.
– Ну что? – насупилась она. – Тебе прямым текстом надо говорить, что у меня трусы мокрые!
– Ты испугалась, что это землетрясение? – слишком серьёзно переспросила я, сильнее стиснув коленки. Что таить, я тоже не подумала на истребитель. Быть может, если бы я видела, как он выехал из ангара, то приготовилась бы к тряске – ведь у нас в квартире стёкла дрожат, когда они пролетают мимо.
– Нет, я видела самолёт. А вот ребёнок ничего не видел, и у меня схватило живот. Что делать-то?
– Поехали в магазин, – я вытащила телефон, чтобы проверить время. – Если мы поторопимся, то выиграем целый час.
Аманда не особо могла торопиться. После брекстонов она стала идти ещё медленнее, не отнимая от поясницы руки. Я забрала её рюкзачок и то и дело предлагала воду. К стоянке вела ухабистая грунтовка. Никаких скамеек здесь не было, и Аманда стоически доковыляла до машины. Мне самой жутко захотелось в туалет, но, открыв дверцу пластмассовой кабинки, я тут же её закрыла – теперь на каждый резкий запах меня тошнило. Аманда объясняла это психологической зависимостью – я до сих пор не порвала связь со своей ложной беременностью.
В торговом центре я тут же отлучилась в туалет и ожидала по возвращении увидеть Аманду у касс, подгоняемую желанием переодеться в сухое, но она беззаботно стояла подле разряженных манекенов, перебирая платья. Не беременные! Даже беременные кофты натянулись слишком сильно на её подросшем животе – должно быть, подсели во время сушки. Ей бы прикупить пару футболок со вставками, а не заботиться о послебеременном гардеробе. В её драгоценных журналах написано, что месяца три после родов можно спокойно донашивать беременные вещи.
Я обернулась к очереди – работали лишь две кассы, что грозило потерей, по крайней мере, четверти часа, а у нас каждая минута была на счету.
– Аманда!
Я подошла к ней со спины. Она испуганно обернулась, и я уже хотела извиниться, но не успела. Аманда затрясла перед моим носом платьем.
– Что так долго! Гляди, тебе подойдёт. И оно на скидке.
Я даже не стала разглядывать платье, потому что не планировала ничего покупать, но Аманда ткнула вешалкой мне прямо в грудь. Я с трудом не ахнула от боли, но она даже не заметила, занятая распластыванием платья по моему уставшему телу.
– Твой размер. Я сначала испугалась, что ты не влезешь.
Это что, намёк на полноту и отказ от утренних пробежек? И всё же я ухватилась за кинутую соломинку:
– Я действительно не влезу, – я вывернула этикетку. – Это даже не "петит", это "экстра-смол"!
– Примерь! – не унималась Аманда. – Оно кажется большим.
Я оглянулась к кассам и схватилась за последнюю соломинку:
– Смотри, какая очередь! Пошли трусы купим и бегом к госпиталю.
– Я встану в очередь, а ты иди примерь.
Я схватила вешалку и побежала в примерочную. Увесистый рюкзак колотил по спине. Я думала лишь сымитировать примерку, но когда девушка, протягивая мне номерок, заявила, что это платье просто супер, я решилась примерить его. За лишнюю двадцатку отец не станет ругать меня. И всё же, чтобы сэкономить время, я скинула лишь кофту и натянула платье поверх джинсов. Пришлось ужаться и на мгновение перевоплотиться в скользкую змею. Платье сдалось без особого боя, лишь слегка оцарапало шею этикеткой. Размер действительно был не моим. Ткань топорщилась не только поверх джинсов, но и жутко стягивала грудь. Покупать платье я не стану, хотя теперь оно мне нравилось, но даже пробежки не ужмут меня до «экстра-смол». Сжавшись, я потянула платье наверх и замерла, услышав, как оно затрещало по швам. Вторая попытка прошла под тот же аккомпанемент. О том, чтобы сначала вытащить одну руку, речи вообще не шло. Платье прилипло к груди. Мне не хотелось даже мысленно озвучивать правду – я в нём застряла, как Пух в двери. Только у меня нет в запасе месяца, чтобы превратиться в скелет.
На платье ни молнии, ни разреза. Оно было трикотажным, но не настолько, чтобы растянуться на два недостающих размера. Как я вообще умудрилась в него влезть! Моё отражение собралось расплакаться. Я сжала губы и с трудом добралась до джинсов, чтобы стянуть их. Запихав одежду в рюкзак, я шагнула к выходу и дрожащей рукой вернула номерок.
– А кассир сможет на мне просканировать цену? – спросила я каменным голосом, едва сдерживая слёзы.
Девушка утвердительно кивнула, потом недоуменно пожала плечами.
– А ты не замёрзнешь?
Я мотнула головой. Девушка взяла ножницы и протянула мне срезанный ценник. Я побежала в торговый зал.
– Твоя мать, когда звонила отцу, чётко заявила, что ты переезжаешь к ней сразу после родов. Ты сказала ей, что это не так?
Я встала в позу детектива, уперев руки в бока и прищурив глаза. Аманда продолжила спокойно процеживать сок и, лишь когда протянула мне стакан, ответила:
– Пока это так.
В её голосе напрочь отсутствовали эмоции, будто не было того истерического крика в машине, когда она сообщила мне о предложении матери. Я вновь лишилась дара речи, и если бы сама Аманда не решила продолжить разговор, на нём можно было бы ставить крест. Она отхлебнула из стакана и, вернув его на стойку бара, произнесла:
– Я не хочу ехать, но пока у меня нет выбора. Возможно, я сумею выиграть неделю, не сообщив ей, что уже родила, но потом она приедет. Я могу тянуть сколь угодно долго, даже до июня, если ты согласишься терпеть меня и ребёнка, но потом я либо должна повернуться к матери спиной, либо выполнить то, что она требует. Я пока не знаю, как сделать первое. Даже если найти удалёнку, если даже уехать куда-то из долины и снять дешёвую студию, мне не хватит на жизнь. До конца августа я не имею доступа к своему счёту, и я понятия не имею, сколько оставил мне отец. Я в лоб спрашивала мать, и она специально молчит.
Аманда вновь подняла стакан с соком. Мой оставался нетронутым.
– Пей, – приказала она, когда я уже начала говорить, но я не замолчала:
– Отец не хочет, чтобы я жила одна, и если мы его попросим…
– О чём? – не дала мне договорить Аманда и демонстративно распахнула дверцу холодильника.
– Чтобы он сказал твоей матери, чтобы ты осталась здесь, со мной.
Аманда на мгновение замерла перед раскрытым холодильником, потом, так и не достав ничего, медленно прикрыла дверцу.
– С какой стати моя мать будет слушать твоего отца?
Я не знала, что ответить, и уткнулась в стакан. Сок был слишком терпким, и я отчего-то почувствовала прежние рвотные позывы.
– Кейти, я считала, что девять месяцев – это так много, что я что-то обязательно придумаю. Или мир изменится, как в сказке. Но ничего не происходит. Нет никакой нормальной удалёнки, даже базы данных хотят, чтобы заполняли из офиса… И…
Она махнула рукой и отвернулась. Я решила молчать, боясь, что любое моё слово помешает Аманде справиться с подступившими слезами. Иначе чего она отвернулась. На пустой стене не появилось ничего нового. Я достала из дуршлага виноград и, очистив от веточек, упаковала в коробочку. В сумке-холодильнике уже лежали крекеры, сыр, имбирный чай в термосе и два готовых салата. Оставалось не больше десяти минут, чтобы засунуть в себя остатки хлопьев и выйти. Уже вряд ли удастся избежать пробки. Я постаралась как можно громче закрыть молнию на сумке, чтобы вернуть Аманду к реальности. С блестящими глазами она взяла ложку и опустила в молоко.
Я нарушила молчание только в машине. Под тихую классическую музыку говорить о наболевшем было легче. Я порадовалась отсрочке разговора с отцом. Я ведь даже не спросила Аманду, хочет ли она жить в нашем доме.
– Зачем я нужна твоему отцу со своим ребёнком?
Холодный и колючий голос дарил мало надежды на согласие, но Аманда не увеличила громкость музыки. Значит, разговору быть!
– Почему бы ему не помочь тебе, ведь это такая мелочь…
– Мелочь?! – Аманда перекричала бы литавры, играй те на самом пределе. Я даже вжалась в кресло – какая же я дура, что снова промахнулась с правильной формулировкой! – Кейти, ребёнок – это бессонные ночи, это развешанные по дому подгузники…
– Ну подгузниками ты можешь поступиться! – я не собиралась перебивать, слова сами вылетели изо рта. И Аманда замолчала, только хватка на руле стала жёстче. Ну разве я не права? Подчиниться матери или купить пачку «Памперсов» и жить отдельно, неужели такой сложный выбор!
– Твой отец уже поменял в моей машине масло, ты не понимаешь?
Аманда выплюнула слова в лобовое стекло, и я даже удивилась, что по тому не расползлась капля её слюны.
– Ну он и в моей меняет. Даже колёса сам переставляет!
– Ты ему дочь, а я – никто. Он просто считает себя обязанным мне помогать, потому что я женщина и потому что я беременна. А это значит, что он не будет спать ночью. Он будет возиться с ребёнком будто собственным внуком из чувства долга. Потому что он мужчина.
– Аманда…
Я просто хотела, чтобы она не продолжала. Её голос дрогнул, и я боялась, что вместо слюней сейчас забрызжут слёзы.
– Не перебивай! И не смей даже заикаться об этом. Джим согласится, когда ты даже просьбы не окончишь. Потому что не сможет отказать. Он будет всё сносить, как и собаку.
– Ему собака нравится! – я вновь едва успела закончить фразу.
– Откуда ты знаешь?! Откуда ты можешь знать! Он ведь не скажет тебе, что я была дура и заставила его взять собаку! Помнишь его фразу про надежду? Да, он дал её собаке и не заберёт. Он даст её мне и будет мучиться, но терпеть меня и ребёнка. Нельзя так делать. Нельзя. Думаешь, чего я Стива посылаю? Да если я возьму у него хоть цент, он будет чувствовать себя обязанным помогать мне всю жизнь. Он прямо сказал, что мог бы предотвратить аварию, если бы не тянул с разговором. Если бы сказал Майку о ребёнке по телефону.
Я не стала поддакивать, хотя не могла забыть отчаянье в голосе Стива, когда он говорил мне то же самое.
– Он обвинил себя во всех грехах и теперь желает искупить их через моего ребёнка, понимаешь? У него такой же комплекс ответственности, что и у твоего отца. Они очень похожи, ты не замечала?
Стив и отец? Да, какого чёрта, Аманда, я стану сравнивать этого идиота с собственным отцом. Но я сдержалась. Аманда не даст мне и слова сказать против Стива. Да и мне лучше молчать и даже не думать о нём. Я уже взялась за ручку мысленной двери и шарахну ей прямо ему в лицо. Мне плевать, какой он белый и пушистый с другими!
Мы попали в пробку. В конце каждой фразы Аманда ставила жирную точку нажатием на педаль тормоза. И всякий раз, когда машина дёргалась, мне казалось, нас ударят сзади. Я проклинала себя за начатый разговор. Я знала, какой он для Аманды болезненный. Даже в экзаменационных вопросах написано, что нельзя садиться за руль во взвинченном состоянии и, тем более, доводить того, кто за рулём. Надо было срочно перевести разговор в другое русло. При очередном торможении на заднем сиденье что-то бухнуло. Я обернулась и поняла, что совершенно забыла про автокресло. Отец порывался его установить, но Аманда твёрдо заявила, что поедет к пожарным. Сейчас оно болталось на ремне безопасности.
– Ты позвонила пожарному инспектору на счёт кресла?
Аманда вновь затормозила, и я выдохнула, когда в нас никто не впилился.
– Я оставила сообщение. Он не перезвонил ещё.
На том и оставили разговор. Занятия у нас почти не было. Каждый работал над своим проектом, поочерёдно подходя к преподавателю за одобрением. Он посетовал на то, что не в праве отпустить нас с урока. Мы обязаны отсидеть положенные часы и сегодня, и завтра, зато в четверг он договорился, что мы можем сходить в ресторан во время учебного времени. Ободрённая оценками и похвалой, я сумела не думать ни об отце, ни о Стиве, ни о миссис O'Коннер, ни о слишком уж реальном возвращении Аманды в Рино – я обрабатывала снимки в «Фотошопе» и подняла от экрана глаза лишь на фразу «Все свободны».
Аманда тоже просидела на стуле, не вставая, почти три часа, и сейчас слишком медленно брела по коридору. Мои глаза болели не меньше её спины, и мне не хотелось возвращаться к компьютеру, но и ехать домой на пару часов казалось глупостью.
– Может, погуляем где-нибудь? – спросила я, с тоской глядя на стеклянное здание библиотеки.
Аманда не успела ответить, у неё запищал телефон. Инспектор прислал СМС с датами, которые мы могли бы выбрать.
– Он встречается со всеми перед Стэнфордской больницей. Мы вообще-то можем успеть даже сегодня перед курсами. Нам ведь по пути.
Она отзвонилась инспектору, и мы решили перед встречей прогуляться в парке, расположенном подле НАСА. На дорожке вдоль океана было ветрено, и мы жалели об отсутствии капюшонов, но удаляться от берега к полям для гольфа не хотелось – там не было скамеек. То ли от долгого сидения в аудитории, то ли от нервов, Аманда вдруг начала ощущать тяжесть живота, и мы прогуливались от скамейки к скамейке, где подъедали остатки винограда. Вдоль дорожки тянулся ручеёк, по которому чинно плавали семейства уток во главе с папами, которые держались от выводка на небольшом расстоянии. От нечего делать, мы считали утят. И вдруг вдалеке заметили зайца – он пару раз выпрыгнул из-за холмиков и пропал. Мы только зря пропялились на поле в надежде на его возвращение.
И вдруг Аманда схватила меня за руку, и я сначала даже не сообразила, что случилось – уши заложило, земля резкими толчками начала уходить из-под ног. Дрожь перешла в коленки. Я увидела раскрытый рот Аманды, но не расслышала и звука. Если бы мы стояли у подножия горы, я бы подумала, что начался обвал. Аманда продолжала бесшумно открывать рот, тыкая пальцем мне за спину. Я с трудом сумела обернуться – земля продолжала скользить под ногами, словно я пыталась удержаться на льду. За спиной высились ангары, на которые я никогда прежде не обращала внимания. Перед одним из них чернел истребитель. С трудом верилось, что это от его работающих двигателей дрожит под ногами земля. Наконец он взлетел, но перепонки продолжали дрожать, когда дорожка под ногами уже перестала извиваться. Аманда одной рукой держалась за меня, другой – за живот.
– Пойдём к скамейке.
К счастью, до неё оставалось шагов двадцать. Аманда сгорбилась и тяжело дышала. Я зажала стиснутые руки между коленками, чтобы не обнять её. Каждый раз, когда она сгибалась над каменеющим животом, сразу превращалась в маленькую девочку. Ресницы её дрожали, как в первое публичное выступление в школе.
– Ванда говорит, что надо с тридцати шести недель возить в машине не только автокресло, но и сумку с вещами для госпиталя, – начала она монотонно, отдышавшись, и я как-то сразу перестала её жалеть, разозлившись за возвращение к беременным разговорам, но тут Аманда улыбнулась и щедро сдобрила голос смешинками: – Она отчего-то не упомянула про сумку со сменным бельём.
Я не улыбнулась в ответ, не поняв шутки. Губы Аманды сжались, между бровей залегла морщинка.
– Ну что? – насупилась она. – Тебе прямым текстом надо говорить, что у меня трусы мокрые!
– Ты испугалась, что это землетрясение? – слишком серьёзно переспросила я, сильнее стиснув коленки. Что таить, я тоже не подумала на истребитель. Быть может, если бы я видела, как он выехал из ангара, то приготовилась бы к тряске – ведь у нас в квартире стёкла дрожат, когда они пролетают мимо.
– Нет, я видела самолёт. А вот ребёнок ничего не видел, и у меня схватило живот. Что делать-то?
– Поехали в магазин, – я вытащила телефон, чтобы проверить время. – Если мы поторопимся, то выиграем целый час.
Аманда не особо могла торопиться. После брекстонов она стала идти ещё медленнее, не отнимая от поясницы руки. Я забрала её рюкзачок и то и дело предлагала воду. К стоянке вела ухабистая грунтовка. Никаких скамеек здесь не было, и Аманда стоически доковыляла до машины. Мне самой жутко захотелось в туалет, но, открыв дверцу пластмассовой кабинки, я тут же её закрыла – теперь на каждый резкий запах меня тошнило. Аманда объясняла это психологической зависимостью – я до сих пор не порвала связь со своей ложной беременностью.
В торговом центре я тут же отлучилась в туалет и ожидала по возвращении увидеть Аманду у касс, подгоняемую желанием переодеться в сухое, но она беззаботно стояла подле разряженных манекенов, перебирая платья. Не беременные! Даже беременные кофты натянулись слишком сильно на её подросшем животе – должно быть, подсели во время сушки. Ей бы прикупить пару футболок со вставками, а не заботиться о послебеременном гардеробе. В её драгоценных журналах написано, что месяца три после родов можно спокойно донашивать беременные вещи.
Я обернулась к очереди – работали лишь две кассы, что грозило потерей, по крайней мере, четверти часа, а у нас каждая минута была на счету.
– Аманда!
Я подошла к ней со спины. Она испуганно обернулась, и я уже хотела извиниться, но не успела. Аманда затрясла перед моим носом платьем.
– Что так долго! Гляди, тебе подойдёт. И оно на скидке.
Я даже не стала разглядывать платье, потому что не планировала ничего покупать, но Аманда ткнула вешалкой мне прямо в грудь. Я с трудом не ахнула от боли, но она даже не заметила, занятая распластыванием платья по моему уставшему телу.
– Твой размер. Я сначала испугалась, что ты не влезешь.
Это что, намёк на полноту и отказ от утренних пробежек? И всё же я ухватилась за кинутую соломинку:
– Я действительно не влезу, – я вывернула этикетку. – Это даже не "петит", это "экстра-смол"!
– Примерь! – не унималась Аманда. – Оно кажется большим.
Я оглянулась к кассам и схватилась за последнюю соломинку:
– Смотри, какая очередь! Пошли трусы купим и бегом к госпиталю.
– Я встану в очередь, а ты иди примерь.
Я схватила вешалку и побежала в примерочную. Увесистый рюкзак колотил по спине. Я думала лишь сымитировать примерку, но когда девушка, протягивая мне номерок, заявила, что это платье просто супер, я решилась примерить его. За лишнюю двадцатку отец не станет ругать меня. И всё же, чтобы сэкономить время, я скинула лишь кофту и натянула платье поверх джинсов. Пришлось ужаться и на мгновение перевоплотиться в скользкую змею. Платье сдалось без особого боя, лишь слегка оцарапало шею этикеткой. Размер действительно был не моим. Ткань топорщилась не только поверх джинсов, но и жутко стягивала грудь. Покупать платье я не стану, хотя теперь оно мне нравилось, но даже пробежки не ужмут меня до «экстра-смол». Сжавшись, я потянула платье наверх и замерла, услышав, как оно затрещало по швам. Вторая попытка прошла под тот же аккомпанемент. О том, чтобы сначала вытащить одну руку, речи вообще не шло. Платье прилипло к груди. Мне не хотелось даже мысленно озвучивать правду – я в нём застряла, как Пух в двери. Только у меня нет в запасе месяца, чтобы превратиться в скелет.
На платье ни молнии, ни разреза. Оно было трикотажным, но не настолько, чтобы растянуться на два недостающих размера. Как я вообще умудрилась в него влезть! Моё отражение собралось расплакаться. Я сжала губы и с трудом добралась до джинсов, чтобы стянуть их. Запихав одежду в рюкзак, я шагнула к выходу и дрожащей рукой вернула номерок.
– А кассир сможет на мне просканировать цену? – спросила я каменным голосом, едва сдерживая слёзы.
Девушка утвердительно кивнула, потом недоуменно пожала плечами.
– А ты не замёрзнешь?
Я мотнула головой. Девушка взяла ножницы и протянула мне срезанный ценник. Я побежала в торговый зал.
