– Надо бросить солнцезащитные очки в машину. Солнце сегодня такое яркое, аж глаза слезятся. Не находишь?
Я кивнула и вцепилась зубами в бутылку, будто прохладная вода могла стать для меня холодным душем. Быстрей бы добраться до торгового центра, быстрей… Покупки должны меня отвлечь, ведь я давно ждала, когда Аманда пожелает купить что-то для малыша.
Это действительно оказалось полнейшим сумасшествием. Мы походили на повзрослевших детей, пришедших в магазин игрушек – нам хотелось всего и сразу, ведь одежда была до безумия красивой и совершенно недорогой. Мне показалось даже, что Аманда впервые порадовалась тому, что у неё родится сын. Стеллажи с девчачьей одеждой захлёбывались розовыми пузырями и сердечками, в которых иногда проныривали горошек да кружавчики, тогда как мальчишеская одежда пестрела великолепными образцами графического искусства, в которых угадывались машины, монстры, динозавры, самолёты… Даже калифорнийских медведей не обошли дизайнеры в своих футуристических изысканиях, которые портили лишь отчего-то любимые повзрослевшими мальчишками примитивные черепа и брендовые имена с логотипами.
Весь вечер мы перебирали покупки, и я несказанно радовалась тому, что не приходилось больше высасывать из пальца темы для разговоров – оставалось только слушать Аманду. Она то и дело откладывала в сторону какую-то вещицу, чтобы потом возвратить в магазин, а затем вновь перетасовывала стопочки и к ночи уже ничего не желала возвращать. Мы стали складывать вещи обратно в пакет, как вдруг Аманда взяла зелёный комбинезон с симпатичным дракончиком и приложила к животу – пустые ножки забавно болтались в воздухе, и я впервые за этот день безотчётно и, главное, счастливо улыбнулась.
– Как он там умещается-то! – изрекла Аманда, заботливая подгибая ножки комбинезона под свой живот. – Обалдеть!
– А мне наоборот всё кажется таким маленьким, – сказала я, запуская два пальца в крохотные махровые носочки, выполненных в виде лапок собачки. – Как такие на ноги одеть!
– Знала бы ты, как эти ноги пинаются! Вот, приложи руку сюда…
О, нет... Когда я последний раз трогала её живот, когда? Я смутилась и не смогла вспомнить, словно моя напуганная память стёрла все тактильные воспоминания. Ещё вчера я злилась, что из-за моего неумения плавно водить машину меня ограничили в общении с малышом. Сегодня же не могла позволить себе прикоснуться к Аманде. Внутри всё замёрзло, словно я плюхнулась с головой в сугроб, так мне хотелось дотронуться до живота, но я стойко отказалась, и голос мой, как мне казалось, не дрогнул. Аманда же не пыталась скрыть своего удивления или даже обиды. Она поджала губу и быстро скрутила комбинезон в трубочку. И я почувствовала себя вдруг жутко виноватой, что из-за своей ночной дури испортила Аманде такой хороший вечер, ведь впервые за последние недели её лицо светилось неподдельным счастьем. Спасительная мысль, на удивление, пришла довольно быстро. Аманда даже не успела сунуть последние покупки в мешок.
– Хочешь, чтобы я подготовила для тебя бэби-шауэр? – выпалила я и заставила себе посмотреть подруге прямо в глаза, повесив на лицо подобие улыбки.
Аманда теребила картонки лейбла и ценника, которые, казалось, были в половину кофточки, а потом замерла на миг прежде, чем поднять на меня глаза, которые от неподдельного удивления стали совсем светло-голубыми.
– Серьёзно?
Я зачем-то по-дурацки пожала плечами, но тут же выпалила:
– Конечно, мне надо было сделать тебе сюрприз, но я не знаю, кого ты хочешь видеть на празднике…
Я говорила правду. Ещё в первые месяцы беременности я думала про бэби-шауэр, но была уверена, что Аманда будет устраивать его с матерью и друзьями в Рино, потому даже не заикнулась про него, а сейчас, когда поездка в Рино оказалась совсем нерадостной, я подумала, что смогу поднять ей настроение, если устрою вечеринку. К тому же, это было бы как-то совсем неправильно не соблюсти такую приятную традицию. Я смутно представляла, что делать, потому что была лишь на одном празднике у маминой подруги, которая пыталась растормошить меня после трагедии. Но если Аманда захочет принять мою помощь, то я точно справлюсь. К тому же, лучше уж я буду придумывать конкурсы, чем изводить себя странными мыслями о ревности к тому, кого уже похоронили.
– Я даже не знаю... У меня кроме тебя и подруг-то нет... Но, может...
Она осеклась. Голос её дрожал на верхней октаве, словно у девчонки, которой сообщили, что на каникулы её повезут в Диснейленд. Аманда действительно сейчас напоминала маленького ребёнка с круглыми щёчками, горящими румянцем, и с растрёпанными волосами.
– Давай посмотрим, кто на курсе остался и может… – протараторила Аманда и вдруг осеклась на секунду. – Терри могла бы приехать из Лос-Анджелеса... Остальные... Мать, не думаю, что приедет, да я и не хотела бы её видеть… Кейти, это так неожиданно, что мне действительно надо подумать. Честно-честно! Я – да, хочу праздник. Я… Я совсем погрязла в своих страхах и это, – Аманда наконец бросила последнюю кофточку в мешок, – двести баксов на распродаже, а это меньше половины того, что нужно... Я боюсь, о Господи, Кейти, как же я боюсь…
Она вдруг подалась ко мне и уткнулась макушкой прямо мне в грудь, чуть ли не коснувшись губами моих коленей. Только вместо того, чтобы обнять её, я толкнула Аманду обратно, то ли испугавшись за её живот, то ли оттого, что меня вдруг вновь ударило током, словно из открытой розетки.
– Ты что! – мой голос сорвался и упал, и фразу я окончила уже почти шёпотом. – Твой живот, ты раздавишь…
– Никого я не раздавлю! – в голосе Аманды вновь звучала обида. – Так сложно обнять меня, что ли? У меня никого, никого нет… А мне сейчас так хочется тепла… Я ведь правду сказала – никого, никого у меня нет, кроме тебя, а ты... Ты вдруг стала вести себя, как чужая… И всё после этого проклятого Стива, всё после него! Что он тебе про меня наговорил? Что?!
Аманда дёрнулась назад, и я даже вскрикнула, подумав, что она сейчас свалится с дивана, но она лишь резко перекинула ноги на пол и поднялась.
– Ты смотришь на меня, как он! Никакого понимания, одно осуждение! А ещё я, я плачусь тебе, что вся моя недавняя уверенность улетучилась, и ты теперь киваешь – я тебе, дуре, говорила ещё в августе, да? Считаешь меня дурой, считаешь, что мне надо бежать к родителям Майка и просить у них денег? Скажи же, что этот козёл звонил тебе, чтобы ты со мной поговорила? Он мне каждый день звонит! Я его заблокировала на Фэйсбуке, так он меня текстовыми сообщениями закидывает. Что, вы думаете, что у меня совсем нет своей головы?! Да я лучше к матери на поклон пойду и в социальные службы, чем позволю этой семейке влиять на воспитание моего – слышишь, моего ребёнка!
Аманда уже отскочила к стене и теперь стояла, привалившись к ней спиной, поддерживая руками живот сверху и снизу.
– Не смотри так, у меня Брекстоны…
Тогда только я услышала её ровное длинное дыхание и почувствовала, как у меня самой начало сводить низ живота. Словно удар молнии, пронзила меня мысль, что я совсем забыла про свой цикл. Я попыталась вспомнить, когда у меня должны были начаться месячные, и чем дольше думала, тем сильнее виски сковывало арктическим льдом.
– Что у тебя с лицом? – вдруг слишком громко спросила Аманда, и я подпрыгнула на диване, будто меня ударили хлыстом; я даже почувствовала, как скрипнули пружины.
– Живот схватило. Месячные должны начаться со дня на день, – я выдала эти слова, хотя уже поняла, что просчиталась с месячными дня на четыре уж точно. Разум пытался докричаться до меня через плотную ледяную завесу, что никаких последствий у того жуткого секса не могло быть, но сердце бешено стучало в висках, заглушая всё, даже голос Аманды.
– Больше всего я боюсь того, что Стив пойдёт к моей матери. Он способен, и тогда… Я не знаю, что со мной будет… Ты меня слышишь?
Оказалось, она уже села на диван и смотрела на мои колени, сцепленные моими окостеневшими пальцами.
– Может, тебе таблетку дать?
На лице Аманды появилась знакомая морщинка беспокойства, которая тут же из девочки превратила её в женщину, и эта перемена мне совсем не понравилась, хотя в тот момент я не могла адекватно ни на что реагировать. Мне вдруг захотелось помолиться, чтобы завтра проснуться в мокрых от крови трусах. Я не вынесу, просто не вынесу этого ожидания.
– Ложись спать, – рука Аманды легла мне на плечо, но все моё тело закостенело настолько, что я даже не дёрнулась. – Всё равно уже поздно, а завтра… Если тебе все ещё будет так плохо, то останемся дома, и я… Я смогу тебя нарисовать, и тебе придётся улыбаться…
И она улыбнулась, тепло и спокойно, как четверть часа назад, когда рассматривала детские вещи, а вот я, я не сумела улыбнуться в ответ. Я просто повалилась на подушку, так и не убрав от подбородка коленок, и каким-то чудом уснула вот так, не раздеваясь. Уснула мгновенно, словно сработал какой-то защитный механизм, и где-то там, в подкорке, какие-то молоточки звонко выстукивали фразу Аманды: “У меня, кроме тебя, никого нет…”
Глава 44 "Пленер в греческом стиле"
Это было самое страшное утро в моей жизни. Я открыла глаза, но вместо белых шкафчиков кухни увидела мерцающих светлячков и, приподнявшись на локтях, тут же почувствовала неудержимый приступ тошноты. Словно лунатик, я сползла с дивана и зигзагом, от стенки к стенке, зажав рукой рот, сумела добежать до туалета. Из последних сил я включила в кране воду, чтобы Аманда, если вдруг проснулась, ничего не заподозрила. Желудок с вечера был пуст, потому по воде унитаза нарисовался очень живописный жёлтый круг. Горло саднило от несплюнутой желчи, но сколько бы я не пыталась выдавить из себя всё то, что стояло в горле, ничего не получалось. Рот сводило от разлившейся по языку кислоты, и под звук спускающей воды, я принялась вымывать горечь ментоловым ополаскивателем.
Из зеркала на меня смотрела совершенно белая физиономия с лопнувшим в правом глазу сосудиком. Я тяжело дышала на манер Аманды, стараясь унять тошноту, но мутить меня не переставало, хотя низ живота, к счастью, тянуло уже не так сильно, как ещё минуту назад. Хотя упоминать слово "счастье" в сложившейся ситуации было глупо.
Я опустилась, как была, в одних трусах, на ледяную плитку и пару раз ударила затылком по стене, словно это могло помочь собрать воедино разрозненные мысли, чтобы здраво оценить моё незавидное положение. Меня часто мутило в первые дни цикла, но сегодняшнее моё состояние наводило на совсем иные мысли, которые заставляли меня холодеть и чувствовать, как по внутренней стороне рук текут две тонкие струйки холодного пота. Как такое возможно, как?!
Я с трудом соскребла себя с пола и заставила пройти на кухню, где в вазе лежали зелёные яблоки. Я мужественно вгрызлась в одно из них на манер зайца, передними зубами, и тут же с несказанным облегчением ощутила горьким языком кисловатый яблочный сок. На барной стойке лежал телефон, и я принялась судорожно искать описание первых признаков беременности. Пальцы тряслись, путая буквы, и если бы не всплывшие в поисковой строке подсказки, мне никогда бы было не набрать эту эшафотную фразу. С прочтением каждой новой подсвеченной выдержки, экран всё больше мутнел от навернувшихся слёз. До сегодняшнего утра я не знала, когда происходит овуляция, бывает ли та поздней и как "резинки" дают осечку. С просторов всемирной сети на меня поднимался цунами безысходности, под напором которого я выронила телефон и привалилась к стойке, почувствовав, как у меня вновь зарябило в глазах. За что это мне, за что?!
Я старалась не заплакать, я просто не могла позволить себе слёз перед Амандой. Она ни в коем случае не должна догадаться о моём положении и о том, какое решение я приняла. Я сделаю это молча, и никто и никогда не узнает про аборт, кроме, конечно, отца, который увидит счёт от врача, но я уверена, что он точно поймёт и поддержит меня. В горле стоял ком то ли желчи, то ли слёз, то ли ужаса от сознания того, какой несправедливо жестокой я была по отношению к Аманде полгода назад. Как, как я могла сейчас позвонить Стиву и сообщить о ребёнке, когда даже в страшном сне не могла представить его в своей жизни! Только я... Я не могла представить и ребёнка… Аманда как раз послезавтра идёт на осмотр, и я пойду с ней, чтобы всё обсудить с врачом. И это закончится, закончится совсем скоро, а сейчас надо попытаться взять себя в руки, чтобы Аманда не догадалась… Уж она и минуты не станет мешкать, чтобы позвонить своему дружку…
Я принялась медленно двигаться вдоль барной стойки, чувствуя неимоверную тяжесть в ногах.
– Кейти, тебе плохо?
Я замерла, как вкопанная, и обернулась к дивану. Аманда сидела на нем, выгнувшись назад, чтобы растянуть затёкшую спину.
– У меня просто начались месячные, всё пройдёт, – солгала я, не задумавшись и на секунду, и продолжила двигаться в ванную комнату, где тут же вынула из шкафчика коробочку с тампонами и, вернувшись в комнату, демонстративно сунула её в рюкзак, почувствовав, что сердце забилось почти в самом горле, а глаза защипало от подступивших слёз.
– Может, не поедем тогда на пленер?
– Нет, наоборот! – как-то слишком резко выкрикнула я, и тут же почувствовала, что на лбу и спине выступила испарина. – Мне на воздухе станет лучше…
Нет, только бы не оставаться с Амандой в замкнутом пространстве, которое сейчас превратилось в электрическое поле, где каждый вздох подруги заставлял меня вздрагивать, а то и подскакивать на месте. Мне казалось, что та слишком внимательно смотрит на меня и уж точно примечает прекрасно известные ей симптомы. Я отвернулась и, выпрямившись, гордо прошествовала к холодильнику, но лишь в нём вспыхнул свет, меня тут же накрыло новой волной тошноты, и я с силой шарахнула дверцей.
– У меня так болит голова, что есть совершенно не хочется, – через силу громко проговорила я, хватаясь за кусаное яблоко.
Ужас, как же обнажены были в тот момент мои нервы. Со вчерашнего дня я утратила способность говорить с Амандой, а она, вместо разговора, сейчас почему-то совершенно по-дурацки мне улыбалась, что бы я ни сказала... Я пыталась говорить про завтрашнее начало семестра и копаться на столе, потому что не могла смотреть на то, как Аманда ест. А потом был какой-то идиотский разговор в машине о том, что родители Эдгара Дега с обеих сторон имели американские корни, так как родились в Новом Орлеане, так что мы по праву можем считать мастера пастели американским художником… Аманда говорила всё это с таким умным видом, что я была уверена, что она специально надела маску отчуждённости, потому что изучает моё поведение. Я смотрела на себя в боковое зеркало и понимала, что никогда не выглядела настолько бледной и настолько странно вспотевшей. Погода пусть и была для января слишком тёплой, но не настолько, чтобы раздеваться до футболок. Я попыталась раскрыть рот, но вдруг поняла, какими фальшивыми всё это время были все наши разговоры про общие интересы, планы на учёбу и прочий абсурд, о котором просто невозможно думать, когда в тебе растёт другой человек. Как, как Аманда могла продолжать рассуждать о каком-то рисовальщике балерин, когда мир вокруг неё в одночасье стал скучным, сухим и бесцветным.
