Дверь в наш жилой корпус вдруг стала такой тяжёлой, что пришлось ухватиться двумя руками, чтобы открыть. В лифте я смотрела в пол и жмурилась, чтобы не позволить предательским слезам выкатиться из глаз. Со мной происходило что-то странное, что я не могла объяснить себе. Не могла же я на самом деле приревновать Аманду к мёртвому Майку, да не просто мёртвому, а рождённому моей больной фантазией? Может, я действительно заболела... Я даже коснулась своего холодного лба, сделав вид, что убираю с лица волосы, потому что чувствовала, что Аманда не спускает с меня глаз. Господи боже ж ты мой, да как такое возможно! Я просто перенервничала в эти каникулы, но начинающийся послезавтра интенсивный курс расставит всё по местам. Но как пережить эти два дня, как объяснить Аманде, отчего я не могу смотреть ей в глаза? Как объяснить самой себе такую странную ночную фантазию?
– Кейти, поставь чайник. Я – в туалет.
Я вздрогнула, словно вновь проснулась ото сна. Заснула я в лифте и даже не заметила, как мы прошли коридор, открыли дверь и разделись. Почти... Куртка у меня уже была расстёгнута и болталась на рукавах, а я всё пыталась выудить руку, намертво застрявшую в резинке. Наконец с чертыханием я бросила куртку на пол и пошла на кухню. Чайник мы оставили полным, и мне надо было лишь нажать кнопку. Обычного какао в шкафчике не нашлось, оставалась лишь банка со вкусом мятного шоколада. Я размешала порошок в кипятке и еле поборола желание вылить полную чашку в раковину, чтобы не вдыхать традиционный аромат самого поганого Рождества в моей жизни. Как там Аманда пела, что хоть у нас в Сан-Франциско нет снега, но наши сердца полны рождественского духа... Вот моё сердце, да и вся душа, были отравлены этим духом, снегом, кофе, виски и этой жуткой аварией... Я поражалась спокойствию Аманды и даже немного злилась на её чёрствость, хотя одновременно сама мечтала убедить себя в том, что мне плевать... Желала поверить, что можно забыть случившееся, как дурной сон. Только как забыть после того, как оно всё вылилось в мой ночной кошмар…
Мятно-шоколадный аромат бил в нос, а в голову била мысль, что я до зуда в руках хочу увидеть фотографию Майка и узнать, насколько правильно нарисовало мне его моё больное воображение. Я перестала размешивать какао и, бросив ложку в раковину, сама вздрогнула от резкого звука. Аманда неожиданно возникла за барной стойкой, и мне пришлось замереть на половине пути к своей куртке, в кармане которой был телефон.
– Какой запах! – промурлыкала Аманда, опершись руками о стойку, и выгнала спину на кошачий манер. – Жаль, у нас нет взбитых сливок... И консервированной вишни... Чёрт, похоже, меня вновь начинает клинить, благо, что не на мучном…
– Ну... – бессвязно промычала я, нагибаясь к брошенной куртке.
Я достала телефон и сунула в задний карман джинсов. Аманда уже проплыла мимо и взяла свою кружку. Я заставила себя взглянуть в её довольное лицо, но быстро перевела взгляд с полузакрытых век на коричневые усы, подумав невзначай, что сливочно-белыми они выглядели бы сексуальнее. Опять эти мысли! Наваждение, явно, не прошло бесследно…
Повесив куртку в шкаф, я быстро схватила свою кружку и протопала с ней к столу, на котором стоял открытый ноутбук.
– Только семь утра, – зевая, произнесла Аманда, и тут же я услышала, как побежала из крана вода и ударилась о керамику кружка. – А я думаю, что так спать хочется…
Прикрывая зевающий рот ладонью, она направилась к расстеленному дивану и медленно опустилась на него, откинулась назад на руки и принялась ногами стаскивать носки.
– Допивай уже, что сидишь?
Я молча смотрела на чёрный экран ноутбука и холодела от одной только мысли, что мне придётся сейчас лечь рядом с Амандой и почувствовать спиной её спину. Живот предательски скрутило, и я пожалела, что всё ещё не дошла до туалета.
– Я спать не буду, – отрезала я, не разворачивая кресло к дивану.
– Почему? – Аманда продолжала шуршать одеждой. – Мы всего четыре часа спали. Будешь разбитой весь день, а я думала куда-нибудь сходить погулять.
– Я не усну, я лучше поверстаю флайеры, а то народ скоро отойдёт от рождественских каникул и станет вновь искать дома на покупку.
– Потом вместе будем делать, а сейчас спать…
– Не могу…
Сказала я правду, и пусть Аманда никогда не узнает её причину. Я попытаюсь поработать, чтобы забить голову шрифтами, межстрочными расстояниями, колонками, фотографиями и заоблачными суммами, которые кто-то выкладывает за калифорнийские лачуги. Как Аманда будет тут жить с ребёнком, как? Она просто обязана вернуться в Неваду в дом матери, ведь она не согласится жить у нас с отцом. Да и согласится ли папа, когда узнает, что Аманда врала ему про отца ребёнка. Да и пожелает ли отец вообще видеть постороннюю девушку у себя дома, пусть он и назвал нас сёстрами. Но назвал-то в шутку.
За спиной стало тихо, и если Аманда ещё и не спала, то должна была уже быть под одеялом, следовательно я могла пройти в туалет без опаски быть пригвожденной к ней взглядом. В ванной комнате я взглянула на своё отражение и ужаснулась чёрным подтёкам под глазами и покрасневшему верхнему веку. Я схватила влажную салфетку и принялась протирать следы от туши. Лицу стало холодно, но это меня ничуть не взбодрило. В груди бешено стучало сердце, и я даже сделала пару глубоких вздохов, но даже они не вернули мне потерянного спокойствия.
Аманда уснула быстро, и я осторожно, чтобы не скрипнули пружины, опустилась в кресло и быстро включила ноутбук, запустила браузер и уже готова была загрузить сайт Фэйсбука, как ужаснулась пришедшей в голову мысли, что Аманда может догадаться, что я ищу фотографию Майка, если вдруг решит просмотреть историю в браузере, ведь иногда мы пользовались ноутбуками друг друга. Я тут же схватила телефон и, вызвав приложение Фэйсбука, чуть не взвизгнула в голос, когда высветилось сообщение от Стива. В нем было всего два слова: как дела? Но их было достаточно, чтобы вызвать во мне тошнотворный приступ дежавю и вновь почувствовать нестерпимое желание вернуться в туалет. Стиснув ноги, я всё же осталась в кресле и написала в ответ тоже два слова "Всё отлично ", только без приписки взаимного вопроса в надежде, что Стив будет сообразительным и не пришлёт мне в ответ новое, уже, быть может, более многословное сообщение. Только его интереса мне не хватало. Вспомнила о нём, и вот те на…
И всё же моя цель была фотография Майка, и я щёлкнула на фотографию улыбающегося Стива, чтобы перейти к нему на страницу, где висел прежний статус из трёх букв, только в фотографиях была новая с подписью – мы тебя не забудем. Боже мой, какой же Майк был на самом деле красивый, совсем не такой, каким нарисовало его моё сонное воображение. Скорее всего это была выпускная школьная фотография – слишком ухоженным и отшлифованным он здесь выглядел – таким, что хоть надевай на него тогу и отправляй в Римский Сенат. Как он мог не нравиться Аманде, как? Они даже были чем-то похожи внешне, хоть я отправила бы Аманду в афинский Керамик… Да, действительно в ней было что-то загадочное, притягательное и отталкивающее, что обязано было быть в гетерах, ведь на серых мышей мужчины не западают… О, чёрт!
“Знаешь, забыл тебе сказать, что Невада не Калифорния, и у нас можно возить в салоне открытые бутылки с алкоголем” – высветилось сообщение от Стива с противным смайликом в конце. Что, ждёшь, что я тебе отвечу? Жди дальше, я уже всё увидела, а тебя даже в кошмарах больше не хочу видеть!
Я вовремя остановила свою руку, чтобы не разбить телефон о стол. Никогда я не забуду всего этого ужаса! Никогда! Меня аж передёрнуло, будто я долго торчала в супермаркете перед открытым холодильником. Работать! Работать! Работать! И прекратить думать о Майке, Стиве и Аманде! О всех! Только шрифты и пиксели! Шрифты и пиксели! Шрифты…
– Знаешь, жаль, что отцом моего ребёнка был не Зевс!
Я широко открыла глаза и уставилась в увеличенный кусок текста, выравниванием которого, мне казалось, я занималась.
– Он бы превратил меня в волка, как делал со своими любовницами, и беременность была бы у меня всего двенадцать дней.
Я резко крутанула кресло и уставилась на Аманду, которая сидела на диване, спустив на ковролин босые ноги, и тянула руки назад.
– Ты чего не спишь? – сухо спросила я.
– Не сплю? – руки Аманды замерли в полете ласточки. – Десять часов уже. Заработалась ты, видать!
Это ж надо было настолько потерять нить времени! Я скосила глаза на балконную дверь: через незакрытые жалюзи пробивался свет.
– Слушай, греки ведь так пеклись о своём здоровье, и явно беременность у гречанок протекала легче, но ведь доставала не меньше, раз они в мифы такие обыденные женские желания запихнули…
Я всё так же немигающе смотрела на её заспанное, с отпечатком подушки, лицо, на потёкшую тушь, спутанные на висках волосы… Ну и гетеры не красавицами вставали с ложа любви… Хотя, быть может, они не красились так сильно, как египтянки, ведь у большинства явно были от природы густые чёрные ресницы.
– Всё болит… И рожать страшно и эти десять недель невыносимы…
– Двенадцать, – поправила я.
– Не, надеюсь я все сорок ходить не буду, хотя, говорят, мальчики ленивы и сидят дольше… Боже, как подумаю… Знаешь, может мне взять себе учеников из младших классов, ну английский с ними подтянуть, книжки там почитать… Надо объявления почитать, здесь же лафа – столько эмигрантов… Мать права, не представляю, как выгребу…
Аманда закусила губу, и я была уверена, что она сейчас заплачет, только Аманда поднялась с дивана раньше, чем я опустила ногу с кресла, и прошла на кухню.
– Что-то и гулять не хочется, всё тело ноет… Давай опять Лесси начнём выгуливать, чтобы отмазок не было, а сегодня… Мне сон приснился…
Не знаю, сделала ли Аманда паузу в своей речи, но я вся напряглась и даже почувствовала, какими тёплыми стали уши.
– Что я пытаюсь на ребёнка комбинезон надеть, а он не лезет, – спокойным тоном, даже со смешком продолжила Аманда. – Скоро тридцать недель, а мы так ничего и не купили… Пошли по магазинам, там хоть посидеть можно…
Я кивнула. Да хоть куда, только бы не смотреть в глаза и не пытаться говорить на отвлечённые темы, пока я окончательно не проснусь.
Я остановилась возле огромной рождественской ёлки, установленной посреди торгового центра подле эскалатора, и уставилась на своё отражение в огромном, чуть ли не с мою голову, серебристом шаре. Сейчас шар висел вровень с моим лицом, а в детстве приходилось подниматься на цыпочки и смотреться лишь в нижнюю часть: это было моим любимым рождественским развлечением, когда мы приходили с мамой за покупками и сфотографироваться с Сантой. Долго хохотали перед этим круглым кривым зеркалом, а сейчас мне впервые не захотелось даже улыбнуться, потому что стекло почти не исказило черты моего лица – именно с такой кривой рожей я жила с утреннего пробуждения от ночного кошмара. Оставалось только разреветься.
В голове царила пустота, потому что я старалась изгнать из неё все мысли об Аманде, вернее её ночном воплощении, и молилась, чтобы поход по магазинам вернул мне хоть крупицу душевного спокойствия. Я напоминала электрического ската, и мне даже казалось, что одежда на мне искрится при каждом движении. Я дёрнулась от машины, когда от одного прикосновения к крыше меня шибануло приличным разрядом – даже спадающая на лоб короткая прядь подскочила кверху. Аманда усаживалась на место водителя и не заметила моего состояния, но я всё равно сжалась вдвое, чтобы увеличить расстояние между нами, и, как неугомонная ворона, что-то каркала про засуху и прочую погодную муру, которую обсуждали по радио. Я чувствовала, как горят уши от сознания собственной глупости – что толку вторить радио-ведущему, ведь мы с Амандой были квартиросъёмщиками и никак не влияли на функционирование ирригационной системы нашего дома. Но сейчас это мыслилось мне спасительным сотрясением воздуха на любимую Амандой экологическую тему.
Больше всего я сейчас боялась озаботить Аманду своим молчанием, но при этом любой разговор казался прогнивше-фальшивым. Мной владело странное подростковое чувство пойманного на месте преступления воришки. Когда ты совершил проступок, о котором родители никак не могут догадаться, но тебе кажется, что они всё знают и ждут, что ты сам начнёшь неприятный разговор. И вот ты начинаешь нести всякую чушь, которая выдаёт тебя с головой. Тогда, в машине, мне казалось, что я уже почти спалилась, и достаточно ещё одного идиотского высказывания про дождь, и Аманда тут же съедет на обочину и бросит мне в лицо вопрос: "Кейти, что случилось?" А я и себе самой не могла ответить на этот вопрос, что же такое со мной вдруг случилось? Отчего я вдруг почувствовала реальную, ощутимую на физическом уровне, ревность к мёртвому парню. Нет, не нехватку внимания к своей персоне, а нечто иное…
– Кейти, ты…
Я так резко повернулась на голос Аманды, что сработала блокировка ремня безопасности, и тот до боли врезался в прикрытое лишь плотным хлопком плечо.
– Ты чего?
Я нервно пожала плечами, будто отвечая – ничего, хотя то, что в тот момент я вкладывала в слово "ничего ", отказывалось в него влезать и выдавалось этим нервным потрясанием плечами.
– А я вот подумала, – начала Аманда так тихо, что мой перетянутый, словно гитарная струна, сердечный нерв почти оборвался.
– Раз завтра такая весенняя погода, давай поедем в Монтальво порисовать античные статуи?
Моё сердце звякнуло и провалилось во что-то мягкое, и я готова была завизжать от радости, что Аманда ни о чем не догадалась! Рисовать каменные обнажённые тела – да хоть от рассвета до заката! Это была великолепная возможность безболезненно убить последний день каникул, а потом начнётся сумасшествие с проектами по типографии, и на мои трясущиеся руки никто не обратит внимания. Ещё бы как-то убить эту ночь… Только ещё одну ночь без сна я не переживу, но сон рядом с Амандой вряд ли будет способен восстановить моё душевное спокойствие.
– Я хочу потренироваться на мраморном женском теле прежде, – Аманда взяла театральную паузу, и я вновь напряглась, – чем попробую вновь нарисовать тебя…
Хорошо, что Аманда смотрела на дорогу, потому что я была уверена, что в тот момент лицо моё перекосилось в сумасшедшей гримасе ужаса при одной только мысли, что мне вновь придётся перед ней раздеться. Я даже физически ощутила на себе воображаемый оценивающий взгляд Аманды, каким смотрят все художники, и тут же почувствовала шершавость чашечек своего лифчика. Взгляд мой упёрся в бутылку для воды, и хипповский знак на ней вдруг расплылся в мутную радужную лужу.
– Можно я попью?
Я еле разлепила пересохшие губы и не была уверена, что хоть какой-то звук в действительности сорвался с них, но рука Аманды протянула банку раньше, чем я сумела снять пальцы с ремня безопасности, в который вцепилась, как утопающий в соломинку. Крышка не поддавалась, и перед моими глазами вновь появилась розовая рука Аманды, и её пальцы быстро откинули крышку в сторону. Я скосила глаза, чтобы встретиться с узкими кошачьими глазами Аманды. Почему она смотрит на меня прищурено, словно смеётся, читая меня, как раскрытую книгу. Неужели плотная кофта выдаёт моё состояние?
– Кейти, поставь чайник. Я – в туалет.
Я вздрогнула, словно вновь проснулась ото сна. Заснула я в лифте и даже не заметила, как мы прошли коридор, открыли дверь и разделись. Почти... Куртка у меня уже была расстёгнута и болталась на рукавах, а я всё пыталась выудить руку, намертво застрявшую в резинке. Наконец с чертыханием я бросила куртку на пол и пошла на кухню. Чайник мы оставили полным, и мне надо было лишь нажать кнопку. Обычного какао в шкафчике не нашлось, оставалась лишь банка со вкусом мятного шоколада. Я размешала порошок в кипятке и еле поборола желание вылить полную чашку в раковину, чтобы не вдыхать традиционный аромат самого поганого Рождества в моей жизни. Как там Аманда пела, что хоть у нас в Сан-Франциско нет снега, но наши сердца полны рождественского духа... Вот моё сердце, да и вся душа, были отравлены этим духом, снегом, кофе, виски и этой жуткой аварией... Я поражалась спокойствию Аманды и даже немного злилась на её чёрствость, хотя одновременно сама мечтала убедить себя в том, что мне плевать... Желала поверить, что можно забыть случившееся, как дурной сон. Только как забыть после того, как оно всё вылилось в мой ночной кошмар…
Мятно-шоколадный аромат бил в нос, а в голову била мысль, что я до зуда в руках хочу увидеть фотографию Майка и узнать, насколько правильно нарисовало мне его моё больное воображение. Я перестала размешивать какао и, бросив ложку в раковину, сама вздрогнула от резкого звука. Аманда неожиданно возникла за барной стойкой, и мне пришлось замереть на половине пути к своей куртке, в кармане которой был телефон.
– Какой запах! – промурлыкала Аманда, опершись руками о стойку, и выгнала спину на кошачий манер. – Жаль, у нас нет взбитых сливок... И консервированной вишни... Чёрт, похоже, меня вновь начинает клинить, благо, что не на мучном…
– Ну... – бессвязно промычала я, нагибаясь к брошенной куртке.
Я достала телефон и сунула в задний карман джинсов. Аманда уже проплыла мимо и взяла свою кружку. Я заставила себя взглянуть в её довольное лицо, но быстро перевела взгляд с полузакрытых век на коричневые усы, подумав невзначай, что сливочно-белыми они выглядели бы сексуальнее. Опять эти мысли! Наваждение, явно, не прошло бесследно…
Повесив куртку в шкаф, я быстро схватила свою кружку и протопала с ней к столу, на котором стоял открытый ноутбук.
– Только семь утра, – зевая, произнесла Аманда, и тут же я услышала, как побежала из крана вода и ударилась о керамику кружка. – А я думаю, что так спать хочется…
Прикрывая зевающий рот ладонью, она направилась к расстеленному дивану и медленно опустилась на него, откинулась назад на руки и принялась ногами стаскивать носки.
– Допивай уже, что сидишь?
Я молча смотрела на чёрный экран ноутбука и холодела от одной только мысли, что мне придётся сейчас лечь рядом с Амандой и почувствовать спиной её спину. Живот предательски скрутило, и я пожалела, что всё ещё не дошла до туалета.
– Я спать не буду, – отрезала я, не разворачивая кресло к дивану.
– Почему? – Аманда продолжала шуршать одеждой. – Мы всего четыре часа спали. Будешь разбитой весь день, а я думала куда-нибудь сходить погулять.
– Я не усну, я лучше поверстаю флайеры, а то народ скоро отойдёт от рождественских каникул и станет вновь искать дома на покупку.
– Потом вместе будем делать, а сейчас спать…
– Не могу…
Сказала я правду, и пусть Аманда никогда не узнает её причину. Я попытаюсь поработать, чтобы забить голову шрифтами, межстрочными расстояниями, колонками, фотографиями и заоблачными суммами, которые кто-то выкладывает за калифорнийские лачуги. Как Аманда будет тут жить с ребёнком, как? Она просто обязана вернуться в Неваду в дом матери, ведь она не согласится жить у нас с отцом. Да и согласится ли папа, когда узнает, что Аманда врала ему про отца ребёнка. Да и пожелает ли отец вообще видеть постороннюю девушку у себя дома, пусть он и назвал нас сёстрами. Но назвал-то в шутку.
За спиной стало тихо, и если Аманда ещё и не спала, то должна была уже быть под одеялом, следовательно я могла пройти в туалет без опаски быть пригвожденной к ней взглядом. В ванной комнате я взглянула на своё отражение и ужаснулась чёрным подтёкам под глазами и покрасневшему верхнему веку. Я схватила влажную салфетку и принялась протирать следы от туши. Лицу стало холодно, но это меня ничуть не взбодрило. В груди бешено стучало сердце, и я даже сделала пару глубоких вздохов, но даже они не вернули мне потерянного спокойствия.
Аманда уснула быстро, и я осторожно, чтобы не скрипнули пружины, опустилась в кресло и быстро включила ноутбук, запустила браузер и уже готова была загрузить сайт Фэйсбука, как ужаснулась пришедшей в голову мысли, что Аманда может догадаться, что я ищу фотографию Майка, если вдруг решит просмотреть историю в браузере, ведь иногда мы пользовались ноутбуками друг друга. Я тут же схватила телефон и, вызвав приложение Фэйсбука, чуть не взвизгнула в голос, когда высветилось сообщение от Стива. В нем было всего два слова: как дела? Но их было достаточно, чтобы вызвать во мне тошнотворный приступ дежавю и вновь почувствовать нестерпимое желание вернуться в туалет. Стиснув ноги, я всё же осталась в кресле и написала в ответ тоже два слова "Всё отлично ", только без приписки взаимного вопроса в надежде, что Стив будет сообразительным и не пришлёт мне в ответ новое, уже, быть может, более многословное сообщение. Только его интереса мне не хватало. Вспомнила о нём, и вот те на…
И всё же моя цель была фотография Майка, и я щёлкнула на фотографию улыбающегося Стива, чтобы перейти к нему на страницу, где висел прежний статус из трёх букв, только в фотографиях была новая с подписью – мы тебя не забудем. Боже мой, какой же Майк был на самом деле красивый, совсем не такой, каким нарисовало его моё сонное воображение. Скорее всего это была выпускная школьная фотография – слишком ухоженным и отшлифованным он здесь выглядел – таким, что хоть надевай на него тогу и отправляй в Римский Сенат. Как он мог не нравиться Аманде, как? Они даже были чем-то похожи внешне, хоть я отправила бы Аманду в афинский Керамик… Да, действительно в ней было что-то загадочное, притягательное и отталкивающее, что обязано было быть в гетерах, ведь на серых мышей мужчины не западают… О, чёрт!
“Знаешь, забыл тебе сказать, что Невада не Калифорния, и у нас можно возить в салоне открытые бутылки с алкоголем” – высветилось сообщение от Стива с противным смайликом в конце. Что, ждёшь, что я тебе отвечу? Жди дальше, я уже всё увидела, а тебя даже в кошмарах больше не хочу видеть!
Я вовремя остановила свою руку, чтобы не разбить телефон о стол. Никогда я не забуду всего этого ужаса! Никогда! Меня аж передёрнуло, будто я долго торчала в супермаркете перед открытым холодильником. Работать! Работать! Работать! И прекратить думать о Майке, Стиве и Аманде! О всех! Только шрифты и пиксели! Шрифты и пиксели! Шрифты…
– Знаешь, жаль, что отцом моего ребёнка был не Зевс!
Я широко открыла глаза и уставилась в увеличенный кусок текста, выравниванием которого, мне казалось, я занималась.
– Он бы превратил меня в волка, как делал со своими любовницами, и беременность была бы у меня всего двенадцать дней.
Я резко крутанула кресло и уставилась на Аманду, которая сидела на диване, спустив на ковролин босые ноги, и тянула руки назад.
– Ты чего не спишь? – сухо спросила я.
– Не сплю? – руки Аманды замерли в полете ласточки. – Десять часов уже. Заработалась ты, видать!
Это ж надо было настолько потерять нить времени! Я скосила глаза на балконную дверь: через незакрытые жалюзи пробивался свет.
– Слушай, греки ведь так пеклись о своём здоровье, и явно беременность у гречанок протекала легче, но ведь доставала не меньше, раз они в мифы такие обыденные женские желания запихнули…
Я всё так же немигающе смотрела на её заспанное, с отпечатком подушки, лицо, на потёкшую тушь, спутанные на висках волосы… Ну и гетеры не красавицами вставали с ложа любви… Хотя, быть может, они не красились так сильно, как египтянки, ведь у большинства явно были от природы густые чёрные ресницы.
– Всё болит… И рожать страшно и эти десять недель невыносимы…
– Двенадцать, – поправила я.
– Не, надеюсь я все сорок ходить не буду, хотя, говорят, мальчики ленивы и сидят дольше… Боже, как подумаю… Знаешь, может мне взять себе учеников из младших классов, ну английский с ними подтянуть, книжки там почитать… Надо объявления почитать, здесь же лафа – столько эмигрантов… Мать права, не представляю, как выгребу…
Аманда закусила губу, и я была уверена, что она сейчас заплачет, только Аманда поднялась с дивана раньше, чем я опустила ногу с кресла, и прошла на кухню.
– Что-то и гулять не хочется, всё тело ноет… Давай опять Лесси начнём выгуливать, чтобы отмазок не было, а сегодня… Мне сон приснился…
Не знаю, сделала ли Аманда паузу в своей речи, но я вся напряглась и даже почувствовала, какими тёплыми стали уши.
– Что я пытаюсь на ребёнка комбинезон надеть, а он не лезет, – спокойным тоном, даже со смешком продолжила Аманда. – Скоро тридцать недель, а мы так ничего и не купили… Пошли по магазинам, там хоть посидеть можно…
Я кивнула. Да хоть куда, только бы не смотреть в глаза и не пытаться говорить на отвлечённые темы, пока я окончательно не проснусь.
Глава 43 "Кривое зеркало"
Я остановилась возле огромной рождественской ёлки, установленной посреди торгового центра подле эскалатора, и уставилась на своё отражение в огромном, чуть ли не с мою голову, серебристом шаре. Сейчас шар висел вровень с моим лицом, а в детстве приходилось подниматься на цыпочки и смотреться лишь в нижнюю часть: это было моим любимым рождественским развлечением, когда мы приходили с мамой за покупками и сфотографироваться с Сантой. Долго хохотали перед этим круглым кривым зеркалом, а сейчас мне впервые не захотелось даже улыбнуться, потому что стекло почти не исказило черты моего лица – именно с такой кривой рожей я жила с утреннего пробуждения от ночного кошмара. Оставалось только разреветься.
В голове царила пустота, потому что я старалась изгнать из неё все мысли об Аманде, вернее её ночном воплощении, и молилась, чтобы поход по магазинам вернул мне хоть крупицу душевного спокойствия. Я напоминала электрического ската, и мне даже казалось, что одежда на мне искрится при каждом движении. Я дёрнулась от машины, когда от одного прикосновения к крыше меня шибануло приличным разрядом – даже спадающая на лоб короткая прядь подскочила кверху. Аманда усаживалась на место водителя и не заметила моего состояния, но я всё равно сжалась вдвое, чтобы увеличить расстояние между нами, и, как неугомонная ворона, что-то каркала про засуху и прочую погодную муру, которую обсуждали по радио. Я чувствовала, как горят уши от сознания собственной глупости – что толку вторить радио-ведущему, ведь мы с Амандой были квартиросъёмщиками и никак не влияли на функционирование ирригационной системы нашего дома. Но сейчас это мыслилось мне спасительным сотрясением воздуха на любимую Амандой экологическую тему.
Больше всего я сейчас боялась озаботить Аманду своим молчанием, но при этом любой разговор казался прогнивше-фальшивым. Мной владело странное подростковое чувство пойманного на месте преступления воришки. Когда ты совершил проступок, о котором родители никак не могут догадаться, но тебе кажется, что они всё знают и ждут, что ты сам начнёшь неприятный разговор. И вот ты начинаешь нести всякую чушь, которая выдаёт тебя с головой. Тогда, в машине, мне казалось, что я уже почти спалилась, и достаточно ещё одного идиотского высказывания про дождь, и Аманда тут же съедет на обочину и бросит мне в лицо вопрос: "Кейти, что случилось?" А я и себе самой не могла ответить на этот вопрос, что же такое со мной вдруг случилось? Отчего я вдруг почувствовала реальную, ощутимую на физическом уровне, ревность к мёртвому парню. Нет, не нехватку внимания к своей персоне, а нечто иное…
– Кейти, ты…
Я так резко повернулась на голос Аманды, что сработала блокировка ремня безопасности, и тот до боли врезался в прикрытое лишь плотным хлопком плечо.
– Ты чего?
Я нервно пожала плечами, будто отвечая – ничего, хотя то, что в тот момент я вкладывала в слово "ничего ", отказывалось в него влезать и выдавалось этим нервным потрясанием плечами.
– А я вот подумала, – начала Аманда так тихо, что мой перетянутый, словно гитарная струна, сердечный нерв почти оборвался.
– Раз завтра такая весенняя погода, давай поедем в Монтальво порисовать античные статуи?
Моё сердце звякнуло и провалилось во что-то мягкое, и я готова была завизжать от радости, что Аманда ни о чем не догадалась! Рисовать каменные обнажённые тела – да хоть от рассвета до заката! Это была великолепная возможность безболезненно убить последний день каникул, а потом начнётся сумасшествие с проектами по типографии, и на мои трясущиеся руки никто не обратит внимания. Ещё бы как-то убить эту ночь… Только ещё одну ночь без сна я не переживу, но сон рядом с Амандой вряд ли будет способен восстановить моё душевное спокойствие.
– Я хочу потренироваться на мраморном женском теле прежде, – Аманда взяла театральную паузу, и я вновь напряглась, – чем попробую вновь нарисовать тебя…
Хорошо, что Аманда смотрела на дорогу, потому что я была уверена, что в тот момент лицо моё перекосилось в сумасшедшей гримасе ужаса при одной только мысли, что мне вновь придётся перед ней раздеться. Я даже физически ощутила на себе воображаемый оценивающий взгляд Аманды, каким смотрят все художники, и тут же почувствовала шершавость чашечек своего лифчика. Взгляд мой упёрся в бутылку для воды, и хипповский знак на ней вдруг расплылся в мутную радужную лужу.
– Можно я попью?
Я еле разлепила пересохшие губы и не была уверена, что хоть какой-то звук в действительности сорвался с них, но рука Аманды протянула банку раньше, чем я сумела снять пальцы с ремня безопасности, в который вцепилась, как утопающий в соломинку. Крышка не поддавалась, и перед моими глазами вновь появилась розовая рука Аманды, и её пальцы быстро откинули крышку в сторону. Я скосила глаза, чтобы встретиться с узкими кошачьими глазами Аманды. Почему она смотрит на меня прищурено, словно смеётся, читая меня, как раскрытую книгу. Неужели плотная кофта выдаёт моё состояние?
