В квартире продолжало вонять гарью. Не помогала даже открытая настежь балконная дверь. Я уселась на самом сквозняке, чтобы жар, охвативший меня в горячем душе, из которого я не вылезала с четверть часа, немного спал. Только всё равно было душно, словно сжавшиеся от испуга лёгкие так и не раскрылись. Я смотрела, как вздымается под полотенцем живот, и вновь и вновь прокручивала в голове встречу с полицейским.
Я чуть не преподнесла папочке отличный подарок к Рождеству в виде повышения страховки, ведь это стало бы моим вторым нарушением, и на скидку для примерного водителя рассчитывать бы не пришлось. Да и скидка для хорошего студента с моими итоговыми оценками за осенний семестр висела теперь на волоске. Надо взять себя в руки и прекратить делать глупости. Надо начинать взрослеть – полтора года до бакалавра, а я чувствую себя выпускницей школы.
Эти грустные мысли я заедала конфетами из коробки, открытой Амандой накануне, когда ей самой захотелось заглушить послевкусие китайской еды. Говорят, шоколад успокаивает нервы. Наверное, я являюсь исключением из правил, потому что зубы уже начало сводить от сладкого, а голова оставалась в тисках воспоминаний и тревог. Я поднялась с дивана и направилась на кухню выкинуть пустую коробку. На стойке лежала коробка пористого шоколада, потому что Аманда никак не могла вчера решить, какого именно шоколада ей хочется. Целлофан был уже снят, так что я спокойно сунула руку под крышку, чтобы засунуть в рот очередную порцию лекарства. Вкуса шоколада я уже не чувствовала, но жевательный и глотательный рефлексы работали отменно.
Аманда, принявшая душ первой, ушла куда-то. Она крикнула что-то, но шум льющейся воды заглушил голос. Я подняла глаза на дверь и увидела, что на крючке нет ключа от почтового ящика, и, как подтверждение моей догадки, через минуту Аманда вернулась с охапкой почты, которая успела скопиться в наше отсутствие. Я взирала на бумажную гору, выросшую на столешнице, пытаясь представить, как всё это поместилось в ящик.
– Ну что за люди! Мы же отписались от всей рекламы, – возмущалась тем временем Аманда. – Всё ведь идёт прямиком в мусор, а сколько деревьев губят! И краски, и человеческого труда!
– А ты подумай, сколько людей останутся без работы, убери рекламу, – промычала я сквозь жевание. – И мы, дизайнеры, кстати, тоже. Чего стоят только кассы самообслуживания в магазинах, это сколько кассиров остались без средств к существованию.
– Ты что, всё съела? – Аманда смотрела на пустую коробку, которую я продолжала держать в руке. – Тебе плохо не будет?
– Неа, – мотнула я головой. – У меня нет аллергии на шоколад. И вообще я тут читала в твоём журнале, – я выудила из сваленного достояния почтового ящика новый номер журнала для беременных, – что есть исследования, которые опровергают мнение, что если ешь в беременность много цитрусовых, у ребёнка обязательно будет на них аллергия. Говорят, наоборот, ребёнок привыкает к ним и потом очень даже любит их есть. Вообще пишут, что есть можно всё, только в меру.
– Вот именно, в меру, – Аманда решила забрать у меня пустую коробку и только тут заметила, что другая тоже начата. – Ты с ума сошла!
Она вырвала у меня из рук коробку, и я отчего-то была уверена, что получу ей по голове, но Аманда лишь швырнула коробку в ведро и схватила начатую с горьким шоколадом, чтобы положить наверх, на холодильник, словно мама, прячущая сладкое от маленького ребёнка.
– Я не могу успокоиться, – сказала я, обиженно шмыгнув носом. – Ты не представляешь, как я струсила в машине.
– И поэтому ты решила сожрать весь шоколад, который всучила нам мать? Иди лучше в ванне полежи!
– Не люблю в ванне лежать, – буркнула я и, скрутив трубочкой журнал, прошествовала с ним к дивану. – Да и вообще калифорнийцев с детства учат воду экономить. Слушай, я никогда не обращала внимания, а ты, когда чистишь зубы, воду в перерывах выключаешь? У вас там, в Неваде, тоже ж пустыня…
– Я – да, а ты?
– Понятное дело, что – да.
– А я тоже не замечала, странно, – сказала Аманда и принялась наливать себе в стакан воды.
– А чего странного? – отозвалась я, машинально открывая журнал. – Не замечаем, потому что делаем это одинаково. Примечаешь обычно лишь то, что отличается. Вот ты, например…
И тут я не нашлась сразу, что сказать, и замолчала.
– Я ношу стринги, а ты бикини, – тут же сказала Аманда, и я отчего-то вспыхнула, словно та сейчас стояла передо мной не в брюках, а нагая с этими чертовыми полосочками. – И ещё ты носишь бюстгальтеры на косточках. Я тебе всегда хотела сказать, но…
Тут замолчала она, и я почему-то напряглась, заметив, как её взгляд скользнул от меня в сторону.
– В общем, ты ну не обижайся, я совсем не хочу, чтобы ты подумала, что я хочу... – затараторила сбивчиво Аманда. – В общем я не ношу на косточках с тех самых пор, как подруга моей мамы... В общем, я уже не помню, как мы пришли к этому разговору, но мама стала ей говорить, что читала где-то, что косточки в бюстгальтере провоцируют опухоли в груди, и подруга тогда со смехом ответила, что она всю жизнь только такие и носит, и…
Аманда вновь замолчала, и я выжидающе уставилась на её губы, которые она нервно покусывала.
– В общем, через пару месяцев после этого разговора она умерла от рака груди. Ты не смотри так на меня. Я ж ничего не знаю об этом, может эти проволоки и ни при чём, но всё же я с тех пор не ношу ничего с поддержкой. И вот не просто же так во время беременности и кормления нельзя носить такие, значит всё же железы пережимают. Ты, конечно, лучше меня всё про рак знаешь, но всё же... Выкини все свои бюстгальтеры, ладно? И ещё, запишись к моему врачу, хорошо?
Я кивнула, но не потому, что собиралась исполнить её просьбу, а оттого, что глаза начало пощипывать от одной мысли про рак и маму. Я тут же уткнулась в журнал, словно могла прочесть хоть одну расплывшуюся строчку. Только бы не всхлипнуть, только бы не разреветься. Да что же такое, нервы обнажены, словно оголённые провода, от одного прикосновения к которым я вздрагивала каждой клеточкой тела.
– Догадайся, – вдруг сказала Аманда, – отчего пожар был? Администрация повесила объявление, что нельзя сушить на электрокаминах белье.
– У нас нет камина, – буркнула я чужим голосом, стараясь не выдать дрожь.
Не знаю, насколько хорошо это у меня вышло, но стакан звякнул о керамическую столешницу, и я поняла, что Аманда направилась к дивану. Я тут же принялась судорожно фокусировать зрение на буквах и прочла отчего-то вслух:
– Как правильно выбрать врача для ребёнка. Аманда, а ты уже выбрала?
Мой вопрос прозвучал одновременно со скрипом дивана. Я была уверена,что тот не скрипел, но что за шум египетских цимбал был тогда сейчас в моей голове? Тело сжалось и закостенело, когда я почувствовала на своей голой шее руки Аманды.
– Холодные? – спросила она, отдёрнув руки, когда я содрогнулась всем телом.
Я машинально замотала головой, не в силах разлепить губ, которые вдруг слиплись, будто их промазали горячим клеем. Я услышала, как она трёт ладони одну о другую, чтобы согреть, а потом к тому звуку добавился хлопок от выдавливаемого крема, и тут же я вновь вздрогнула от холодного освежающего прикосновения, ударившего в ноздри непонятным, но знакомым ароматом.
– Прости, это мой крем от растяжек с маслом кокоса. Он жирный, хороший, а ты расслабься.
Расслабься! Я сжалась так, что влезла бы в кофту на размер меньше нынешнего. Аманда забралась на диван с ногами. Боковым зрением я видела её коленки, словно она могла сейчас сесть в позу лотоса. Я непроизвольно застонала, и движения пальцев Аманды стали мягче.
– Ты – комок нервов! У тебя не шея, а железный ошейник! Тебе тут целая шоколадная фабрика не поможет!
Подушечки её пальцев врезались мне в кожу, и я судорожно держала на груди полотенце, в которое всё ещё была завёрнута, гадая, что стекает сейчас по груди – вода с волос или же капельки пота. Не только шея согрелась, но и всё тело, словно меня запихнули в сауну.
– Так что там с педиатрами? Я так и не выбрала.
Как я могла ответить на этот вопрос, если не ушла дальше названия? Я быстро перевела взгляд на яркий прямоугольник, где были напечатаны мнения читателей, и выдала:
– Важно, чтобы офис был большой, и если твой врач отсутствует, другой мог принять больного ребёнка. Должна быть круглосуточная связь с медсестрой. Должны совпадать взгляды с врачом на прививки и использование антибиотиков. Аманда, – вдруг остановилась я, – а какие у тебя взгляды на…
Я замолчала, и мы обе молчали, как мне показалось, слишком долго, а потом Аманда спросила каким-то не своим низким голосом:
– Ты о чём?
Я поняла, что пальцы её уже не двигаются, но рук с моих плеч она не убрала.
– На прививки, – сказала я тихо.
– Я о них ничего не знаю. У меня даже списка врачей нет. На следующей неделе спрошу Кена. Тебе легче?
– Да, – отозвалась я, съезжая с дивана на пол, чтобы унять бешено стучащее не только в груди, но уже и в висках сердце.
Тишина в комнате стала звенящей, словно я попала в хрустальный дворец, по которому гулял северный ветер. Шея пылала, будто её продолжали касаться руки Аманды, а мокрое полотенце сковывало льдом живот. Но сил подняться с ковра не было, как и мыслей, чтобы словами забить перезвон в ушах, поэтому я принялась нудным голосом зачитывать статью. Предложение за предложением, уверенная, что Аманда меня не слушает. Она действительно молчала, а я боялась прервать чтение и повернуть в её сторону голову, а когда сделала это, поняла, что та давно спит – в одежде, поверх скомканного покрывала.
Я обрадовалась, что утром в спешке мы не успели убрать диван – иначе мне пришлось бы спать на полу. Я заставила себя разогнуться. Во рту было до жути противно от шоколада. Горло саднило от чтения. Я скинула полотенце, повесила его на спинку кресла и принялась рыться в шкафу в поисках пижамы, но в итоге только уронила на пол целую стопку футболок и натянула одну из них. На кухне остался стоять недопитый стакан Аманды. Я, не раздумывая и секунды, пригубила из него холодной, словно из родника, живительной воды со странно-обалденным вкусом и запахом. Мне потребовалась чуть ли не минута, чтобы понять, что стакан пахнет кремом, которым пользуется Аманда. Ещё до поездки в Неваду она стала жаловаться, что у неё ужасно сохнет кожа на руках. Я взглянула на свои пальцы – те тоже были не в лучшем виде. Правда, я уже привыкла к лёгкому покраснению, которое преследовало меня с конца осени до весны. Идти в ванную, чтобы взять свой специальный крем для рук, не хотелось, поэтому я просто вздохнула и, обогнув барную стойку, вернулась к дивану, на котором отыскала себе место, чтобы свернуться калачиком и уснуть. Всё-таки кислородом мы сегодня явно передышали.
На следующее утро мы отправились к моему отцу, рассчитывая задержаться в Салинасе на пару дней и вернуться на Новый Год в Сан-Франциско. Поехать-то поехали, только вместо плюшек с корицей я вдыхала противный запах приёмной дерматолога, который согласился принять меня и страховку отца в предновогоднюю неделю, когда все, даже врачи, отправились путешествовать. А вот нам в этом году хороших каникул уже не светило, и всё из-за моей несусветной глупости, из-за которой теперь всё тело покраснело и чесалось так, что хотелось содрать с себя всю кожу и прополоскать её в каком-нибудь анти-чесоточном зелье.
Я заметила неладное ещё в машине. Кожа между пальцев и выше к запястью сильно покраснела, и я начала ощущать лёгкий зуд, не похожий на обычное раздражение. На всякий случай я заглянула в вырез, но кожа над груди оставалась чистой, а вот на локтевых сгибах появилось покраснение.
– Что там у тебя? – повернулась в мою сторону Аманда.
Я промолчала, продолжая сцепленными руками тереть перепонки между пальцами.
– Шоколада переела?
Я снова промолчала, но едва заметно кивнула, обрадовавшись такому простому объяснению. Да, у меня никогда не было аллергии на шоколад, но я никогда и не ела его в таких количествах. Я начала искать в интернете информацию и накопала всяких ужасов о том, что лицо может распухнуть настолько, что даже перестанешь видеть. От таких знаний зуд только усилился, и я начала проклинать свои обстриженные ногти, которые были не в состоянии оставить на моей покрасневшей коже даже лёгкие белые бороздки.
– Совсем плохо? – продолжала допытываться Аманда. – Давай проверим, есть ли у нас гидрокортизон в аптечке.
Она сошла с трассы на следующем выезде и остановила машину подле кофейни. Я не жалела крема, но облегчение хватило ровно настолько, сколько времени потребовалось Аманде, чтобы купить напиток без кофеина. Я пыталась отвлечься на взбитые сливки, но это давалось с трудом, а с папой я еле сумела поздороваться, так как пришлось бежать в туалет из-за невыносимого жжения в причинном месте. Мне было достаточно снять трусы, чтобы перестать винить во всех несчастьях шоколад. Ох уж это проклятье тихоокеанского побережья! Ох уж этот ядовитый дуб! Я стала судорожно рыться в ящике с лекарствами, но крема среди них не находила.
– Папа, где мой крем?! – закричала я через закрытую дверь, и долго не могла понять, что просит у меня отец, пока не догадалась, что я заперлась. Хорошо ещё успела сообразить, что стою со спущенными джинсами, прежде чем повернуть на двери защёлку. – Папа, где мой крем?! Где мой сильный гидрокортизон? – повторила я свой вопрос, когда поняла, что отец просто не понимает, о чем я его спрашиваю.
Я, наверное, тоже бы ничего не поняла, если бы ко мне в дом ворвалась дочь с перекошенным лицом, а потом ещё повыкидывала из ящика все лекарства. Я даже не поняла, зачем так поступила – ведь такое только в фильмах показывают. За спиной отца стояла Аманда, на лице которой читалось ещё большее недоумение.
– Ядовитый дуб! – закричала я, непроизвольно, но так демонстративно пережав ноги.
Точно так же на следующее утро я ёрзала на кресле в приёмной дерматолога, словно сидела на муравейнике, одновременно сжимая руку Аманды и желая вырвать пальцы, чтобы расчесать то, что ещё не успела разодрать по дороге к врачу. Но она держала меня крепко-крепко за обе руки, смотря с сочувствием в моё по-злому обиженное лицо.
– Ну неужели гидрокортизон совсем не помогает? – спрашивала Аманда, и на сотую долю не осознавая степени моих страданий.
– Нет, нет, нет, – чуть ли не плакала я, проклиная медсестру, которая всё не звала и не звала меня к врачу, хотя мы просидели в офисе уже лишние полчаса. – Понимаешь, этот яд не уходит из организма, и новая порция делает реакцию организма сильнее предыдущей. Ну когда же... Мне нужен антибиотик, пока я не разодрала себе всю кожу! И крем нужен намного сильнее этого однопроцентного. Ну зачем он выкинул прошлый тюбик, я специально его хранила! Надо было с собой забрать!
Я вцепилась в пальцы Аманды, словно могла передать ей хоть частичку своих страданий. Нет, я не желала, чтобы она мучилась вместе со мной, мне просто хотелось, чтобы зуд хоть немного ослаб, тогда бы я смогла дождаться своей убийственной дозы антибиотиков без перекошенного лица. Боже милостивый, я сжала ноги так же сильно, как если бы до смерти хотела в туалет, но зуд в интимном месте не проходил вообще, хотя там уж я точно не скупилась на крем.
Я чуть не преподнесла папочке отличный подарок к Рождеству в виде повышения страховки, ведь это стало бы моим вторым нарушением, и на скидку для примерного водителя рассчитывать бы не пришлось. Да и скидка для хорошего студента с моими итоговыми оценками за осенний семестр висела теперь на волоске. Надо взять себя в руки и прекратить делать глупости. Надо начинать взрослеть – полтора года до бакалавра, а я чувствую себя выпускницей школы.
Эти грустные мысли я заедала конфетами из коробки, открытой Амандой накануне, когда ей самой захотелось заглушить послевкусие китайской еды. Говорят, шоколад успокаивает нервы. Наверное, я являюсь исключением из правил, потому что зубы уже начало сводить от сладкого, а голова оставалась в тисках воспоминаний и тревог. Я поднялась с дивана и направилась на кухню выкинуть пустую коробку. На стойке лежала коробка пористого шоколада, потому что Аманда никак не могла вчера решить, какого именно шоколада ей хочется. Целлофан был уже снят, так что я спокойно сунула руку под крышку, чтобы засунуть в рот очередную порцию лекарства. Вкуса шоколада я уже не чувствовала, но жевательный и глотательный рефлексы работали отменно.
Аманда, принявшая душ первой, ушла куда-то. Она крикнула что-то, но шум льющейся воды заглушил голос. Я подняла глаза на дверь и увидела, что на крючке нет ключа от почтового ящика, и, как подтверждение моей догадки, через минуту Аманда вернулась с охапкой почты, которая успела скопиться в наше отсутствие. Я взирала на бумажную гору, выросшую на столешнице, пытаясь представить, как всё это поместилось в ящик.
– Ну что за люди! Мы же отписались от всей рекламы, – возмущалась тем временем Аманда. – Всё ведь идёт прямиком в мусор, а сколько деревьев губят! И краски, и человеческого труда!
– А ты подумай, сколько людей останутся без работы, убери рекламу, – промычала я сквозь жевание. – И мы, дизайнеры, кстати, тоже. Чего стоят только кассы самообслуживания в магазинах, это сколько кассиров остались без средств к существованию.
– Ты что, всё съела? – Аманда смотрела на пустую коробку, которую я продолжала держать в руке. – Тебе плохо не будет?
– Неа, – мотнула я головой. – У меня нет аллергии на шоколад. И вообще я тут читала в твоём журнале, – я выудила из сваленного достояния почтового ящика новый номер журнала для беременных, – что есть исследования, которые опровергают мнение, что если ешь в беременность много цитрусовых, у ребёнка обязательно будет на них аллергия. Говорят, наоборот, ребёнок привыкает к ним и потом очень даже любит их есть. Вообще пишут, что есть можно всё, только в меру.
– Вот именно, в меру, – Аманда решила забрать у меня пустую коробку и только тут заметила, что другая тоже начата. – Ты с ума сошла!
Она вырвала у меня из рук коробку, и я отчего-то была уверена, что получу ей по голове, но Аманда лишь швырнула коробку в ведро и схватила начатую с горьким шоколадом, чтобы положить наверх, на холодильник, словно мама, прячущая сладкое от маленького ребёнка.
– Я не могу успокоиться, – сказала я, обиженно шмыгнув носом. – Ты не представляешь, как я струсила в машине.
– И поэтому ты решила сожрать весь шоколад, который всучила нам мать? Иди лучше в ванне полежи!
– Не люблю в ванне лежать, – буркнула я и, скрутив трубочкой журнал, прошествовала с ним к дивану. – Да и вообще калифорнийцев с детства учат воду экономить. Слушай, я никогда не обращала внимания, а ты, когда чистишь зубы, воду в перерывах выключаешь? У вас там, в Неваде, тоже ж пустыня…
– Я – да, а ты?
– Понятное дело, что – да.
– А я тоже не замечала, странно, – сказала Аманда и принялась наливать себе в стакан воды.
– А чего странного? – отозвалась я, машинально открывая журнал. – Не замечаем, потому что делаем это одинаково. Примечаешь обычно лишь то, что отличается. Вот ты, например…
И тут я не нашлась сразу, что сказать, и замолчала.
– Я ношу стринги, а ты бикини, – тут же сказала Аманда, и я отчего-то вспыхнула, словно та сейчас стояла передо мной не в брюках, а нагая с этими чертовыми полосочками. – И ещё ты носишь бюстгальтеры на косточках. Я тебе всегда хотела сказать, но…
Тут замолчала она, и я почему-то напряглась, заметив, как её взгляд скользнул от меня в сторону.
– В общем, ты ну не обижайся, я совсем не хочу, чтобы ты подумала, что я хочу... – затараторила сбивчиво Аманда. – В общем я не ношу на косточках с тех самых пор, как подруга моей мамы... В общем, я уже не помню, как мы пришли к этому разговору, но мама стала ей говорить, что читала где-то, что косточки в бюстгальтере провоцируют опухоли в груди, и подруга тогда со смехом ответила, что она всю жизнь только такие и носит, и…
Аманда вновь замолчала, и я выжидающе уставилась на её губы, которые она нервно покусывала.
– В общем, через пару месяцев после этого разговора она умерла от рака груди. Ты не смотри так на меня. Я ж ничего не знаю об этом, может эти проволоки и ни при чём, но всё же я с тех пор не ношу ничего с поддержкой. И вот не просто же так во время беременности и кормления нельзя носить такие, значит всё же железы пережимают. Ты, конечно, лучше меня всё про рак знаешь, но всё же... Выкини все свои бюстгальтеры, ладно? И ещё, запишись к моему врачу, хорошо?
Я кивнула, но не потому, что собиралась исполнить её просьбу, а оттого, что глаза начало пощипывать от одной мысли про рак и маму. Я тут же уткнулась в журнал, словно могла прочесть хоть одну расплывшуюся строчку. Только бы не всхлипнуть, только бы не разреветься. Да что же такое, нервы обнажены, словно оголённые провода, от одного прикосновения к которым я вздрагивала каждой клеточкой тела.
– Догадайся, – вдруг сказала Аманда, – отчего пожар был? Администрация повесила объявление, что нельзя сушить на электрокаминах белье.
– У нас нет камина, – буркнула я чужим голосом, стараясь не выдать дрожь.
Не знаю, насколько хорошо это у меня вышло, но стакан звякнул о керамическую столешницу, и я поняла, что Аманда направилась к дивану. Я тут же принялась судорожно фокусировать зрение на буквах и прочла отчего-то вслух:
– Как правильно выбрать врача для ребёнка. Аманда, а ты уже выбрала?
Мой вопрос прозвучал одновременно со скрипом дивана. Я была уверена,что тот не скрипел, но что за шум египетских цимбал был тогда сейчас в моей голове? Тело сжалось и закостенело, когда я почувствовала на своей голой шее руки Аманды.
– Холодные? – спросила она, отдёрнув руки, когда я содрогнулась всем телом.
Я машинально замотала головой, не в силах разлепить губ, которые вдруг слиплись, будто их промазали горячим клеем. Я услышала, как она трёт ладони одну о другую, чтобы согреть, а потом к тому звуку добавился хлопок от выдавливаемого крема, и тут же я вновь вздрогнула от холодного освежающего прикосновения, ударившего в ноздри непонятным, но знакомым ароматом.
– Прости, это мой крем от растяжек с маслом кокоса. Он жирный, хороший, а ты расслабься.
Расслабься! Я сжалась так, что влезла бы в кофту на размер меньше нынешнего. Аманда забралась на диван с ногами. Боковым зрением я видела её коленки, словно она могла сейчас сесть в позу лотоса. Я непроизвольно застонала, и движения пальцев Аманды стали мягче.
– Ты – комок нервов! У тебя не шея, а железный ошейник! Тебе тут целая шоколадная фабрика не поможет!
Подушечки её пальцев врезались мне в кожу, и я судорожно держала на груди полотенце, в которое всё ещё была завёрнута, гадая, что стекает сейчас по груди – вода с волос или же капельки пота. Не только шея согрелась, но и всё тело, словно меня запихнули в сауну.
– Так что там с педиатрами? Я так и не выбрала.
Как я могла ответить на этот вопрос, если не ушла дальше названия? Я быстро перевела взгляд на яркий прямоугольник, где были напечатаны мнения читателей, и выдала:
– Важно, чтобы офис был большой, и если твой врач отсутствует, другой мог принять больного ребёнка. Должна быть круглосуточная связь с медсестрой. Должны совпадать взгляды с врачом на прививки и использование антибиотиков. Аманда, – вдруг остановилась я, – а какие у тебя взгляды на…
Я замолчала, и мы обе молчали, как мне показалось, слишком долго, а потом Аманда спросила каким-то не своим низким голосом:
– Ты о чём?
Я поняла, что пальцы её уже не двигаются, но рук с моих плеч она не убрала.
– На прививки, – сказала я тихо.
– Я о них ничего не знаю. У меня даже списка врачей нет. На следующей неделе спрошу Кена. Тебе легче?
– Да, – отозвалась я, съезжая с дивана на пол, чтобы унять бешено стучащее не только в груди, но уже и в висках сердце.
Тишина в комнате стала звенящей, словно я попала в хрустальный дворец, по которому гулял северный ветер. Шея пылала, будто её продолжали касаться руки Аманды, а мокрое полотенце сковывало льдом живот. Но сил подняться с ковра не было, как и мыслей, чтобы словами забить перезвон в ушах, поэтому я принялась нудным голосом зачитывать статью. Предложение за предложением, уверенная, что Аманда меня не слушает. Она действительно молчала, а я боялась прервать чтение и повернуть в её сторону голову, а когда сделала это, поняла, что та давно спит – в одежде, поверх скомканного покрывала.
Я обрадовалась, что утром в спешке мы не успели убрать диван – иначе мне пришлось бы спать на полу. Я заставила себя разогнуться. Во рту было до жути противно от шоколада. Горло саднило от чтения. Я скинула полотенце, повесила его на спинку кресла и принялась рыться в шкафу в поисках пижамы, но в итоге только уронила на пол целую стопку футболок и натянула одну из них. На кухне остался стоять недопитый стакан Аманды. Я, не раздумывая и секунды, пригубила из него холодной, словно из родника, живительной воды со странно-обалденным вкусом и запахом. Мне потребовалась чуть ли не минута, чтобы понять, что стакан пахнет кремом, которым пользуется Аманда. Ещё до поездки в Неваду она стала жаловаться, что у неё ужасно сохнет кожа на руках. Я взглянула на свои пальцы – те тоже были не в лучшем виде. Правда, я уже привыкла к лёгкому покраснению, которое преследовало меня с конца осени до весны. Идти в ванную, чтобы взять свой специальный крем для рук, не хотелось, поэтому я просто вздохнула и, обогнув барную стойку, вернулась к дивану, на котором отыскала себе место, чтобы свернуться калачиком и уснуть. Всё-таки кислородом мы сегодня явно передышали.
На следующее утро мы отправились к моему отцу, рассчитывая задержаться в Салинасе на пару дней и вернуться на Новый Год в Сан-Франциско. Поехать-то поехали, только вместо плюшек с корицей я вдыхала противный запах приёмной дерматолога, который согласился принять меня и страховку отца в предновогоднюю неделю, когда все, даже врачи, отправились путешествовать. А вот нам в этом году хороших каникул уже не светило, и всё из-за моей несусветной глупости, из-за которой теперь всё тело покраснело и чесалось так, что хотелось содрать с себя всю кожу и прополоскать её в каком-нибудь анти-чесоточном зелье.
Я заметила неладное ещё в машине. Кожа между пальцев и выше к запястью сильно покраснела, и я начала ощущать лёгкий зуд, не похожий на обычное раздражение. На всякий случай я заглянула в вырез, но кожа над груди оставалась чистой, а вот на локтевых сгибах появилось покраснение.
– Что там у тебя? – повернулась в мою сторону Аманда.
Я промолчала, продолжая сцепленными руками тереть перепонки между пальцами.
– Шоколада переела?
Я снова промолчала, но едва заметно кивнула, обрадовавшись такому простому объяснению. Да, у меня никогда не было аллергии на шоколад, но я никогда и не ела его в таких количествах. Я начала искать в интернете информацию и накопала всяких ужасов о том, что лицо может распухнуть настолько, что даже перестанешь видеть. От таких знаний зуд только усилился, и я начала проклинать свои обстриженные ногти, которые были не в состоянии оставить на моей покрасневшей коже даже лёгкие белые бороздки.
– Совсем плохо? – продолжала допытываться Аманда. – Давай проверим, есть ли у нас гидрокортизон в аптечке.
Она сошла с трассы на следующем выезде и остановила машину подле кофейни. Я не жалела крема, но облегчение хватило ровно настолько, сколько времени потребовалось Аманде, чтобы купить напиток без кофеина. Я пыталась отвлечься на взбитые сливки, но это давалось с трудом, а с папой я еле сумела поздороваться, так как пришлось бежать в туалет из-за невыносимого жжения в причинном месте. Мне было достаточно снять трусы, чтобы перестать винить во всех несчастьях шоколад. Ох уж это проклятье тихоокеанского побережья! Ох уж этот ядовитый дуб! Я стала судорожно рыться в ящике с лекарствами, но крема среди них не находила.
– Папа, где мой крем?! – закричала я через закрытую дверь, и долго не могла понять, что просит у меня отец, пока не догадалась, что я заперлась. Хорошо ещё успела сообразить, что стою со спущенными джинсами, прежде чем повернуть на двери защёлку. – Папа, где мой крем?! Где мой сильный гидрокортизон? – повторила я свой вопрос, когда поняла, что отец просто не понимает, о чем я его спрашиваю.
Я, наверное, тоже бы ничего не поняла, если бы ко мне в дом ворвалась дочь с перекошенным лицом, а потом ещё повыкидывала из ящика все лекарства. Я даже не поняла, зачем так поступила – ведь такое только в фильмах показывают. За спиной отца стояла Аманда, на лице которой читалось ещё большее недоумение.
– Ядовитый дуб! – закричала я, непроизвольно, но так демонстративно пережав ноги.
Точно так же на следующее утро я ёрзала на кресле в приёмной дерматолога, словно сидела на муравейнике, одновременно сжимая руку Аманды и желая вырвать пальцы, чтобы расчесать то, что ещё не успела разодрать по дороге к врачу. Но она держала меня крепко-крепко за обе руки, смотря с сочувствием в моё по-злому обиженное лицо.
– Ну неужели гидрокортизон совсем не помогает? – спрашивала Аманда, и на сотую долю не осознавая степени моих страданий.
– Нет, нет, нет, – чуть ли не плакала я, проклиная медсестру, которая всё не звала и не звала меня к врачу, хотя мы просидели в офисе уже лишние полчаса. – Понимаешь, этот яд не уходит из организма, и новая порция делает реакцию организма сильнее предыдущей. Ну когда же... Мне нужен антибиотик, пока я не разодрала себе всю кожу! И крем нужен намного сильнее этого однопроцентного. Ну зачем он выкинул прошлый тюбик, я специально его хранила! Надо было с собой забрать!
Я вцепилась в пальцы Аманды, словно могла передать ей хоть частичку своих страданий. Нет, я не желала, чтобы она мучилась вместе со мной, мне просто хотелось, чтобы зуд хоть немного ослаб, тогда бы я смогла дождаться своей убийственной дозы антибиотиков без перекошенного лица. Боже милостивый, я сжала ноги так же сильно, как если бы до смерти хотела в туалет, но зуд в интимном месте не проходил вообще, хотя там уж я точно не скупилась на крем.
