- От меня ласкового слова, донна, не дождалась ни одна женщина, неужели я стану расточать комплименты корове? – простоватый Жослен чувствовал себя свободно, общаясь с донной Анной, та удивительно легко и кротко говорила со всеми, словно не была избалована светскими беседами.
- Подумайте, мэтр, - говорила Анна, подходя к нему, - у меня практика общения с коровами отсутствует, я их даже боюсь – такие большие, красивые и опасные животные, с такими печальными, добрыми глазами…
Она погладила корову, согнав с ее спины слепней, уперлась ладонями в морду животного, но не с силой, а так, словно хотела погреть руки в ее дыхании.
- Маленькая, славная… - шептала она, чуть отталкивая корову от себя, и наконец корова послушно повернула в сторону входа и спокойно прошла внутрь.
- Вы просто волшебница! – восхищенно сказал один из раненых, наблюдавший за сценой. - Удивительно, чего может добиться лаской женщина!
- Лаской ли? – пробормотал сквозь зубы капеллан, стоя неподалеку.
Послышались крики дозорных, гневные, предупреждающие об опасности, и, чуть позже, крики боли. Пока основная масса крестоносцев сражалась с конницей, отряд мамлюков подошел со стороны реки и напал непосредственно на дозорных. Арбалетчики падали замертво с насыпи, пронзенные стрелами, все остальные воины, раненые и здоровые, что были в лагере, бросились туда на помощь. В один миг донна Анна осталась в одиночестве возле загона, окаменев от внезапности атаки, даже не успев испугаться. В следующий миг она, заперев на задвижку загон, сорвалась с места, крича:
- Катрин! Вильям! Марго! – она набегу столкнулась с бегущим Уилфридом, который затягивал ремень на поясе.
- Куда ты? – схватив его за плечи, спросила она.
- Туда! К остальным! – слегка отталкивая ее, ответил он, доставая меч из сваленной возле палатки кучи оружия и вынув его из ножен, отбросил их в сторону.
- Остановись! Тебе нельзя! – донна не успела договорить, как Вильям уже карабкался на ров, туда, где нападали на рыцарей сарацины.
- Боже мой! – Анна схватилась за голову. - Что же с нами случилось?
- Донна! – Винченцо Доре, оруженосец, друживший с Николеттой, схватил ее и оттащил в сторону.
- Винченцо! Ради Бога, вы должны его остановить! – донна растерянно следовала за ним, упираясь и пытаясь отвести его туда, где исчез в общей массе воинов Вильям.
- Приношу извинения, донна, но это ради вашего же спасения, - Винченцо слегка поклонился и вместо того, чтобы, как хотела донна, пойти вслед за ней ко рву, подхватил ее и потащил вглубь лагеря. Она сначала пыталась остановить его, но потом поняла, что с ее стороны было глупостью вмешиваться в войну мужчин. Это мужчины придумывают войны, мужчины играют в опасные игры, им нравится щекотать друг другу нервы холодной сталью, а идеалы для них – лишь повод для борьбы. Она покорно села в шатре, где уже сидели Марго и Катрин, и покорно сложила ладони в молитве, которую читал, запинаясь, капеллан. Но молитва не шла ей на ум, ее мысли были далеко от Бога, к которому всего полчаса назад она была так близка. Донна Анна думала о тех, кого знала, и представляла их на поле битвы: Вильям – неловкий и азартный, Роберт – тщеславный и увлекающийся, герцог – благородный и хладнокровный, король – величественный и смелый… Сколько лиц пронеслось перед ее глазами за несколько секунд, столько раз она мысленно просила их вернуться невредимыми и, оглядываясь на Маргариту и Катрин с Николеттой, она знала: они думают о том же.
В тот день с поля боя многие вернулись ранеными. Оруженосцы пытались помочь своим рыцарям перевязать раны, уцелевшие рыцари тоже помогали товарищам, но пострадавших было слишком много. Мэтр Жербер Конш, тот самый человек с жиденькой бородкой, что пытался оказать помощь раненому безумцу из дома Шатийон, помогал по мере своих сил. Он был врачом, одним из немногих, что поехали в поход. Донна Анна, понаблюдав некоторое время, как входят в лагерь на плечах товарищей или въезжают, согнувшись на лошадях, истекающие кровью раненые, крикнула Николетту и Катрин и нырнула в свою палатку за саквояжем. Это был первый раз, когда она открыла второе дно саквояжа, чтобы достать оттуда лекарственные травы, до этого она лишь читала надписи на горшочках и мешочках и сравнивала их с инструкцией, написанной рукой Августа.
- Сходи к королевской палатке, - бросила она Катрин, - король говорил, что у него есть льняные простыни, когда я разговаривала с ним об этих ужасных тряпках, которыми заматывают раны его рыцари. Их надо будет разрезать на бинты. Николетта, ставь котелок, да побольше, вода должна закипеть. Здесь даже есть инструменты! – она, не веря своим глазам, уставилась на маленькое углубление, которое не замечала раньше. Поблескивая холодным светом, там лежали маленькие хирургические инструменты. – Но я не знаю, что с ними делать. Господи, помоги нам, ну же, за дело!
Мэтр Жербер Конш, увидев полную решимости донну Анну с ее свитой, только коротко кивнул в спешке.
- Умеете бинтовать?
- Да.
- Хорошо, я закончил штопать, дело за вами.
И он перешел к следующему раненому.
Сначала крестоносцы не воспринимали ее всерьез, пытались отстранить и не доверяли ей своих ран, но она была еще упрямее их. Она понимала, что смущает их, прикасаясь к их обнаженным, уязвимым телам, и внушала, протирая кровь:
- Воспринимайте меня как сестру. Я лишь хочу помочь, поверьте.
Она обошла за вечер пятьдесят четыре человека, а их были сотни, тысячи… Донна Анна с ног валилась от усталости – совсем не таким представлялся ей этот праздничный вечер. Катрин разделила с ней участь медсестры: помогала перевязывать и точно так же преуспела немного. Вильям Уилфрид вернулся здоровым, таскал за ними тазы и ведра с теплой водой, выносил грязную. Его присутствие влияло благотворно на гордость рыцарей, и они смирялись под руками женщин. Все раны носили примерно одинаковый характер – порезы, уколы, ссадины, огромные рассеченные раны и застрявшие наконечники копий и стрел. Постепенно процесс перевязки наладился, женщины набили руку, дело пошло быстрее. Мэтр Конш звал Анну к себе, не прерывая оказание помощи рыцарю, он объяснял ей, что делает и почему.
- А мне вы поможете, донна? – Анна узнала голос мужа – насмешливый и хриплый. Ничего не отвечая, она помогла ему снять кожаный жакет, обнажила кровоточащее плечо. Промывая и перевязывая рану, она старалась не смотреть на него, словно была слишком занята. Николо смотрел на нее долгое время молча, потом спросил:
- Вы подумали над моим предложением? Как насчет того, чтобы заключить перемирие? – не получив ответа, он схватил ее за руку и остановил.
- Дон Висконти, у меня много дел, отпустите, я должна помочь другим, - все так же избегая контакта с его глазами, изучающими ее лицо, ответила донна.
- Другим? – он сжал ее руку так, что она поморщилась от боли, он нажал сильнее, она согнулась, чтобы не закричать. – Вы моя жена, Анна, - прошептал он ей на ухо, - не забывайте. У меня на вас все права!
«Ненадолго», - мелькнуло у нее в голове. Вчера, накануне вечерней молитвы, архиепископ сказал ей, что бумаги о разводе уже готовы и прибудут в лагерь со следующим караваном. Она будет свободна и сможет вернуться в Дамьетту, а оттуда – в Италию и там узнать, куда делся проклятый Герцог.
В очередной потасовке, спустя несколько дней, умер епископ де ла Тур. Я его совсем не знала, но многие скорбели о нем. Архиепископ устроил грандиозные проводы, де ла Тура похоронили на высоком берегу недалеко от лагеря. Смущало то, что количество крестов над могилами увеличивалось с каждым днем. Новый, 1250-й год встретили сидя в моем шатре втроем, пока Николетта гуляла по лагерю с Винченцо. Держа в руках кубки с вином, мы невесело смотрели друг на друга, пристально, в глаза, словно спрашивая: «Сколько еще ты выдержишь, друг? Скажи, мы вернемся домой? Скажи, что ты боишься того же, что и я…» Но мы молчали. Все и так было ясно.
Мы не знали, когда пробило двенадцать, Вадик просто пробурчал: «Бум-бум-бум…», и мы поздравили друг друга с наступившим новым годом.
Ночи были прохладными, поэтому Николетта вернулась довольно быстро, и Катя с Вадиком удалились в свой шатер. Теперь у них не было возможности спать отдельно, поэтому они смирились с соседством друг друга, как смирились уже со многим. Было забавно наблюдать за процессом их притирания из-за вынужденного сожительства. Вадик для Кати был слишком темпераментным и подвижным, Катя все же была более флегматична, ее редко удавалось вывести из себя, она старалась взвешивать все то, что говорила. Но недостаток ее состоял в том, что она требовала того же от остальных, не понимая, что все кругом разные. Вадик взрывался из-за мелочи, бросал замечания, не думая, был слишком активен. Катя молчаливо терпела его выходки, изредка позволяя себе минуты открытого сопротивления. В эти моменты за ними было крайне интересно наблюдать, я, наверное, умерла бы от скуки, если б они вдруг сошлись характерами.
Не проходило дня, чтобы конница неприятеля не нападала на лагерь, но инженеры достаточно укрепили его, и теперь он напоминал огромный форт или маленькую деревню, обнесенную рвом и деревянными сооружениями. Но настоящий кошмар начался, когда французы, закончив подготовку укреплений на берегу, начали строительство плотины.
Это был первый раз, когда я увидела вблизи, что такое греческий огонь. До этого мы видели его издалека, когда сарацинские галеры пытались поджечь наши корабли, едва только мы причалили к берегам Африки. Вадик, после того как увидел греческий огонь и особенно эффект, который он производил, был так поражен, что теперь мечтал лишь о том, чтобы раздобыть хоть один такой снаряд и посмотреть, из чего он состоит. Он рассказал нам, что состав греческого огня - это одна из исторических загадок, которые так и не были разгаданы.
Греческий огонь вначале применялся в Европе – в Греции и Византии, где его использовали, главным образом на флоте. В истории Византии были моменты, когда, используя этот огонь, византийцы даже отбили нападения арабов. После именно арабы нашли формулу греческого огня и начали использовать его в свою защиту. Со временем, когда в употребление вошел порох, о греческом огне позабыли, а его формула так и не была записана. Впрочем, в 1758 году Европа была близка к тому, чтобы греческий огонь вновь напомнил о себе. Химик француз Дюпре объявил, что открыл секретный компонент и восстановил формулу греческого огня. Король Людовик ?V провел испытания снаряда, в результате которых был сожжен деревянный шлюп, находившийся на дальнем расстоянии в открытом море. Король был так впечатлен и испуган произведенным действием, что выкупил у Дюпре все его бумаги и уничтожил.
Снаряды с греческим огнем, которые метали в нас арабы, были похожи на маленькие бочонки с огненными хвостами длиной в полтора-два метра. Такой бочонок жужжал в воздухе, как запускаемый фейерверк, пугая крестоносцев, которые уверяли, что это огненный дракон. Если снаряды запускались ночью (а это происходило чаще всего ночью – так сарацины развлекались, бездельничая на том берегу), то весь лагерь озарялся вспышками то тут, то там, ночью грохот слышался сильнее и внушал больше паники.
Именно противостояние греческому огню мешало развитию строительных работ – сарацины то и дело поджигали деревянную конструкцию, помимо этого на рабочих постоянно сыпался град стрел, и немногие отваживались работать при такой опасности. К тому же на реке было слишком сильное течение, которое сносило мол. Прошло две недели, а христиане так и не продвинулись в постройке плотины. Ожидание выводило из себя. Особенно тот факт, что обоз с бумагой о моем разводе с Висконти пока не мог до нас добраться. Мы плохо питались, раненые страдали от недостатка в пище больше всего, приходилось некоторых подкармливать печенью, чтобы хоть как-то восполнить потерю крови. Многие умирали не от тяжелых ран, а от слабости.
Мэтр Конш учил меня средневековому искусству врачевания. Он был еврейского происхождения, возможно, поэтому обладал большими знаниями, чем его собратья-монахи из рыцарских орденов. Может, мне казалось так, но наши раненые поправлялись лучше, чем те, что получали помощь от монахов.
- Молитвы недостаточно для выздоровления, нужны знания, - тихо объяснял мэтр Конш. – Греки, римляне, арабы и евреи достигли в медицине больших достижений, необходимо учитывать этот опыт.
Я со своей стороны втихую обрабатывала в кипятке и огне инструменты, часто мыла руки, использовала травы из саквояжа для помощи раненым. Благодаря мэтру Коншу я научилась зашивать раны, фиксировать переломы, вправлять суставы, а еще освоила очень важное мастерство: отвлекать пациента вопросами, не имеющими отношения к его ране. Мэтр Конш поначалу меня щадил и давал работу с легкими ранами, не подпуская к умирающим.
- Анна, дочка, лучше не подходите, - останавливал он меня. – Вы нужны там.
И он показывал в сторону другого больного. Я слушалась. Я была не готова сразиться со смертью и проиграть. Но и мэтр, и я понимали, что это было неизбежно: размах работ рос. Перевязки, обход раненых, жидкая бородка мэтра Конша, кровь, гной, стоны... Но его спокойный голос, который пояснял и учил, был для меня путеводной нитью в эти мрачные дни.
Вадик постоянно присутствовал при обсуждениях проблемы постройки плотины. Эти споры собирали лучших из лучших, но даже мэтр де Курно был в растерянности – постоянный натиск мусульман мешал строительству. Было решено, что сначала следует подумать не о плотине, а о защите рабочих.
Де Курно предложил сделать передвижные башни, которые назывались «кошачьими замками». Это были небольшие башни, перекатывающиеся по бревнам, в которых помещались арбалетчики, прикрывавшие рабочих. Башни можно было передвигать, как было удобно рабочим, а позади них располагалась батарея из восемнадцати катапульт, из которых рыцари и инженеры метали камни на тот берег, разрушая установки с огнем и метательные машины неприятеля. Таких башен было сделано три, и первое время все радовались, увидев, как закипела работа по строительству плотины, и злорадствовали над сарацинами, которые, должно быть, зеленели от ярости на другом берегу.
Утром 17 января донна Анна, в компании с королем и баронами, отправилась осматривать строительство плотины. Плотина выросла до середины реки и была похожа на галерею, потому что рабочим пришлось сделать некое подобие крыши, чтобы укрыться от стрел сарацин. На другом берегу движения наблюдалось мало; судя по завываниям, приносимым ветром из мечети, мусульмане молились. Флаги на кошачьих замках слегка шевелились от утреннего ветерка, арбалетчики стояли на башнях, держа оружие наготове. Жослен де Курно орал на рабочих, давая последние распоряжения и удаляясь с плотины на берег, где его уже ждал король. Де Курно раскланялся с дамами и положил перед королем схему плотины, продолжая орать, словно кругом стоял невообразимый шум. Король незаметно чуть отодвинулся от него и смотрел на рисунок издалека, потому что громкость де Курно зашкаливала. Донна Анна и Маргарита, в сопровождении Вильяма и Жоффруа де Сержина, отправились смотреть плотину, и донна Анна не без страха вступила на поскрипывающий деревянный настил.
- Подумайте, мэтр, - говорила Анна, подходя к нему, - у меня практика общения с коровами отсутствует, я их даже боюсь – такие большие, красивые и опасные животные, с такими печальными, добрыми глазами…
Она погладила корову, согнав с ее спины слепней, уперлась ладонями в морду животного, но не с силой, а так, словно хотела погреть руки в ее дыхании.
- Маленькая, славная… - шептала она, чуть отталкивая корову от себя, и наконец корова послушно повернула в сторону входа и спокойно прошла внутрь.
- Вы просто волшебница! – восхищенно сказал один из раненых, наблюдавший за сценой. - Удивительно, чего может добиться лаской женщина!
- Лаской ли? – пробормотал сквозь зубы капеллан, стоя неподалеку.
Послышались крики дозорных, гневные, предупреждающие об опасности, и, чуть позже, крики боли. Пока основная масса крестоносцев сражалась с конницей, отряд мамлюков подошел со стороны реки и напал непосредственно на дозорных. Арбалетчики падали замертво с насыпи, пронзенные стрелами, все остальные воины, раненые и здоровые, что были в лагере, бросились туда на помощь. В один миг донна Анна осталась в одиночестве возле загона, окаменев от внезапности атаки, даже не успев испугаться. В следующий миг она, заперев на задвижку загон, сорвалась с места, крича:
- Катрин! Вильям! Марго! – она набегу столкнулась с бегущим Уилфридом, который затягивал ремень на поясе.
- Куда ты? – схватив его за плечи, спросила она.
- Туда! К остальным! – слегка отталкивая ее, ответил он, доставая меч из сваленной возле палатки кучи оружия и вынув его из ножен, отбросил их в сторону.
- Остановись! Тебе нельзя! – донна не успела договорить, как Вильям уже карабкался на ров, туда, где нападали на рыцарей сарацины.
- Боже мой! – Анна схватилась за голову. - Что же с нами случилось?
- Донна! – Винченцо Доре, оруженосец, друживший с Николеттой, схватил ее и оттащил в сторону.
- Винченцо! Ради Бога, вы должны его остановить! – донна растерянно следовала за ним, упираясь и пытаясь отвести его туда, где исчез в общей массе воинов Вильям.
- Приношу извинения, донна, но это ради вашего же спасения, - Винченцо слегка поклонился и вместо того, чтобы, как хотела донна, пойти вслед за ней ко рву, подхватил ее и потащил вглубь лагеря. Она сначала пыталась остановить его, но потом поняла, что с ее стороны было глупостью вмешиваться в войну мужчин. Это мужчины придумывают войны, мужчины играют в опасные игры, им нравится щекотать друг другу нервы холодной сталью, а идеалы для них – лишь повод для борьбы. Она покорно села в шатре, где уже сидели Марго и Катрин, и покорно сложила ладони в молитве, которую читал, запинаясь, капеллан. Но молитва не шла ей на ум, ее мысли были далеко от Бога, к которому всего полчаса назад она была так близка. Донна Анна думала о тех, кого знала, и представляла их на поле битвы: Вильям – неловкий и азартный, Роберт – тщеславный и увлекающийся, герцог – благородный и хладнокровный, король – величественный и смелый… Сколько лиц пронеслось перед ее глазами за несколько секунд, столько раз она мысленно просила их вернуться невредимыми и, оглядываясь на Маргариту и Катрин с Николеттой, она знала: они думают о том же.
В тот день с поля боя многие вернулись ранеными. Оруженосцы пытались помочь своим рыцарям перевязать раны, уцелевшие рыцари тоже помогали товарищам, но пострадавших было слишком много. Мэтр Жербер Конш, тот самый человек с жиденькой бородкой, что пытался оказать помощь раненому безумцу из дома Шатийон, помогал по мере своих сил. Он был врачом, одним из немногих, что поехали в поход. Донна Анна, понаблюдав некоторое время, как входят в лагерь на плечах товарищей или въезжают, согнувшись на лошадях, истекающие кровью раненые, крикнула Николетту и Катрин и нырнула в свою палатку за саквояжем. Это был первый раз, когда она открыла второе дно саквояжа, чтобы достать оттуда лекарственные травы, до этого она лишь читала надписи на горшочках и мешочках и сравнивала их с инструкцией, написанной рукой Августа.
- Сходи к королевской палатке, - бросила она Катрин, - король говорил, что у него есть льняные простыни, когда я разговаривала с ним об этих ужасных тряпках, которыми заматывают раны его рыцари. Их надо будет разрезать на бинты. Николетта, ставь котелок, да побольше, вода должна закипеть. Здесь даже есть инструменты! – она, не веря своим глазам, уставилась на маленькое углубление, которое не замечала раньше. Поблескивая холодным светом, там лежали маленькие хирургические инструменты. – Но я не знаю, что с ними делать. Господи, помоги нам, ну же, за дело!
Мэтр Жербер Конш, увидев полную решимости донну Анну с ее свитой, только коротко кивнул в спешке.
- Умеете бинтовать?
- Да.
- Хорошо, я закончил штопать, дело за вами.
И он перешел к следующему раненому.
Сначала крестоносцы не воспринимали ее всерьез, пытались отстранить и не доверяли ей своих ран, но она была еще упрямее их. Она понимала, что смущает их, прикасаясь к их обнаженным, уязвимым телам, и внушала, протирая кровь:
- Воспринимайте меня как сестру. Я лишь хочу помочь, поверьте.
Она обошла за вечер пятьдесят четыре человека, а их были сотни, тысячи… Донна Анна с ног валилась от усталости – совсем не таким представлялся ей этот праздничный вечер. Катрин разделила с ней участь медсестры: помогала перевязывать и точно так же преуспела немного. Вильям Уилфрид вернулся здоровым, таскал за ними тазы и ведра с теплой водой, выносил грязную. Его присутствие влияло благотворно на гордость рыцарей, и они смирялись под руками женщин. Все раны носили примерно одинаковый характер – порезы, уколы, ссадины, огромные рассеченные раны и застрявшие наконечники копий и стрел. Постепенно процесс перевязки наладился, женщины набили руку, дело пошло быстрее. Мэтр Конш звал Анну к себе, не прерывая оказание помощи рыцарю, он объяснял ей, что делает и почему.
- А мне вы поможете, донна? – Анна узнала голос мужа – насмешливый и хриплый. Ничего не отвечая, она помогла ему снять кожаный жакет, обнажила кровоточащее плечо. Промывая и перевязывая рану, она старалась не смотреть на него, словно была слишком занята. Николо смотрел на нее долгое время молча, потом спросил:
- Вы подумали над моим предложением? Как насчет того, чтобы заключить перемирие? – не получив ответа, он схватил ее за руку и остановил.
- Дон Висконти, у меня много дел, отпустите, я должна помочь другим, - все так же избегая контакта с его глазами, изучающими ее лицо, ответила донна.
- Другим? – он сжал ее руку так, что она поморщилась от боли, он нажал сильнее, она согнулась, чтобы не закричать. – Вы моя жена, Анна, - прошептал он ей на ухо, - не забывайте. У меня на вас все права!
«Ненадолго», - мелькнуло у нее в голове. Вчера, накануне вечерней молитвы, архиепископ сказал ей, что бумаги о разводе уже готовы и прибудут в лагерь со следующим караваном. Она будет свободна и сможет вернуться в Дамьетту, а оттуда – в Италию и там узнать, куда делся проклятый Герцог.
ГЛАВА 9.
В очередной потасовке, спустя несколько дней, умер епископ де ла Тур. Я его совсем не знала, но многие скорбели о нем. Архиепископ устроил грандиозные проводы, де ла Тура похоронили на высоком берегу недалеко от лагеря. Смущало то, что количество крестов над могилами увеличивалось с каждым днем. Новый, 1250-й год встретили сидя в моем шатре втроем, пока Николетта гуляла по лагерю с Винченцо. Держа в руках кубки с вином, мы невесело смотрели друг на друга, пристально, в глаза, словно спрашивая: «Сколько еще ты выдержишь, друг? Скажи, мы вернемся домой? Скажи, что ты боишься того же, что и я…» Но мы молчали. Все и так было ясно.
Мы не знали, когда пробило двенадцать, Вадик просто пробурчал: «Бум-бум-бум…», и мы поздравили друг друга с наступившим новым годом.
Ночи были прохладными, поэтому Николетта вернулась довольно быстро, и Катя с Вадиком удалились в свой шатер. Теперь у них не было возможности спать отдельно, поэтому они смирились с соседством друг друга, как смирились уже со многим. Было забавно наблюдать за процессом их притирания из-за вынужденного сожительства. Вадик для Кати был слишком темпераментным и подвижным, Катя все же была более флегматична, ее редко удавалось вывести из себя, она старалась взвешивать все то, что говорила. Но недостаток ее состоял в том, что она требовала того же от остальных, не понимая, что все кругом разные. Вадик взрывался из-за мелочи, бросал замечания, не думая, был слишком активен. Катя молчаливо терпела его выходки, изредка позволяя себе минуты открытого сопротивления. В эти моменты за ними было крайне интересно наблюдать, я, наверное, умерла бы от скуки, если б они вдруг сошлись характерами.
Не проходило дня, чтобы конница неприятеля не нападала на лагерь, но инженеры достаточно укрепили его, и теперь он напоминал огромный форт или маленькую деревню, обнесенную рвом и деревянными сооружениями. Но настоящий кошмар начался, когда французы, закончив подготовку укреплений на берегу, начали строительство плотины.
Это был первый раз, когда я увидела вблизи, что такое греческий огонь. До этого мы видели его издалека, когда сарацинские галеры пытались поджечь наши корабли, едва только мы причалили к берегам Африки. Вадик, после того как увидел греческий огонь и особенно эффект, который он производил, был так поражен, что теперь мечтал лишь о том, чтобы раздобыть хоть один такой снаряд и посмотреть, из чего он состоит. Он рассказал нам, что состав греческого огня - это одна из исторических загадок, которые так и не были разгаданы.
Греческий огонь вначале применялся в Европе – в Греции и Византии, где его использовали, главным образом на флоте. В истории Византии были моменты, когда, используя этот огонь, византийцы даже отбили нападения арабов. После именно арабы нашли формулу греческого огня и начали использовать его в свою защиту. Со временем, когда в употребление вошел порох, о греческом огне позабыли, а его формула так и не была записана. Впрочем, в 1758 году Европа была близка к тому, чтобы греческий огонь вновь напомнил о себе. Химик француз Дюпре объявил, что открыл секретный компонент и восстановил формулу греческого огня. Король Людовик ?V провел испытания снаряда, в результате которых был сожжен деревянный шлюп, находившийся на дальнем расстоянии в открытом море. Король был так впечатлен и испуган произведенным действием, что выкупил у Дюпре все его бумаги и уничтожил.
Снаряды с греческим огнем, которые метали в нас арабы, были похожи на маленькие бочонки с огненными хвостами длиной в полтора-два метра. Такой бочонок жужжал в воздухе, как запускаемый фейерверк, пугая крестоносцев, которые уверяли, что это огненный дракон. Если снаряды запускались ночью (а это происходило чаще всего ночью – так сарацины развлекались, бездельничая на том берегу), то весь лагерь озарялся вспышками то тут, то там, ночью грохот слышался сильнее и внушал больше паники.
Именно противостояние греческому огню мешало развитию строительных работ – сарацины то и дело поджигали деревянную конструкцию, помимо этого на рабочих постоянно сыпался град стрел, и немногие отваживались работать при такой опасности. К тому же на реке было слишком сильное течение, которое сносило мол. Прошло две недели, а христиане так и не продвинулись в постройке плотины. Ожидание выводило из себя. Особенно тот факт, что обоз с бумагой о моем разводе с Висконти пока не мог до нас добраться. Мы плохо питались, раненые страдали от недостатка в пище больше всего, приходилось некоторых подкармливать печенью, чтобы хоть как-то восполнить потерю крови. Многие умирали не от тяжелых ран, а от слабости.
Мэтр Конш учил меня средневековому искусству врачевания. Он был еврейского происхождения, возможно, поэтому обладал большими знаниями, чем его собратья-монахи из рыцарских орденов. Может, мне казалось так, но наши раненые поправлялись лучше, чем те, что получали помощь от монахов.
- Молитвы недостаточно для выздоровления, нужны знания, - тихо объяснял мэтр Конш. – Греки, римляне, арабы и евреи достигли в медицине больших достижений, необходимо учитывать этот опыт.
Я со своей стороны втихую обрабатывала в кипятке и огне инструменты, часто мыла руки, использовала травы из саквояжа для помощи раненым. Благодаря мэтру Коншу я научилась зашивать раны, фиксировать переломы, вправлять суставы, а еще освоила очень важное мастерство: отвлекать пациента вопросами, не имеющими отношения к его ране. Мэтр Конш поначалу меня щадил и давал работу с легкими ранами, не подпуская к умирающим.
- Анна, дочка, лучше не подходите, - останавливал он меня. – Вы нужны там.
И он показывал в сторону другого больного. Я слушалась. Я была не готова сразиться со смертью и проиграть. Но и мэтр, и я понимали, что это было неизбежно: размах работ рос. Перевязки, обход раненых, жидкая бородка мэтра Конша, кровь, гной, стоны... Но его спокойный голос, который пояснял и учил, был для меня путеводной нитью в эти мрачные дни.
Вадик постоянно присутствовал при обсуждениях проблемы постройки плотины. Эти споры собирали лучших из лучших, но даже мэтр де Курно был в растерянности – постоянный натиск мусульман мешал строительству. Было решено, что сначала следует подумать не о плотине, а о защите рабочих.
Де Курно предложил сделать передвижные башни, которые назывались «кошачьими замками». Это были небольшие башни, перекатывающиеся по бревнам, в которых помещались арбалетчики, прикрывавшие рабочих. Башни можно было передвигать, как было удобно рабочим, а позади них располагалась батарея из восемнадцати катапульт, из которых рыцари и инженеры метали камни на тот берег, разрушая установки с огнем и метательные машины неприятеля. Таких башен было сделано три, и первое время все радовались, увидев, как закипела работа по строительству плотины, и злорадствовали над сарацинами, которые, должно быть, зеленели от ярости на другом берегу.
Утром 17 января донна Анна, в компании с королем и баронами, отправилась осматривать строительство плотины. Плотина выросла до середины реки и была похожа на галерею, потому что рабочим пришлось сделать некое подобие крыши, чтобы укрыться от стрел сарацин. На другом берегу движения наблюдалось мало; судя по завываниям, приносимым ветром из мечети, мусульмане молились. Флаги на кошачьих замках слегка шевелились от утреннего ветерка, арбалетчики стояли на башнях, держа оружие наготове. Жослен де Курно орал на рабочих, давая последние распоряжения и удаляясь с плотины на берег, где его уже ждал король. Де Курно раскланялся с дамами и положил перед королем схему плотины, продолжая орать, словно кругом стоял невообразимый шум. Король незаметно чуть отодвинулся от него и смотрел на рисунок издалека, потому что громкость де Курно зашкаливала. Донна Анна и Маргарита, в сопровождении Вильяма и Жоффруа де Сержина, отправились смотреть плотину, и донна Анна не без страха вступила на поскрипывающий деревянный настил.
