Она расцветала, когда ее муж был рядом, и если бы не резкие, грубоватые движения, ее можно было назвать женственной. Но увы, она во всем была прямолинейна и правдива – в каждом движении, лишенном грации, и в каждом слове, лишенном лести и стремления понравиться. Во Франции она оставила двух маленьких сыновей на попечение своей матери и сестры, последовав за мужем в поход. Маргарита говорила, оправдывая свой поступок, что не собирается отдавать мужа в руки восточных женщин, поэтому последует за ним, даже если он того не захочет.
Для донны Анны Маргарита стала настоящим испытанием: донна терялась перед ее прямыми вопросами, проникновенным взглядом, выворачивающим наружу все потаенные мысли и тайны. Первое время, пока они плыли на галере, следя за передвижением войска по правому бегу Нила, донна и вовсе старалась молчать, чтобы не навлечь на себя допросы Маргариты. Николетта отправилась в поездку вслед за донной, не пожелав оставить свою хозяйку, и теперь помогала с прическами и платьем всем трем, поскольку больше женщин на галере не было.
Передвижение войск шло крайне медленно, ибо галеры двигались против течения и ветра, экипажу приходилось работать веслами, гребцы быстро выбивались из сил, за день корабли преодолевали расстояние, примерно равное лишь одному лье. Рыцарям приходилось двигаться наравне с кораблями, и это выводило воинов из себя. Умиравшие от бездействия и нетерпения тамплиеры шли в авангарде и, стиснув зубы, наблюдали за гарцующими на горизонте отрядами мамлюков.
Вскоре турки предприняли попытку атаковать тамплиеров. Они нахлынули на отряд, но были отогнаны прочь, однако же маршал Рено де Вишье был выбит из седла.
Король передал приказ не трогать врага, но де Вишье уже горел от ярости и жажды мести. Пришпорив коня, он крикнул «Я не потерплю такого, на них, во имя Бога!», и вслед за ним помчались все тамплиеры. Лошади рыцарей, шедшие не спеша вдоль реки вот уже который день, были полны сил, в то время как лошади мамлюков порядком устали от маневров, поэтому тамплиеры без труда нагнали их.
С галеры можно было видеть, как несущийся тяжелый отряд тамплиеров, поднимая облако пыли, словно лавиной накрыл отряд мусульман, и в пыли засверкали вперемежку белые плащи с красными крестами тамплиеров и серые одежды турок. Лязг оружия доносился даже до реки, более того, тамплиеры, зажав турок в тиски, не оставляли им иного пути для отступления, чем реку. Оттеснив их к воде, рыцари методично начали уничтожать всех, а сарацин было много, около пяти сотен, и все они погибли. Те, кто не хотел умирать, падали на колени, моля о пощаде, тамплиеры хватали их за волосы и топили в реке, как котят.
- Мочат в сортире, - пробормотала Катя, - не оставляют никого в живых.
Я отвернулась – наблюдать за этой схваткой больше не было сил. Плеск воды и крики доносились до нас все явственнее, но вскоре затихли – тамплиеры перебили всех. Остаток дня, пока мы двигались медленно вперед, тамплиеры, отстав от основной армии, хоронили своих погибших.
Мы сошли на берег тем же вечером: по пути в Ферескур (небольшое поселение) дорогу рыцарям преградил ирригационный канал. Он был небольшим, но переправиться через него не представлялось возможным. Король спросил, кто из рыцарей желает участвовать в сооружении насыпи. Желающих нашлось немного. Тогда легат и архиепископ, посовещавшись, объявили, что всякому, кто возьмется за работу, они обещают отпущение грехов. Первыми, кто согласился, стали англичане и Гийом Длинный Меч. Они бросились засыпать канал землей с маниакальным стремлением, словно действительно верили, что какая-то насыпь, сооруженная на земле, может гарантировать им Рай. Для этих людей церковь и вправду была посредником между Богом и людьми, посредником, способным диктовать свою волю Высшей Силе. Король, к моему удивлению, тоже принялся носить землю, желая показать личным примером, что позорно не таскать землю, а позорно пренебрегать тяжелой работой. Вадик, сияя от счастья, отнес на пару с королем несколько носилок с землей, а мы, стараясь быть серьезными, наблюдали за ним. Пока король, его рыцари, Альфонс Пуатьерский и даже Роберт Артуасский старательно засыпали канал, Карл Анжуйский преспокойно наблюдал за ними, не выражая никакого стремления помочь.
Вообще этот человек, к которому поначалу я испытывала симпатию, поскольку он заступался за меня и выглядел весьма благородно – с аристократической худобой, с лицом, напоминавшим Иисуса, начинал раздражать. Его поступки никак не вязались с его внешностью. Он всегда был чуть в стороне от всего, но в то же время его нельзя было обвинить в полном безразличии, хотя именно безразличие и было главным его недостатком. Он и ускользал от ответственности, не желая участвовать в сражениях или работах, но и как бы принимал во всем участие, никогда не отталкивая и не отказывая никому. Он был словно гибкая независимая кошка, на которую невозможно рассердиться, какой бы равнодушной она ни была. Даже пылкий, несдержанный, тщеславный Роберт, даже скрытный и непонятный Альфонс становились на фоне Карла людьми более приятными и заслуживали больше симпатии, чем герцог Анжуйский.
Канал засыпали ближе к вечеру, и мы начали располагаться на ночлег, как только вошли в Ферескур.
Шатры донны Анны и четы Уилфрид терялись среди похожих шатров вокруг, но Селир Анвуайе заранее проверил, где они расположились, и теперь шел уверенно, ступая еле слышно по ночному лагерю. Раза два его окликнули дозорные, но рыцарь спокойно отвечал им, и они не задавали лишних вопросов. Анвуайе хорошо видел в темноте, но нервничал, не зная, что ожидает его в шатре донны. Он дождался позднего ночного часа, когда весь лагерь, кроме часовых, должен был крепко спать.
Отодвинув тяжелый полог шатра, Анвуайе прислушался и лишь потом тронул рукой тонкую москитную занавесь, оберегавшую спавших от насекомых. В тишине шатра он услышал ровное дыхание спящей. Однако, присмотревшись, он заметил два силуэта в разных углах шатра. На ложе поменьше спала Николетта, служанка донны Анны. Анвуайе подошел поближе, чтобы посмотреть на нее. Девушка спала лицом вверх, свесив одну руку с постели, разметав черные волосы по подушке. Маленький носик делал ее лицо похожим на лисью мордочку, губы были чуть приоткрыты, и она громко дышала, но, судя по размеренным глубоким вдохам, спала очень крепко. Анвуайе перешел к постели донны Анны. Донна спала без подушки, чуть повернув лицо к Анвуайе, зарыв правую руку в светлых волосах, а пальцами левой руки придерживала на груди ослабленную шнуровку рубашки. Анвуайе дотронулся до ее шеи рукой, погладил кончиками пальцев кожу, еле касаясь ее, опускаясь ниже, пока дорогу ему не преградила рука донны Анны. Тогда он погладил ее щеку и губы и обернулся на Николетту. Если бы не эта служанка, он бы не стал медлить, но сегодня ему не повезло. Проведя рукой по телу донны, скрытому под тонким одеялом, Анвуайе, улыбнувшись, медленно вышел из шатра и глубоко вдохнул воздух. С того самого момента, как взгляд его упал на вырез рубахи донны, где блестели капли воды, которую брызгала на нее, приводя в чувство, Катрин тогда на корабле, когда они впервые встретились, мысли Анвуайе о женщинах приводили его только к одной из них – донне Анне. Как он ни пытался забыть ее, сжимая в объятьях телa проституток и дешевых шлюх, заставляя их брызгать шею водой, он знал, что ни одна из них не заменит донну Анну, на невыразимо притягивающем теле которой он помешался. Он испытал на ней все виды обольщения, знакомые ему: дарил дорогие подарки, писал красивые письма, ухаживал за нею, как мог, но она лишь выводила его из себя, насмешливо уворачиваясь от его объятий. Теперь она была ближе, чем он мог мечтать, и Анвуайе решил, что ничто не помешает ему однажды прижать ее к себе.
Наутро мы двинулись дальше и через несколько дней приблизились к Мансуру, который располагался на притоке Нила, Ашмуне. Ашмунский рукав, глубокий, зажатый между крутыми оранжево-коричневыми берегами, был совершенно неприспособлен для переправы. Сарацины стояли на другом берегу реки, там же находились основные постройки небольшого города Мансур: мечеть, дворцы знати, крепкие белоснежные домики состоятельных людей, несколько сторожевых башенок на невысокой стене, окаймлявшей городок. Мусульмане и христиане – два великих воинства двух великих религий наконец встретились лицом к лицу, их разделяла только река. Людовик велел разбить лагерь, выкопать рвы и построить основные укрепления, чтобы предотвратить проникновение лазутчиков в лагерь. За нашим войском по реке двигались галеры с продовольствием, но они не смогли подойти близко к Мансуру, поскольку им угрожало нападение сарацин. По суше переправлять продукты и оружие было тоже небезопасно, за нами, как и впереди нас, следовали отряды мамлюков, словно стаи шакалов, они нападали на всех, кто дерзал отдалиться от лагеря. Так погибло немало смельчаков, что, позабыв о приказе короля и повинуясь лишь своим непонятным порывам души, поодиночке бросались в атаку, очертя голову . У короля не было времени горевать об этих потерях.
Из-за перебоев со снабжением лагерь испытывал недостаток в продовольствии. Сарацины перехватывали все караваны, которые пытались переправить рыцари. Король разделил лагерь на несколько частей, в которых люди, измученные голодом, пытались совместно раздобыть продукты для пропитания. Вспоминали ли теперь бароны о пиршествах в Дамьетте, на которых они коротали время в ожидании военных действий, растрачивая все свои сбережения? Ведь то были праздники чревоугодия, которым могли позавидовать персонажи Рабле. Начавший было набирать вес после тяжелого ранения де ла Марш снова похудел, так что его великолепные усы поникли, щеки впали и кожа на шее повисла. Он заметно постарел, но виду старался не подавать, все так же отважно бросаясь в самую гущу боя – пережитая травма была для него пустяком по сравнению с постоянно страдающим самолюбием: после того, как герцог рассказал о прошлом графа, я сама начала замечать, как над ним то и дело подшучивают остальные бароны.
Мы втроем оказались, по иронии судьбы и нелепой случайности, отрезанными от галер, на которых должны были пребывать в безопасности, пока крестоносцы сражаются. Мы находились в лагере и наравне со всеми встречали опасности этого пути. О мирной жизни в Дамьетте мы вспоминали с той же ностальгией, как когда-то давным-давно вспоминали о Москве.
Едва мы освоились в лагере и нас стал мучить голод, крестоносцы начали искать способ перейти Ашмун. Поиски брода результатов не дали, тогда решили устроить переправу. Надо отметить, что Людовик предвидел подобные проблемы еще во Франции, поэтому в состав наших отрядов входили инженеры, способные построить плотину для переправы, которая, как рассчитывал дальновидный король, впоследствии могла бы послужить запрудой, отбрасывающей воды к месту слияния с Нилом. Постройкой руководил Жослен де Курно, я запомнила его благодаря громогласному басу, которым он отдавал команды. Этот человек с луженой глоткой был способен наорать даже на короля, но не от злости, а просто потому, что привык кричать. Он редко контролировал громкость голоса, поэтому его сторонились, ибо тот, кто по незадачливости своей оказывался рядом, мог оглохнуть и испугаться внезапного рыка де Курно.
За строительство взялись с энтузиазмом, потому что с продуктами дело обстояло совсем плохо. Мы ели один раз в день, остальное время поддерживая себя сушеными финиками и бананами. Под Рождество, когда мы молились под открытым небом (это были одни из самых моих любимых месс), на нас напали сарацины.
Это было подло, поскольку в тот день христиане готовились к празднику, молились, исповедовались, настраивались на торжественный лад. Это был прекрасный день: предзакатные лучи солнца окрашивали берег в оранжево-багряные тона. Из-за того, что земля, глина и каменные породы, формировавшие берега Ашмуна, имели красноватый оттенок, казалось, что это кровоточащая, светящаяся земля была разрезана клинком, и края раны – берега – полыхали от боли. И все же в этом цвете с отблесками золотистых лучей солнца была некая радостная торжественность, предчувствие священнодействия, самоотдача и жертвенная покорность земли человеку. Люди рвали землю на части, переделывали ее, подстраивали под себя, но всегда, во всем она оставалась чистой и невинной, словно агнец, безропотно идущий на заклание. Она знала нас, она любила нас, земля давала жизнь и радостно принимала обратно в свои объятья погибших сыновей. Недаром считается, что Бог сотворил человека из глины – с ней, прежде, чем с небом, мы связаны неразрывными нитями. Только после тела человеку была дарована бессмертная душа.
Небо серело, облака были позолочены легкой дымкой… Облака в Египте вещь совершенно немыслимая, за все пребывание я наблюдала их только раз десять, не больше. Они, как редкие гости, напоминали о Европе, и при их появлении тоскливо сжималось сердце. И вместе с этим ландшафт с рекой, пальмами, мечетью на другой стороне реки, скалистыми берегами, пустыней на горизонте напоминал библейские пейзажи, и в Рождество представить, что примерно в таком же месте, как это, недалеко от города Вифлеем в пещере родился младенец, которому суждено было изменить мир человека, было удивительно легко. Легко было верить, что это было, что это есть, что Бог осязаем и существует, и душа настраивалась на диалог с небом. Поверьте, минуты, когда человек, искренно и позабыв обо всем, вдыхает воздух и понимает, что он часть большой Вселенной, которая управляется Богом, в жизни можно пересчитать по пальцам. В такие моменты им овладевает религиозный экстаз, от счастья Бытия льются слезы, от восторга Жизни захватывает дух, от разговора с Ним замирает сердце.
Мы молились все вместе, и было так болезненно хорошо, что я плакала, шепча молитвы. «Он родился! Родился!» - с восторгом думала я, украдкой стирая соленые слезы. Вдалеке берег реки был покрыт розовым налетом – там кормились фламинго. Под священные песнопения стая, поднявшись по тревоге, пролетела медленно мимо нас, словно прощаясь. А потом дозорные объявили о приближении неприятеля.
Молитва была прервана, рыцари побежали к своим шатрам за оружием. Наш лагерь атаковала сарацинская конница. Испуганные коровы и козы метались по лагерю, каким-то образом выскользнув из загонов. Собаки бегали среди них, лаяли, пытались укусить животных за ноги.
В одно мгновение лагерь практически опустел, донна Анна схватила первое попавшееся под руку копье и, повернув его острым концом вниз, погнала коз и коров, пытаясь загнать их обратно в загоны. Катрин Уилфрид, Маргарита де Бомон, Николетта и раненые, оставшиеся в лагере, помогали ей вернуть на место испуганных животных.
- Эйп! Эйп! Эйп! - покрикивала Анна, угрожая козам копьем, их колокольчики нервно звенели, пока животные метались среди шатров.
- Мастерски управляетесь, донна! – заорал Жослен де Курно, который тоже остался в лагере и теперь пытался повернуть корову, которая встала поперек входа в загон. – Может, и с коровами у вас найдется общий язык?
- А вы попробуйте с ней поласковей, мэтр де Курно! – крикнула Анна, смеясь. – Может, она вас послушает?
Для донны Анны Маргарита стала настоящим испытанием: донна терялась перед ее прямыми вопросами, проникновенным взглядом, выворачивающим наружу все потаенные мысли и тайны. Первое время, пока они плыли на галере, следя за передвижением войска по правому бегу Нила, донна и вовсе старалась молчать, чтобы не навлечь на себя допросы Маргариты. Николетта отправилась в поездку вслед за донной, не пожелав оставить свою хозяйку, и теперь помогала с прическами и платьем всем трем, поскольку больше женщин на галере не было.
Передвижение войск шло крайне медленно, ибо галеры двигались против течения и ветра, экипажу приходилось работать веслами, гребцы быстро выбивались из сил, за день корабли преодолевали расстояние, примерно равное лишь одному лье. Рыцарям приходилось двигаться наравне с кораблями, и это выводило воинов из себя. Умиравшие от бездействия и нетерпения тамплиеры шли в авангарде и, стиснув зубы, наблюдали за гарцующими на горизонте отрядами мамлюков.
Вскоре турки предприняли попытку атаковать тамплиеров. Они нахлынули на отряд, но были отогнаны прочь, однако же маршал Рено де Вишье был выбит из седла.
Король передал приказ не трогать врага, но де Вишье уже горел от ярости и жажды мести. Пришпорив коня, он крикнул «Я не потерплю такого, на них, во имя Бога!», и вслед за ним помчались все тамплиеры. Лошади рыцарей, шедшие не спеша вдоль реки вот уже который день, были полны сил, в то время как лошади мамлюков порядком устали от маневров, поэтому тамплиеры без труда нагнали их.
С галеры можно было видеть, как несущийся тяжелый отряд тамплиеров, поднимая облако пыли, словно лавиной накрыл отряд мусульман, и в пыли засверкали вперемежку белые плащи с красными крестами тамплиеров и серые одежды турок. Лязг оружия доносился даже до реки, более того, тамплиеры, зажав турок в тиски, не оставляли им иного пути для отступления, чем реку. Оттеснив их к воде, рыцари методично начали уничтожать всех, а сарацин было много, около пяти сотен, и все они погибли. Те, кто не хотел умирать, падали на колени, моля о пощаде, тамплиеры хватали их за волосы и топили в реке, как котят.
- Мочат в сортире, - пробормотала Катя, - не оставляют никого в живых.
Я отвернулась – наблюдать за этой схваткой больше не было сил. Плеск воды и крики доносились до нас все явственнее, но вскоре затихли – тамплиеры перебили всех. Остаток дня, пока мы двигались медленно вперед, тамплиеры, отстав от основной армии, хоронили своих погибших.
Мы сошли на берег тем же вечером: по пути в Ферескур (небольшое поселение) дорогу рыцарям преградил ирригационный канал. Он был небольшим, но переправиться через него не представлялось возможным. Король спросил, кто из рыцарей желает участвовать в сооружении насыпи. Желающих нашлось немного. Тогда легат и архиепископ, посовещавшись, объявили, что всякому, кто возьмется за работу, они обещают отпущение грехов. Первыми, кто согласился, стали англичане и Гийом Длинный Меч. Они бросились засыпать канал землей с маниакальным стремлением, словно действительно верили, что какая-то насыпь, сооруженная на земле, может гарантировать им Рай. Для этих людей церковь и вправду была посредником между Богом и людьми, посредником, способным диктовать свою волю Высшей Силе. Король, к моему удивлению, тоже принялся носить землю, желая показать личным примером, что позорно не таскать землю, а позорно пренебрегать тяжелой работой. Вадик, сияя от счастья, отнес на пару с королем несколько носилок с землей, а мы, стараясь быть серьезными, наблюдали за ним. Пока король, его рыцари, Альфонс Пуатьерский и даже Роберт Артуасский старательно засыпали канал, Карл Анжуйский преспокойно наблюдал за ними, не выражая никакого стремления помочь.
Вообще этот человек, к которому поначалу я испытывала симпатию, поскольку он заступался за меня и выглядел весьма благородно – с аристократической худобой, с лицом, напоминавшим Иисуса, начинал раздражать. Его поступки никак не вязались с его внешностью. Он всегда был чуть в стороне от всего, но в то же время его нельзя было обвинить в полном безразличии, хотя именно безразличие и было главным его недостатком. Он и ускользал от ответственности, не желая участвовать в сражениях или работах, но и как бы принимал во всем участие, никогда не отталкивая и не отказывая никому. Он был словно гибкая независимая кошка, на которую невозможно рассердиться, какой бы равнодушной она ни была. Даже пылкий, несдержанный, тщеславный Роберт, даже скрытный и непонятный Альфонс становились на фоне Карла людьми более приятными и заслуживали больше симпатии, чем герцог Анжуйский.
Канал засыпали ближе к вечеру, и мы начали располагаться на ночлег, как только вошли в Ферескур.
Шатры донны Анны и четы Уилфрид терялись среди похожих шатров вокруг, но Селир Анвуайе заранее проверил, где они расположились, и теперь шел уверенно, ступая еле слышно по ночному лагерю. Раза два его окликнули дозорные, но рыцарь спокойно отвечал им, и они не задавали лишних вопросов. Анвуайе хорошо видел в темноте, но нервничал, не зная, что ожидает его в шатре донны. Он дождался позднего ночного часа, когда весь лагерь, кроме часовых, должен был крепко спать.
Отодвинув тяжелый полог шатра, Анвуайе прислушался и лишь потом тронул рукой тонкую москитную занавесь, оберегавшую спавших от насекомых. В тишине шатра он услышал ровное дыхание спящей. Однако, присмотревшись, он заметил два силуэта в разных углах шатра. На ложе поменьше спала Николетта, служанка донны Анны. Анвуайе подошел поближе, чтобы посмотреть на нее. Девушка спала лицом вверх, свесив одну руку с постели, разметав черные волосы по подушке. Маленький носик делал ее лицо похожим на лисью мордочку, губы были чуть приоткрыты, и она громко дышала, но, судя по размеренным глубоким вдохам, спала очень крепко. Анвуайе перешел к постели донны Анны. Донна спала без подушки, чуть повернув лицо к Анвуайе, зарыв правую руку в светлых волосах, а пальцами левой руки придерживала на груди ослабленную шнуровку рубашки. Анвуайе дотронулся до ее шеи рукой, погладил кончиками пальцев кожу, еле касаясь ее, опускаясь ниже, пока дорогу ему не преградила рука донны Анны. Тогда он погладил ее щеку и губы и обернулся на Николетту. Если бы не эта служанка, он бы не стал медлить, но сегодня ему не повезло. Проведя рукой по телу донны, скрытому под тонким одеялом, Анвуайе, улыбнувшись, медленно вышел из шатра и глубоко вдохнул воздух. С того самого момента, как взгляд его упал на вырез рубахи донны, где блестели капли воды, которую брызгала на нее, приводя в чувство, Катрин тогда на корабле, когда они впервые встретились, мысли Анвуайе о женщинах приводили его только к одной из них – донне Анне. Как он ни пытался забыть ее, сжимая в объятьях телa проституток и дешевых шлюх, заставляя их брызгать шею водой, он знал, что ни одна из них не заменит донну Анну, на невыразимо притягивающем теле которой он помешался. Он испытал на ней все виды обольщения, знакомые ему: дарил дорогие подарки, писал красивые письма, ухаживал за нею, как мог, но она лишь выводила его из себя, насмешливо уворачиваясь от его объятий. Теперь она была ближе, чем он мог мечтать, и Анвуайе решил, что ничто не помешает ему однажды прижать ее к себе.
Наутро мы двинулись дальше и через несколько дней приблизились к Мансуру, который располагался на притоке Нила, Ашмуне. Ашмунский рукав, глубокий, зажатый между крутыми оранжево-коричневыми берегами, был совершенно неприспособлен для переправы. Сарацины стояли на другом берегу реки, там же находились основные постройки небольшого города Мансур: мечеть, дворцы знати, крепкие белоснежные домики состоятельных людей, несколько сторожевых башенок на невысокой стене, окаймлявшей городок. Мусульмане и христиане – два великих воинства двух великих религий наконец встретились лицом к лицу, их разделяла только река. Людовик велел разбить лагерь, выкопать рвы и построить основные укрепления, чтобы предотвратить проникновение лазутчиков в лагерь. За нашим войском по реке двигались галеры с продовольствием, но они не смогли подойти близко к Мансуру, поскольку им угрожало нападение сарацин. По суше переправлять продукты и оружие было тоже небезопасно, за нами, как и впереди нас, следовали отряды мамлюков, словно стаи шакалов, они нападали на всех, кто дерзал отдалиться от лагеря. Так погибло немало смельчаков, что, позабыв о приказе короля и повинуясь лишь своим непонятным порывам души, поодиночке бросались в атаку, очертя голову . У короля не было времени горевать об этих потерях.
Из-за перебоев со снабжением лагерь испытывал недостаток в продовольствии. Сарацины перехватывали все караваны, которые пытались переправить рыцари. Король разделил лагерь на несколько частей, в которых люди, измученные голодом, пытались совместно раздобыть продукты для пропитания. Вспоминали ли теперь бароны о пиршествах в Дамьетте, на которых они коротали время в ожидании военных действий, растрачивая все свои сбережения? Ведь то были праздники чревоугодия, которым могли позавидовать персонажи Рабле. Начавший было набирать вес после тяжелого ранения де ла Марш снова похудел, так что его великолепные усы поникли, щеки впали и кожа на шее повисла. Он заметно постарел, но виду старался не подавать, все так же отважно бросаясь в самую гущу боя – пережитая травма была для него пустяком по сравнению с постоянно страдающим самолюбием: после того, как герцог рассказал о прошлом графа, я сама начала замечать, как над ним то и дело подшучивают остальные бароны.
Мы втроем оказались, по иронии судьбы и нелепой случайности, отрезанными от галер, на которых должны были пребывать в безопасности, пока крестоносцы сражаются. Мы находились в лагере и наравне со всеми встречали опасности этого пути. О мирной жизни в Дамьетте мы вспоминали с той же ностальгией, как когда-то давным-давно вспоминали о Москве.
Едва мы освоились в лагере и нас стал мучить голод, крестоносцы начали искать способ перейти Ашмун. Поиски брода результатов не дали, тогда решили устроить переправу. Надо отметить, что Людовик предвидел подобные проблемы еще во Франции, поэтому в состав наших отрядов входили инженеры, способные построить плотину для переправы, которая, как рассчитывал дальновидный король, впоследствии могла бы послужить запрудой, отбрасывающей воды к месту слияния с Нилом. Постройкой руководил Жослен де Курно, я запомнила его благодаря громогласному басу, которым он отдавал команды. Этот человек с луженой глоткой был способен наорать даже на короля, но не от злости, а просто потому, что привык кричать. Он редко контролировал громкость голоса, поэтому его сторонились, ибо тот, кто по незадачливости своей оказывался рядом, мог оглохнуть и испугаться внезапного рыка де Курно.
За строительство взялись с энтузиазмом, потому что с продуктами дело обстояло совсем плохо. Мы ели один раз в день, остальное время поддерживая себя сушеными финиками и бананами. Под Рождество, когда мы молились под открытым небом (это были одни из самых моих любимых месс), на нас напали сарацины.
Это было подло, поскольку в тот день христиане готовились к празднику, молились, исповедовались, настраивались на торжественный лад. Это был прекрасный день: предзакатные лучи солнца окрашивали берег в оранжево-багряные тона. Из-за того, что земля, глина и каменные породы, формировавшие берега Ашмуна, имели красноватый оттенок, казалось, что это кровоточащая, светящаяся земля была разрезана клинком, и края раны – берега – полыхали от боли. И все же в этом цвете с отблесками золотистых лучей солнца была некая радостная торжественность, предчувствие священнодействия, самоотдача и жертвенная покорность земли человеку. Люди рвали землю на части, переделывали ее, подстраивали под себя, но всегда, во всем она оставалась чистой и невинной, словно агнец, безропотно идущий на заклание. Она знала нас, она любила нас, земля давала жизнь и радостно принимала обратно в свои объятья погибших сыновей. Недаром считается, что Бог сотворил человека из глины – с ней, прежде, чем с небом, мы связаны неразрывными нитями. Только после тела человеку была дарована бессмертная душа.
Небо серело, облака были позолочены легкой дымкой… Облака в Египте вещь совершенно немыслимая, за все пребывание я наблюдала их только раз десять, не больше. Они, как редкие гости, напоминали о Европе, и при их появлении тоскливо сжималось сердце. И вместе с этим ландшафт с рекой, пальмами, мечетью на другой стороне реки, скалистыми берегами, пустыней на горизонте напоминал библейские пейзажи, и в Рождество представить, что примерно в таком же месте, как это, недалеко от города Вифлеем в пещере родился младенец, которому суждено было изменить мир человека, было удивительно легко. Легко было верить, что это было, что это есть, что Бог осязаем и существует, и душа настраивалась на диалог с небом. Поверьте, минуты, когда человек, искренно и позабыв обо всем, вдыхает воздух и понимает, что он часть большой Вселенной, которая управляется Богом, в жизни можно пересчитать по пальцам. В такие моменты им овладевает религиозный экстаз, от счастья Бытия льются слезы, от восторга Жизни захватывает дух, от разговора с Ним замирает сердце.
Мы молились все вместе, и было так болезненно хорошо, что я плакала, шепча молитвы. «Он родился! Родился!» - с восторгом думала я, украдкой стирая соленые слезы. Вдалеке берег реки был покрыт розовым налетом – там кормились фламинго. Под священные песнопения стая, поднявшись по тревоге, пролетела медленно мимо нас, словно прощаясь. А потом дозорные объявили о приближении неприятеля.
Молитва была прервана, рыцари побежали к своим шатрам за оружием. Наш лагерь атаковала сарацинская конница. Испуганные коровы и козы метались по лагерю, каким-то образом выскользнув из загонов. Собаки бегали среди них, лаяли, пытались укусить животных за ноги.
В одно мгновение лагерь практически опустел, донна Анна схватила первое попавшееся под руку копье и, повернув его острым концом вниз, погнала коз и коров, пытаясь загнать их обратно в загоны. Катрин Уилфрид, Маргарита де Бомон, Николетта и раненые, оставшиеся в лагере, помогали ей вернуть на место испуганных животных.
- Эйп! Эйп! Эйп! - покрикивала Анна, угрожая козам копьем, их колокольчики нервно звенели, пока животные метались среди шатров.
- Мастерски управляетесь, донна! – заорал Жослен де Курно, который тоже остался в лагере и теперь пытался повернуть корову, которая встала поперек входа в загон. – Может, и с коровами у вас найдется общий язык?
- А вы попробуйте с ней поласковей, мэтр де Курно! – крикнула Анна, смеясь. – Может, она вас послушает?
