Фокси и Ловкач, или Дело Рубиновой вдовушки
роман
Явление щёголя
Мягкий весенний ветер теребил флаги в порту Бризолы – столицы Республики Лазурных Врат, несравненной жемчужины Коста Азуро, под властью которой благоденствует всё южное побережье и цепь островов в Лазурном проливе. Флот в портах и гарнизон в крепостях – вот надёжная защита от набегов пиратов и притязаний завистливых соседей; торговля на стыке трёх континентов – неизменная статья немалых доходов, а власть дожа – гарантия свобод граждан, вроде как от подметальщика улиц до обитателей белокаменных ажурных вилл. Не забудьте, господа, что свободы без деньжат сами по себе стоят не больше, чем вольный ветер, и обратите взор на древний герб процветающей Республики.
Неслучайно на нём сошлись под сенью червлёных парусов бравый воин с алебардой, суровый морской капитан с подзорной трубой и раздобревшая купчиха с рулоном шёлка. Три символа, которых объединяет вписанный золотом девиз: «Паруса, торговля, сила!» – самая суть духа здешних мест, пропитанных солью океана, спрыснутых отменным шатолюрским вином, осыпанных самоцветами Рубиновых копей и овеянных ветром приключений отовсюду, откуда дунуло. Правда, ветерок-то в головах зубоскалов на кривой дудке свистит – любители острого словца давненько переименовали геральдическую троицу в менялу, ворюгу и… в общем, развесёлую девицу полусвета. Что ж, с такой заменой спорить трудно: времена мирные, барыши жирные, есть что красть, на что сменять звонкую монету и куда тратить, не скупясь!
Частично рукотворный остров, на котором раскинулась Бризола, изрезан сетью каналов и сшит мостами, будто лоскутный подол маскарадного платья. Роскошь особняков, пёстрая суета площадей, великолепие дворцов и соборов, смесь самых разных запахов – от вонищи рыбных отбросов на портовых задворках до благоухания цветущих садов в предместье. О, эти сады! Аромат глицинии и жасмина – самое время насладиться! Забудьте уже про рыбную вонищу, ветерок донёс с городского рынка пряный дух заморских специй вперемешку с весёлым гомоном толпы. Что-то витает в воздухе помимо ежегодного весеннего возбуждения; что-то праздничное, предвкушающее, взбудораженное! Тут и там треплют языками стар и млад: на рынке, в порту, в лавках и мастерских, в каждой подворотне и пристани для гондол!
– Слыхали? Цельный кубок рубинов, чтоб мне сардинок не отведать!
– А то! И вроде как, сам кубок из золота, а уж работа какая тонкая…
– Помяните моё слово, Рубиновая вдовица опять чудит… Турнир ей подавай! За что этакое богатство? За фокусы?!
– Дурья башка! За магию!
– Ну, так бы и сказал! Будто магия от фокусов отличается! Турнир проныр, у кого руки ловчее…
– Э-те-те, не будем горячиться! Скажи-ка, Карло – если ты никак не можешь застать врасплох поварёнка со своей женой, это фокус у ней такой, ловкость рук вместе с подолом или магия?
Что ответил некий Карло на оскорбительное предположение насчёт подола и магии ветреной супруги, долго думать не надо – почти сразу толпа забурлила, а в канале напротив рынка раздался плеск воды под дружный хохот. Стук молотков и шутливая перебранка мастеровых тотчас перекрыла шум скандала: рабочие растягивали меж фонарных столбов и каменных колонн портика на Площади Орла бечёвки с разноцветными флажками, сколачивали настил какого-то помоста и ладили ряды амфитеатра для аристократической публики. И впрямь развлечение грядёт, а уж какое – там видно будет! Ведь хорошо известно, что театральные подмостки и эшафот чем-то схожи по конструкции, а места зрителям нужны всюду – от спектакля до публичной казни.
Приближался тёплый вечер, накрывший окрестности особой весенней дымкой, нежной и тонкой, будто кружевная фата новобрачной скромницы. Ох, полноте! Нрав Бризолы куда легче и игривее того морского ветра, что дал городу название, а дымка – скорее тайный покров куртизанки, чем убранство целомудренной невесты. Кстати, посетить первую красавицу Коста Азуро можно не только морем. Лазурные Врата принимают гостей во всём блеске патрулируемого быстроходными фрегатами пролива, а путь посуху для пешего и конного иной – через старинные ворота с подъёмными мостами при любой из трёх крепостей Бризолы.
О, как раз через третьи ворота въезжает какая-то карета: с виду не дворянский экипаж, но и не деревенская куровозка, как презрительно пошучивают здешние моряки о сухопутном транспорте. Вполне приличная колымага, с несколько помпезной отделкой и добрыми рессорами, запряжённая четвёркой резвых сытых лошадок. Шторки бархатные спущены, кучер на облучке не наёмный, а в какой-никакой ливрее с золочёным позументом, столь же излишнем, как громоздкая отделка кареты. Рядом с кучером клюёт носом вёрткий парнишка лет тринадцати с гаком, слуга или конюх. В управлении тяжеловесной колымагой он участия не принимает, а лениво дремлет на предзакатном солнышке, завернувшись в потёртый плащ и надвинув на глаза войлочную раскисшую шляпу – частый головной убор крестьянского простонародья в здешних местах. Ничего необычного ни в кучере, ни в парнишке.
Если же прислушаться сквозь обычный городской шум – щелчки кнутов, цокот копыт, говор стражников при воротах и путников-всадников, – можно различить доносящийся из-за шторок кареты женский смех двух особ, разбавленный… хм, негромким мужским голосом, изредка вставляющим в общую беседу меткие реплики. Именно последние заставляют невидимых снаружи сеньор безудержно смеяться – слишком заливисто для знатных дам, но чересчур изящно для представительниц низшего сословья. Зажиточные мещаночки? Возможно, да и карета подходящая, под слоем пыли на дверце виднеется какое-то цеховое клеймо, обозначающее род деятельности владельцев экипажа. Вряд ли подобная карета заинтересует городскую стражу при любой из трёх крепостей. Ну, а мужской голос внутри кареты… ничего так голос! Бархатный, будто маститый оперный баритон, и вкрадчивый, как кошачья лапка. Он затих именно тогда, когда колымага проезжала мимо солдатского поста при воротах. Предварительно баритон разогрел умелой галантной шуткой смех двух сеньор до пограничного с икотой состояния.
– Вот веселятся бабёнки! – завистливо подкрутил ус стражник с алебардой. – Небось и шторки-то спустили, что шатолюрское средь бела дня хлещут…
– Да хорош брюзжать! – зевнул второй стражник, который только что кивнул кучеру, как старому знакомому. – Это же ювелирша с Арко-дель-Маре и сестрица её. Чего бы им не веселиться, патент на особую продажу жемчуга этой семейке сам дож отписал! И день уж на исходе, наш черёд пропустить после смены стаканчик.
Солдаты скрылись в караулке, помпезная колымага двинулась дальше, а бархатный мужской голос теперь звучал гораздо чаще – до самого зажиточного торгового квартала у старинного моста Арко-дель-Маре, где начиналась сеть водных городских путей. Остановилась карета напротив роскошной гостиницы, занимавшей трёхэтажный старинный особняк под чванливой вывеской «Пусть конкуренты плачут!». Парнишка в шляпе, как будто даже и не дремавший минутой ранее, мигом соскочил с облучка и бросился к «горбку» экипажа вытаскивать багаж: дорожный сундук и кожаный мужской несессер.
Самое интересное, что раскисшая бесформенная шляпа над весьма подвижной и довольно лукавой физиономией юнца враз куда-то пропала. Вместо неё на кудрявой темноволосой голове нарисовался серый тонкий берет с небольшими полями и сизым пером голубя – распространённый городской аксессуар незнатных бризольцев, не имеющих отношения к стезе моряка. Носить такой мог кто угодно, будь то посыльный, мастеровой, цирюльник или же торгаш на рынке. Потёртый пыльный плащ тоже исчез с завидной быстротой, под ним обнаружился простой и добротный костюм камердинера при состоятельном господине. Подмигнув кучеру, как старому знакомцу, юнец постучал кулаком в стенку колымаги, сопровождая действие словами:
– Пожалуйте, ваша милость!
И дверцы тут же распахнулись, выпуская на мостовую обладателя бархатного голоса и разжигателя смеха сеньор в одном лице: молодого мужчину лет двадцати пяти – двадцати шести, щёголя вполне привлекательной наружности.
Очень высокий, широкоплечий и статный, тот был одет в безукоризненно подогнанный по фигуре распашной кафтан из дорогого чёрного сукна на шёлковой подкладке. Широкие обшлага рукавов, декорированные неброским, но филигранным серебряным шитьём, позволяли рассмотреть краешек кружевных манжет сорочки – а такие кружева, между прочим, плетут мастерицы из Ламервея, и стоит их драгоценная работа едва ли меньше, чем уместится ряд золотых дукатов на ширине и длине отреза из рулона. Набивная вышивка на шёлковом камзоле под кафтаном тоже являла собой штучный образчик швейного искусства, а о всяких там серебряных застёжках да пуговицах и говорить не приходилось! Даже на начищенных сапогах из кожи тончайшей выделки, в которые были заправлены облегающие, но не стесняющие движений бриджи, посверкивали обувные пряжки. На Коста Азуро популярен чёрный цвет, как признак тонкого вкуса, проявляющегося в умении играть с фактурой тканей и тонами, коих в аристократическом наряде записного щёголя или модницы не может быть менее трёх.
Прим. авт.: Без лингвистических игр автор никак не обойдётся, вы же поняли. Скудные познания в французском позволили придумать некий Шатолюр, где производят вино (от chateau, замок и lure, манить – хорошее вино по названию шато, где оно родилось, всегда кого-то манит, правда?; Ламервей (от la merveille, чудо). Итальянский и испанский флёр тоже будет и в названиях, начиная с Коста Азуро, и в обращениях, и в именах… Я не стану перегружать текст сносками примерных переводов, потому что не все они подлинные и дословные, где-то это будет всего лишь абракадабра в стилистике языков.
Оттенки чёрного в глазах любого знатока отменно ладили с серебром: сочный антрацитовый – для приталенного кафтана, гагатовый – для камзола, матовый пурпурно-чёрный – для бриджей, ониксовый намекал на своё присутствие в кружевах и воротнике сорочки, глянцевому чёрному нашлось место на голенищах сапог... И головной убор не забудьте: приезжий господин лихо водрузил на макушку треуголку, отделанную богатым плюмажем из страусовых перьев. Треуголка только что участвовала в галантном расшаркивании с оставшимися в глубине экипажа смеющимися дамами: одним-единственным движением она была и надета, и сдвинута вбок на дюйм, показывая особый шик отточенного жеста. Одновременно мужчина другой рукой вальяжно опёрся на трость с украшенным эмалью мощным набалдашником, и сделал это абсолютно легко, красиво и естественно, без всякой картинности.
Щёголь, как есть – от перьев на треуголке до кончиков идеально подстриженных и отполированных ногтей! Посмотрите на его камзольную шпагу, слегка оттопыривающую полу кафтана: тонкие лёгкие ножны отделаны бархатом вместо сафьяна или кожи, а будь у вас возможность рассмотреть серебряное устье, заметили бы гравировку. Искусно украшенный эфес тоже не выбивался из общей демонстрации вкуса владельца шпаги, который до нежного томления в душах особ женского пола был хорош собой – c мужественным и гладко выбритым лицом с чистой кожей и широкими выразительными бровями, которые склонные к поэтичности приморские жители называют «чаячьими крыльями», серо-карими глазами с весёлым прищуром и мягкой располагающей улыбкой. Такому красавчику место на вечернем променаде вдоль набережной у дворца дожа, а в порт Бризолы лучше не соваться: запачкается, да и моряки паркетных шаркунов не любят… О, и последний укол в дамское сердце без всякой шпаги, последний штрих – иссиня-чёрные волосы, обрамляющие лицо щёголя отдельными аккуратными прядями. В придачу ко всем достоинствам наряда и внешности он ещё и роковой брюнет с чарующим голосом, будто кошачья лапка! Такого в порту точно бы закидали селёдочными головами, если бы…
О, нет. Не закидают. Поостерегутся. Даже не рискнут припечатать прозвищем вроде Жерди или Оглобли из-за высокого роста. А какой-нибудь ярмарочный вор не захочет срезать ни одну из этих замечательных серебряных застёжек кафтана приезжего щёголя… Сразу по нескольким причинам, совокупность которых впечатляет.
Во-первых, причёска щёголя. Иссиня-чёрные волосы рокового брюнета со смазливой физиономией и чистой кожей заплетены в длинную чёрную косу, следуя обычаю самой дальней точки побережья Коста Азуро, Валь Ди Венти – Долины Ветров. В Бризолу прибыл ветреник-вентиец – со всеми вытекающими из визита последствиями. Прячьте дочек, разлюбезные мамаши всех сословий, а насчёт вмешательства папаш – это уж как получится, ибо порой для расправы с таким любителем потоптаться в чужом саду приходится нанимать десяток умельцев пустить кровь без лишних вопросов. Девять могут не сдюжить.
Глумливая кабацкая песенка, «Вентийцы не стригут власы», поётся либо в хлам пьяными дурнями, которым море по колено, либо… при отсутствии хотя бы одного вентийца поблизости. Говорят, длинные волосы в драке помеха, а коса и подавно, но только не мужчинам Долины Ветров, имеющим репутацию отпетых драчунов с самого раннего детства. В ссоре уроженцы тамошних мест вспыхивают быстрее, чем сухая прошлогодняя трава под жарким солнцем предгорий, а неосторожный хват за косу может спровоцировать дюжину обманных приёмов, приводя к поражению противника, и часто – смертельному.
– Шкура на башке у вентийцев больно крепкая! – крякнет какой-нибудь бывалый шкипер в таверне и с досадой отвернётся от приставшего с расспросами насчёт песенки собеседника.
Почему та песенка вообще поётся, глумливая и откровенно завистливая, с осуждающим и ехидным подтекстом – разве из-за символа мужественности, отрицаемого в других местах Коста Азуро и окрестностей?
Нет, конечно. Драчуны, родившиеся в солнечном краю Валь Ди Венти, наделены столь горячей кровью в жилах, что она воспламеняется от любого неосторожного взора хорошенькой женщины. Это ли не повод для мужской ревности, ибо среди красоток побережья гуляет упорный слух о том, что длина пресловутой косы связана много с чем другим, и отнюдь не с ростом! Также в засушливом краю (с говорящим названием!) ветер гуляет в карманах по причине всем известной манеры сорить деньгами, что породило привычку искать богатства на стороне и снова тратить его напропалую… Вот и второй повод для неприязни. Среди вентийцев много искателей приключений, наёмников и прожигателей жизни. Они действительно ветреники во всём – от кошелька до постели. Только не вздумайте об этом заикнуться при вентийцах. Про «во-первых» вы уже знаете, а во-вторых…
Трость с эмалевым набалдашником, распространённый атрибут внешности модников побережья – прекрасное подспорье шпаге, и при должном обращении становится куда более страшным оружием, мощный удар которым запросто размозжит череп. То, что кажется покрытой эмалью деревянной рукоятью трости, таковой не является, а лишь похоже с виду. Этакие особые набалдашники вытачивают из невероятно прочной кости позвонков драконьего хребта – вымершей по всем трём континентам летающей твари. Внутрь ещё и свинец залит, как пить дать пьяному матросу в утренний сушняк. Опять штучная работа! Стоит такая щегольская трость дороже камзольной шпаги, а то, что приезжий господин владеет ею столь же мастерски, как обжора – суповой ложкой, не подлежит сомнениям.
роман
ГЛАВА 1.
Явление щёголя
Мягкий весенний ветер теребил флаги в порту Бризолы – столицы Республики Лазурных Врат, несравненной жемчужины Коста Азуро, под властью которой благоденствует всё южное побережье и цепь островов в Лазурном проливе. Флот в портах и гарнизон в крепостях – вот надёжная защита от набегов пиратов и притязаний завистливых соседей; торговля на стыке трёх континентов – неизменная статья немалых доходов, а власть дожа – гарантия свобод граждан, вроде как от подметальщика улиц до обитателей белокаменных ажурных вилл. Не забудьте, господа, что свободы без деньжат сами по себе стоят не больше, чем вольный ветер, и обратите взор на древний герб процветающей Республики.
Неслучайно на нём сошлись под сенью червлёных парусов бравый воин с алебардой, суровый морской капитан с подзорной трубой и раздобревшая купчиха с рулоном шёлка. Три символа, которых объединяет вписанный золотом девиз: «Паруса, торговля, сила!» – самая суть духа здешних мест, пропитанных солью океана, спрыснутых отменным шатолюрским вином, осыпанных самоцветами Рубиновых копей и овеянных ветром приключений отовсюду, откуда дунуло. Правда, ветерок-то в головах зубоскалов на кривой дудке свистит – любители острого словца давненько переименовали геральдическую троицу в менялу, ворюгу и… в общем, развесёлую девицу полусвета. Что ж, с такой заменой спорить трудно: времена мирные, барыши жирные, есть что красть, на что сменять звонкую монету и куда тратить, не скупясь!
Частично рукотворный остров, на котором раскинулась Бризола, изрезан сетью каналов и сшит мостами, будто лоскутный подол маскарадного платья. Роскошь особняков, пёстрая суета площадей, великолепие дворцов и соборов, смесь самых разных запахов – от вонищи рыбных отбросов на портовых задворках до благоухания цветущих садов в предместье. О, эти сады! Аромат глицинии и жасмина – самое время насладиться! Забудьте уже про рыбную вонищу, ветерок донёс с городского рынка пряный дух заморских специй вперемешку с весёлым гомоном толпы. Что-то витает в воздухе помимо ежегодного весеннего возбуждения; что-то праздничное, предвкушающее, взбудораженное! Тут и там треплют языками стар и млад: на рынке, в порту, в лавках и мастерских, в каждой подворотне и пристани для гондол!
– Слыхали? Цельный кубок рубинов, чтоб мне сардинок не отведать!
– А то! И вроде как, сам кубок из золота, а уж работа какая тонкая…
– Помяните моё слово, Рубиновая вдовица опять чудит… Турнир ей подавай! За что этакое богатство? За фокусы?!
– Дурья башка! За магию!
– Ну, так бы и сказал! Будто магия от фокусов отличается! Турнир проныр, у кого руки ловчее…
– Э-те-те, не будем горячиться! Скажи-ка, Карло – если ты никак не можешь застать врасплох поварёнка со своей женой, это фокус у ней такой, ловкость рук вместе с подолом или магия?
Что ответил некий Карло на оскорбительное предположение насчёт подола и магии ветреной супруги, долго думать не надо – почти сразу толпа забурлила, а в канале напротив рынка раздался плеск воды под дружный хохот. Стук молотков и шутливая перебранка мастеровых тотчас перекрыла шум скандала: рабочие растягивали меж фонарных столбов и каменных колонн портика на Площади Орла бечёвки с разноцветными флажками, сколачивали настил какого-то помоста и ладили ряды амфитеатра для аристократической публики. И впрямь развлечение грядёт, а уж какое – там видно будет! Ведь хорошо известно, что театральные подмостки и эшафот чем-то схожи по конструкции, а места зрителям нужны всюду – от спектакля до публичной казни.
Приближался тёплый вечер, накрывший окрестности особой весенней дымкой, нежной и тонкой, будто кружевная фата новобрачной скромницы. Ох, полноте! Нрав Бризолы куда легче и игривее того морского ветра, что дал городу название, а дымка – скорее тайный покров куртизанки, чем убранство целомудренной невесты. Кстати, посетить первую красавицу Коста Азуро можно не только морем. Лазурные Врата принимают гостей во всём блеске патрулируемого быстроходными фрегатами пролива, а путь посуху для пешего и конного иной – через старинные ворота с подъёмными мостами при любой из трёх крепостей Бризолы.
О, как раз через третьи ворота въезжает какая-то карета: с виду не дворянский экипаж, но и не деревенская куровозка, как презрительно пошучивают здешние моряки о сухопутном транспорте. Вполне приличная колымага, с несколько помпезной отделкой и добрыми рессорами, запряжённая четвёркой резвых сытых лошадок. Шторки бархатные спущены, кучер на облучке не наёмный, а в какой-никакой ливрее с золочёным позументом, столь же излишнем, как громоздкая отделка кареты. Рядом с кучером клюёт носом вёрткий парнишка лет тринадцати с гаком, слуга или конюх. В управлении тяжеловесной колымагой он участия не принимает, а лениво дремлет на предзакатном солнышке, завернувшись в потёртый плащ и надвинув на глаза войлочную раскисшую шляпу – частый головной убор крестьянского простонародья в здешних местах. Ничего необычного ни в кучере, ни в парнишке.
Если же прислушаться сквозь обычный городской шум – щелчки кнутов, цокот копыт, говор стражников при воротах и путников-всадников, – можно различить доносящийся из-за шторок кареты женский смех двух особ, разбавленный… хм, негромким мужским голосом, изредка вставляющим в общую беседу меткие реплики. Именно последние заставляют невидимых снаружи сеньор безудержно смеяться – слишком заливисто для знатных дам, но чересчур изящно для представительниц низшего сословья. Зажиточные мещаночки? Возможно, да и карета подходящая, под слоем пыли на дверце виднеется какое-то цеховое клеймо, обозначающее род деятельности владельцев экипажа. Вряд ли подобная карета заинтересует городскую стражу при любой из трёх крепостей. Ну, а мужской голос внутри кареты… ничего так голос! Бархатный, будто маститый оперный баритон, и вкрадчивый, как кошачья лапка. Он затих именно тогда, когда колымага проезжала мимо солдатского поста при воротах. Предварительно баритон разогрел умелой галантной шуткой смех двух сеньор до пограничного с икотой состояния.
– Вот веселятся бабёнки! – завистливо подкрутил ус стражник с алебардой. – Небось и шторки-то спустили, что шатолюрское средь бела дня хлещут…
– Да хорош брюзжать! – зевнул второй стражник, который только что кивнул кучеру, как старому знакомому. – Это же ювелирша с Арко-дель-Маре и сестрица её. Чего бы им не веселиться, патент на особую продажу жемчуга этой семейке сам дож отписал! И день уж на исходе, наш черёд пропустить после смены стаканчик.
Солдаты скрылись в караулке, помпезная колымага двинулась дальше, а бархатный мужской голос теперь звучал гораздо чаще – до самого зажиточного торгового квартала у старинного моста Арко-дель-Маре, где начиналась сеть водных городских путей. Остановилась карета напротив роскошной гостиницы, занимавшей трёхэтажный старинный особняк под чванливой вывеской «Пусть конкуренты плачут!». Парнишка в шляпе, как будто даже и не дремавший минутой ранее, мигом соскочил с облучка и бросился к «горбку» экипажа вытаскивать багаж: дорожный сундук и кожаный мужской несессер.
Самое интересное, что раскисшая бесформенная шляпа над весьма подвижной и довольно лукавой физиономией юнца враз куда-то пропала. Вместо неё на кудрявой темноволосой голове нарисовался серый тонкий берет с небольшими полями и сизым пером голубя – распространённый городской аксессуар незнатных бризольцев, не имеющих отношения к стезе моряка. Носить такой мог кто угодно, будь то посыльный, мастеровой, цирюльник или же торгаш на рынке. Потёртый пыльный плащ тоже исчез с завидной быстротой, под ним обнаружился простой и добротный костюм камердинера при состоятельном господине. Подмигнув кучеру, как старому знакомцу, юнец постучал кулаком в стенку колымаги, сопровождая действие словами:
– Пожалуйте, ваша милость!
И дверцы тут же распахнулись, выпуская на мостовую обладателя бархатного голоса и разжигателя смеха сеньор в одном лице: молодого мужчину лет двадцати пяти – двадцати шести, щёголя вполне привлекательной наружности.
Очень высокий, широкоплечий и статный, тот был одет в безукоризненно подогнанный по фигуре распашной кафтан из дорогого чёрного сукна на шёлковой подкладке. Широкие обшлага рукавов, декорированные неброским, но филигранным серебряным шитьём, позволяли рассмотреть краешек кружевных манжет сорочки – а такие кружева, между прочим, плетут мастерицы из Ламервея, и стоит их драгоценная работа едва ли меньше, чем уместится ряд золотых дукатов на ширине и длине отреза из рулона. Набивная вышивка на шёлковом камзоле под кафтаном тоже являла собой штучный образчик швейного искусства, а о всяких там серебряных застёжках да пуговицах и говорить не приходилось! Даже на начищенных сапогах из кожи тончайшей выделки, в которые были заправлены облегающие, но не стесняющие движений бриджи, посверкивали обувные пряжки. На Коста Азуро популярен чёрный цвет, как признак тонкого вкуса, проявляющегося в умении играть с фактурой тканей и тонами, коих в аристократическом наряде записного щёголя или модницы не может быть менее трёх.
Прим. авт.: Без лингвистических игр автор никак не обойдётся, вы же поняли. Скудные познания в французском позволили придумать некий Шатолюр, где производят вино (от chateau, замок и lure, манить – хорошее вино по названию шато, где оно родилось, всегда кого-то манит, правда?; Ламервей (от la merveille, чудо). Итальянский и испанский флёр тоже будет и в названиях, начиная с Коста Азуро, и в обращениях, и в именах… Я не стану перегружать текст сносками примерных переводов, потому что не все они подлинные и дословные, где-то это будет всего лишь абракадабра в стилистике языков.
Оттенки чёрного в глазах любого знатока отменно ладили с серебром: сочный антрацитовый – для приталенного кафтана, гагатовый – для камзола, матовый пурпурно-чёрный – для бриджей, ониксовый намекал на своё присутствие в кружевах и воротнике сорочки, глянцевому чёрному нашлось место на голенищах сапог... И головной убор не забудьте: приезжий господин лихо водрузил на макушку треуголку, отделанную богатым плюмажем из страусовых перьев. Треуголка только что участвовала в галантном расшаркивании с оставшимися в глубине экипажа смеющимися дамами: одним-единственным движением она была и надета, и сдвинута вбок на дюйм, показывая особый шик отточенного жеста. Одновременно мужчина другой рукой вальяжно опёрся на трость с украшенным эмалью мощным набалдашником, и сделал это абсолютно легко, красиво и естественно, без всякой картинности.
Щёголь, как есть – от перьев на треуголке до кончиков идеально подстриженных и отполированных ногтей! Посмотрите на его камзольную шпагу, слегка оттопыривающую полу кафтана: тонкие лёгкие ножны отделаны бархатом вместо сафьяна или кожи, а будь у вас возможность рассмотреть серебряное устье, заметили бы гравировку. Искусно украшенный эфес тоже не выбивался из общей демонстрации вкуса владельца шпаги, который до нежного томления в душах особ женского пола был хорош собой – c мужественным и гладко выбритым лицом с чистой кожей и широкими выразительными бровями, которые склонные к поэтичности приморские жители называют «чаячьими крыльями», серо-карими глазами с весёлым прищуром и мягкой располагающей улыбкой. Такому красавчику место на вечернем променаде вдоль набережной у дворца дожа, а в порт Бризолы лучше не соваться: запачкается, да и моряки паркетных шаркунов не любят… О, и последний укол в дамское сердце без всякой шпаги, последний штрих – иссиня-чёрные волосы, обрамляющие лицо щёголя отдельными аккуратными прядями. В придачу ко всем достоинствам наряда и внешности он ещё и роковой брюнет с чарующим голосом, будто кошачья лапка! Такого в порту точно бы закидали селёдочными головами, если бы…
О, нет. Не закидают. Поостерегутся. Даже не рискнут припечатать прозвищем вроде Жерди или Оглобли из-за высокого роста. А какой-нибудь ярмарочный вор не захочет срезать ни одну из этих замечательных серебряных застёжек кафтана приезжего щёголя… Сразу по нескольким причинам, совокупность которых впечатляет.
Во-первых, причёска щёголя. Иссиня-чёрные волосы рокового брюнета со смазливой физиономией и чистой кожей заплетены в длинную чёрную косу, следуя обычаю самой дальней точки побережья Коста Азуро, Валь Ди Венти – Долины Ветров. В Бризолу прибыл ветреник-вентиец – со всеми вытекающими из визита последствиями. Прячьте дочек, разлюбезные мамаши всех сословий, а насчёт вмешательства папаш – это уж как получится, ибо порой для расправы с таким любителем потоптаться в чужом саду приходится нанимать десяток умельцев пустить кровь без лишних вопросов. Девять могут не сдюжить.
Глумливая кабацкая песенка, «Вентийцы не стригут власы», поётся либо в хлам пьяными дурнями, которым море по колено, либо… при отсутствии хотя бы одного вентийца поблизости. Говорят, длинные волосы в драке помеха, а коса и подавно, но только не мужчинам Долины Ветров, имеющим репутацию отпетых драчунов с самого раннего детства. В ссоре уроженцы тамошних мест вспыхивают быстрее, чем сухая прошлогодняя трава под жарким солнцем предгорий, а неосторожный хват за косу может спровоцировать дюжину обманных приёмов, приводя к поражению противника, и часто – смертельному.
– Шкура на башке у вентийцев больно крепкая! – крякнет какой-нибудь бывалый шкипер в таверне и с досадой отвернётся от приставшего с расспросами насчёт песенки собеседника.
Почему та песенка вообще поётся, глумливая и откровенно завистливая, с осуждающим и ехидным подтекстом – разве из-за символа мужественности, отрицаемого в других местах Коста Азуро и окрестностей?
Нет, конечно. Драчуны, родившиеся в солнечном краю Валь Ди Венти, наделены столь горячей кровью в жилах, что она воспламеняется от любого неосторожного взора хорошенькой женщины. Это ли не повод для мужской ревности, ибо среди красоток побережья гуляет упорный слух о том, что длина пресловутой косы связана много с чем другим, и отнюдь не с ростом! Также в засушливом краю (с говорящим названием!) ветер гуляет в карманах по причине всем известной манеры сорить деньгами, что породило привычку искать богатства на стороне и снова тратить его напропалую… Вот и второй повод для неприязни. Среди вентийцев много искателей приключений, наёмников и прожигателей жизни. Они действительно ветреники во всём – от кошелька до постели. Только не вздумайте об этом заикнуться при вентийцах. Про «во-первых» вы уже знаете, а во-вторых…
Трость с эмалевым набалдашником, распространённый атрибут внешности модников побережья – прекрасное подспорье шпаге, и при должном обращении становится куда более страшным оружием, мощный удар которым запросто размозжит череп. То, что кажется покрытой эмалью деревянной рукоятью трости, таковой не является, а лишь похоже с виду. Этакие особые набалдашники вытачивают из невероятно прочной кости позвонков драконьего хребта – вымершей по всем трём континентам летающей твари. Внутрь ещё и свинец залит, как пить дать пьяному матросу в утренний сушняк. Опять штучная работа! Стоит такая щегольская трость дороже камзольной шпаги, а то, что приезжий господин владеет ею столь же мастерски, как обжора – суповой ложкой, не подлежит сомнениям.
