Сашка подошла к нему и взяла за предплечье. Он вздрогнул и остановился.
— Ни в чем вы не ошиблись, Александр Николаевич. Уж не знаю как, но в моих глазах вы увидели то, что там есть на самом деле. — Хлопов развернулся и посмотрел на нее. — Я только не хочу делать вам больно, Александр Николаевич. Ибо есть обстоятельства, которые я никак не могу вам назвать, но мы все равно не сможем быть вместе.
Хлопов застыл и смотрел на нее, не сводя глаз. Тогда Сашка привстала на цыпочки и прикоснулась губами к уголку рта и мягкой кудрявой щетине усов и бороды.
— Пожалуйста, не обижайтесь! В этом никто не виноват. Это не в моей и не в вашей власти.
Через мгновение она ни о чем не в состоянии была думать, растворяясь в нежности поцелуев и объятьях, от которых захватывало дух, в прикосновениях, которые не хотелось останавливать, всем телом прижимаясь к нему до дрожи.
«Вот оно какое, ощущение потерянной головы, — подумала Сашка. — Вполне стоит того, чтобы такое пережить хотя бы раз. Правда, хотелось бы, чтобы навсегда».
Увы, навсегда оно останется только в ее памяти. К сожалению, такова реальность, притом независимо от того, вернется она домой или нет. Этот запах сочной травы и полевых цветов, жуки и шмель, которые до сих пор жужжали над ними, не смотря на то, что солнце уже коснулось горизонта. Не хотелось открывать глаза, но пришлось из любопытства:
— Что вы делаете, Александр Николаевич?
— Любуюсь вами, Александра Алексеевна, — Хлопов приподнялся на локте и смотрел на нее. — Вы такая красивая. И платье идеально подчеркивает смуглую кожу. А эти невероятные минуты ваших поцелуев меня окончательно свели с ума. Решительно не соображаю ничего. Не помню даже, о чем вы мне говорили до этого. Только хотел бы целовать вас вечно и никогда не останавливаться.
— Вечного ничего не бывает.
— Любовь бывает, Александра Алексеевна. Я в этом уверен на все сто процентов.
— Я скоро уеду. — Сашка поднялась и села. — Домой. Я точно это знаю, хотя и не знаю, когда, как и в каком направлении. Мне придется это сделать. Я издалека. Очень издалека. Не спрашивайте ничего, я не знаю — я просто чувствую это.
— Вот как… — Видно было, что ее слова огорчили Хлопова. Он тоже поднялся и сел. — Ну так знайте: я найду вас даже в этом вашем далеке, чего бы мне это ни стоило! Вы ведь можете доверять мне, как самой себе. Я прекрасно понимаю, что вы чего-то мне не договариваете.
— Здесь дело не в доверии, поверьте. Я сама многого не знаю и не понимаю. Когда пойму, возможно, расскажу.
— Тогда хотя бы примите на память мой подарок, не откажите, — он достал из кармана тот самый гранатовый браслет с черным серебром. — Я когда увидел у вас на шее гранатовые бусы, вспомнил сразу о нем, но не решался подарить. Вы к себе не подпускали, сразу подумали бы, что подкупаю старинным бабкиным украшением.
Александра едва не расплакалась, трогая бусы на своей шее. Мысли били в ее голове фонтаном: «Вот он, выход. Выход отсюда!»
— Александр Николаевич, пожалуйста, поймите меня: я не могла молчать о своих чувствах после вашего признания. Это было бы бесчеловечно по отношению к вам. Но эти минуты, что мы провели вместе, эти двадцать минут поцелуев — скорее всего, единственное, что нам останется вспоминать.
— Даст Бог, увидимся еще не раз, Александра Алексеевна.
Хлопов надел браслет на руку Сашке и стал целовать ее ладони, заставляя снова закрыть глаза.
— Мне нечего вам подарить в ответ. — Сашка поцеловала его душистую макушку. — Только вот, глядите…
Она потянулась и достала из сумочки сложенный вчетверо лист, на котором нарисовала ее портрет Харитина.
— Красота какая! Это лучший подарок, какой можно было бы представить!
— Прощайте, Александр Николаевич! — сказала Сашка, когда они уже стояли у ворот церкви.
— Вы так прощаетесь, Александра Алексеевна, будто прямо завтра и исчезнете, словно видение. Словно и не было вас здесь никогда.
— Кто знает? Разве что один только Господь.
Сашка набрала полные легкие воздуха, приподнялась на цыпочках и поцеловала Хлопова в щеку, от чего он едва не растаял, краснея от смущения.
В доме она сразу попала под осуждающий взгляд батюшки.
— Отец Анатолий, ну скажите уже, что вы все смотрите так осуждающе! Я лишний раз боюсь заговорить с Хлоповым, чтобы потом вам на глаза не попадаться.
— Меня вам стыдиться не стоит, я не враг вам. Но негоже ведь, Александра Алексеевна, близкую дружбу с помещиком водить. Ничего хорошего вас с ним не ждет.
— А с кем ждет?
Отец Анатолий подошел ближе и робко добавил:
— Я ведь не смогу потом вам помочь. — Он минуту помолчал,. — Любите Хлопова?
— С чего вы взяли?
— Тогда выходите за меня замуж! Я буду крепкой защитой и надежной опорой вам всю жизнь.
— Да какая же из меня матушка, отец Анатолий? Я — сплошной водоворот страстей и никакого смирения. Что с меня, грешной, взять можно толкового?
— Матушка вы были бы самая что ни на есть лучшая!
— Отец Анатолий, вы не знаете, про что говорите!
— Почему на ваших глазах слезы? Он обидел вас?
— Нет-нет, пойдемте!
— Куда?
— В церковь пойдемте. Исповедоваться время пришло.
Она взяла священника за руку и повела через двор в храм.
— Мои чувства к Хлопову ровным счетом не имеют никакого значения.
— Как это не имеют? Именно чувства человека до греха и доводят, если обуздать их не получается.
— Возьмите, батюшка, все, что вам нужно для исповеди, и давайте присядем. Разговор будет долгим.
Отец Анатолий принес библию, крест, зажег свечи, лампаду и сел рядом с Сашкой на лавку.
— Грешна я, батюшка, грешна и виновата перед вами. Потому прошу прощения у Господа и у вас. Надеюсь, вы сможете меня понять. — Она вздохнула. — Пути Господни неисповедимы, и воистину нам не всегда дано понять замысел его. Но Господь ведь ничего не делает просто так, — она подняла заплаканное лицо на Анатолия.
— Продолжай, дочь моя. Уже только то, что ты пришла на исповедь, — дорога к его прощению.
— Я сказала вам не всю правду о себе, потому что на это были серьезные причины. Меня бы сочли умалишенной и все. Я прекрасно помню, кто я и откуда, только как попала сюда к вам — одному Богу известно. Меня зовут Александра Алексеевна, это правда. И я родственница Нужного Герасима Осиповича. Только я его… праправнучка.
Она говорила это, глядя в глаза священнику.
— Но, позвольте, как же это возможно, Александра Алексеевна?
Сашка залилась слезами:
— Вы ведь видите, отец Анатолий, что я не сумасшедшая и не ведьма никакая. Просто знаю немного больше остальных. За то время, что вы меня знаете, вы же поняли, что я нормальный адекватный человек? Только не знаю я, как это произошло! Не знаю! Но если Господь меня послал сюда, то так нужно было, значит?
Отец Анатолий потер лицо руками, приходя в себя.
— Я не барышня.
— Вы не волнуйтесь только, Александра Алексеевна. Это тайна исповеди, и вы можете рассказать мне все. — Он взял ее за руку, что придало Сашке сил, и она снова смогла говорить. — Кто же вы тогда и как вы так говорить по-нашему наловчились?
— В этом сложного ничего нет, я же образована и неглупа, воспитана, но я совсем не барских кровей. Просто я живу почти через двести лет от сегодняшнего дня. В том времени все люди образованы, и только если они сами не хотят учиться, то не учатся. Но в школе одиннадцать лет все сидят за партой.
— Помилуйте? Одиннадцать лет?
— Да. Потом дети поступают в институты, высшие учебные заведения или средние и получают профессию, потом работу. Бедные не обязаны служить богатым, только если они сами решат зарабатывать себе на жизнь таким образом, и они получают достойные деньги за помощь по хозяйству.
Анатолий слушал внимательно и задумчиво, был немного растерян.
— Я приехала в Александровку там, в своем времени, чтобы погостить у бабушкиной сестры. Моей бабушки уже нет в живых. Сын Герасима Осиповича, Семен, — это отец моей родной бабушки Марии, а Харитина — тетка. Так вот, в деревне у нас давно ходят легенды про ручей. Что, мол, необыкновенное это заповедное место, что парубков с девицами он венчает. И если уж ручей кого кому в пару выберет, то так тому и быть, будут жить душа в душу до самой смерти. Был у меня жених, но он не очень хороший человек, и я сильно засомневалась замуж за него идти. Вот и пошла к ручью совета спросить. А в ночь перед этим бабушка Александра Семеновна мне принесла браслет, вот такой, — Сашка показала на украшение. — Сказала, что только я могу хранить его в нашей семье и передавать из поколения в поколение. Я историю семейную писать начала, родословную составляю и много чего по документам старинным про родных своих узнала. Считаю, что человек должен корни свои знать, иначе как жить тогда?
— Это вы верно говорите. Человек без прошлого — словно дерево без корней, не устоит.
— Потому бабушка браслет мне и принесла. Никому до него больше нет никакого дела. Браслет этот Харитина передала. В семье считали, что в нее молодой барин влюблен был и подарил на прощание, потому как жениться не мог. Меня так эта история увлекала, и я все думала, какая ж у них любовь была, вот бы хоть одним глазком посмотреть…
— …и посмотрела.
— Посмотрела не то слово. — Сашка вытерла рукой слезы, которые все равно накатывали на глаза. — Я пошла к ручью и браслет на руку надела. Спустилась к воде, потрогала ее рукой, а браслет возьми и соскользни с руки. Едва он ее коснулся, у меня голова закружилась. А очнулась я в бричке у Герасима, когда вы в мое лицо всматривались. Когда поняла, что происходит, едва не закричала от ужаса. Только скажи я это все сразу, меня бы блаженной признали и в больницу упекли. Поэтому я молчала.
— Разумно, с ходу бы и я, наверное, не поверил. Воистину, Господи, пути твои неисповедимы, и замысел твой не постичь простому смертному, — отец Анатолий перекрестился.
— Вы даже если не поверите, отец Анатолий, вы все равно по ходу жизни убедитесь, что я не обманываю. Жизнь у вас будет долгая, и многое вы увидите своими собственными глазами.
— То есть вы говорите, что будущее знаете?
— Только то, что до моего времени случится. Что уже было.
— И в каком же вы году живете?
— Лучше не спрашивайте…
— В две тыщи…
— …двадцать первом.
Отец Анатолий снова перекрестился.
— Не молчите, батюшка, прошу вас!
— Мысли путаются от таких известий. Значит, барин браслет не Харитине подарил, а вам? При вас же его раньше не было.
— Да. Мне его Хлопов сегодня на прогулке подарил после признания в любви.
— И потому вы его поцеловали? Или все-таки вы тоже к нему что-то чувствуете?
— Ах, отец Анатолий! Не спрашивайте! Какая разница, что я чувствую? Теперь-то какая разница? Я хотела узнать, как браслет в семью попал, вот и узнала. Коль браслет появился, значит, уходить мне пора.
— Но как?
— Я до конца ни в чем не уверена. Просто если браслет меня сюда привел, то, возможно, он может отправить меня обратно домой. Вот завтра и узнаем все с вами наверняка. Вы мне поможете?
— Помогу, конечно. Но в чем?
— Я письма напишу, попрощаться со всеми, но так, чтобы они не поняли толком ничего. Оставлю своим больным наставления, как лечить дальше, а спозаранку вы проводите меня к ручью. Просьба у меня к вам, батюшка. Когда я исчезну, то браслет останется. Отдайте его Харитине вместе с письмом моим. Думаю, так он в семью нашу и попал. Сделаете?
— Сделаю, конечно, а как же… Хлопов?
— Я письмо и ему напишу. Попробую что-то объяснить… Да я не знаю, батюшка, получится ли вообще что-то! — Александра снова стала плакать.
— Александра Алексеевна, не плачьте! Мне горько это видеть. Душа рвется на части. Бог милостив, он видит нужды наши.
— Мне страшно. Очень. Я не привыкла к такой жизни, к этому быту, к этим диким нравам, когда мужики на женщину посреди улицы наброситься могут. Это ужасно!
— А там у вас… там не так? — осторожно спросил отец Анатолий.
— У нас? Случается, конечно, но редко. Это тяжкие преступления, и за это садят в тюрьму. Как правило, такие люди больны или слишком пьяные, они не в состоянии себя контролировать. У нас другие нравы, более свободные, и чтобы получить женщину, не стоит на нее набрасываться посреди улицы. Это можно сделать в любое время и по обоюдному желанию.
— Какие странные вещи вы рассказываете.
— Да, к сожалению, с моралью у нас не очень. Но и хорошего много. Столько, что потом точно не захочешь жить здесь, в вашем времени.
— Расскажите мне о себе. Вы врач?
— Нет. Я писатель, по образованию филолог — это тот, кто язык изучает, говор человеческий то есть.
— Нешто это изучать будут?
— Будут, а как же! В наше время и медицина творит чудеса такие, что и додуматься невозможно. У моей сестры трое детей, и я всю жизнь ей помогаю, когда они болеют. Знаю про болезни, докторов, лекарства. От таких ран, как вон у Стешки, у нас точно нельзя умереть. Есть мази специальные. И от поноса, и от жара, и от оспы никто не умирает. Правда, есть другие болезни, более новые и серьезные, которые еще не знают, как лечить, но это ненадолго и их мало. Я ж почему заразы не боюсь? У меня от всего прививка есть. Это укол специальный, после которого эти болезни не страшны.
Отец Анатолий погладил бороду:
— Значит, и рак поборют?
— Ни в чем вы не ошиблись, Александр Николаевич. Уж не знаю как, но в моих глазах вы увидели то, что там есть на самом деле. — Хлопов развернулся и посмотрел на нее. — Я только не хочу делать вам больно, Александр Николаевич. Ибо есть обстоятельства, которые я никак не могу вам назвать, но мы все равно не сможем быть вместе.
Хлопов застыл и смотрел на нее, не сводя глаз. Тогда Сашка привстала на цыпочки и прикоснулась губами к уголку рта и мягкой кудрявой щетине усов и бороды.
— Пожалуйста, не обижайтесь! В этом никто не виноват. Это не в моей и не в вашей власти.
Через мгновение она ни о чем не в состоянии была думать, растворяясь в нежности поцелуев и объятьях, от которых захватывало дух, в прикосновениях, которые не хотелось останавливать, всем телом прижимаясь к нему до дрожи.
«Вот оно какое, ощущение потерянной головы, — подумала Сашка. — Вполне стоит того, чтобы такое пережить хотя бы раз. Правда, хотелось бы, чтобы навсегда».
Увы, навсегда оно останется только в ее памяти. К сожалению, такова реальность, притом независимо от того, вернется она домой или нет. Этот запах сочной травы и полевых цветов, жуки и шмель, которые до сих пор жужжали над ними, не смотря на то, что солнце уже коснулось горизонта. Не хотелось открывать глаза, но пришлось из любопытства:
— Что вы делаете, Александр Николаевич?
— Любуюсь вами, Александра Алексеевна, — Хлопов приподнялся на локте и смотрел на нее. — Вы такая красивая. И платье идеально подчеркивает смуглую кожу. А эти невероятные минуты ваших поцелуев меня окончательно свели с ума. Решительно не соображаю ничего. Не помню даже, о чем вы мне говорили до этого. Только хотел бы целовать вас вечно и никогда не останавливаться.
— Вечного ничего не бывает.
— Любовь бывает, Александра Алексеевна. Я в этом уверен на все сто процентов.
— Я скоро уеду. — Сашка поднялась и села. — Домой. Я точно это знаю, хотя и не знаю, когда, как и в каком направлении. Мне придется это сделать. Я издалека. Очень издалека. Не спрашивайте ничего, я не знаю — я просто чувствую это.
— Вот как… — Видно было, что ее слова огорчили Хлопова. Он тоже поднялся и сел. — Ну так знайте: я найду вас даже в этом вашем далеке, чего бы мне это ни стоило! Вы ведь можете доверять мне, как самой себе. Я прекрасно понимаю, что вы чего-то мне не договариваете.
— Здесь дело не в доверии, поверьте. Я сама многого не знаю и не понимаю. Когда пойму, возможно, расскажу.
— Тогда хотя бы примите на память мой подарок, не откажите, — он достал из кармана тот самый гранатовый браслет с черным серебром. — Я когда увидел у вас на шее гранатовые бусы, вспомнил сразу о нем, но не решался подарить. Вы к себе не подпускали, сразу подумали бы, что подкупаю старинным бабкиным украшением.
Александра едва не расплакалась, трогая бусы на своей шее. Мысли били в ее голове фонтаном: «Вот он, выход. Выход отсюда!»
— Александр Николаевич, пожалуйста, поймите меня: я не могла молчать о своих чувствах после вашего признания. Это было бы бесчеловечно по отношению к вам. Но эти минуты, что мы провели вместе, эти двадцать минут поцелуев — скорее всего, единственное, что нам останется вспоминать.
— Даст Бог, увидимся еще не раз, Александра Алексеевна.
Хлопов надел браслет на руку Сашке и стал целовать ее ладони, заставляя снова закрыть глаза.
— Мне нечего вам подарить в ответ. — Сашка поцеловала его душистую макушку. — Только вот, глядите…
Она потянулась и достала из сумочки сложенный вчетверо лист, на котором нарисовала ее портрет Харитина.
— Красота какая! Это лучший подарок, какой можно было бы представить!
— Прощайте, Александр Николаевич! — сказала Сашка, когда они уже стояли у ворот церкви.
— Вы так прощаетесь, Александра Алексеевна, будто прямо завтра и исчезнете, словно видение. Словно и не было вас здесь никогда.
— Кто знает? Разве что один только Господь.
Сашка набрала полные легкие воздуха, приподнялась на цыпочках и поцеловала Хлопова в щеку, от чего он едва не растаял, краснея от смущения.
В доме она сразу попала под осуждающий взгляд батюшки.
— Отец Анатолий, ну скажите уже, что вы все смотрите так осуждающе! Я лишний раз боюсь заговорить с Хлоповым, чтобы потом вам на глаза не попадаться.
— Меня вам стыдиться не стоит, я не враг вам. Но негоже ведь, Александра Алексеевна, близкую дружбу с помещиком водить. Ничего хорошего вас с ним не ждет.
— А с кем ждет?
Отец Анатолий подошел ближе и робко добавил:
— Я ведь не смогу потом вам помочь. — Он минуту помолчал,. — Любите Хлопова?
— С чего вы взяли?
— Тогда выходите за меня замуж! Я буду крепкой защитой и надежной опорой вам всю жизнь.
— Да какая же из меня матушка, отец Анатолий? Я — сплошной водоворот страстей и никакого смирения. Что с меня, грешной, взять можно толкового?
— Матушка вы были бы самая что ни на есть лучшая!
— Отец Анатолий, вы не знаете, про что говорите!
— Почему на ваших глазах слезы? Он обидел вас?
— Нет-нет, пойдемте!
— Куда?
— В церковь пойдемте. Исповедоваться время пришло.
Она взяла священника за руку и повела через двор в храм.
— Мои чувства к Хлопову ровным счетом не имеют никакого значения.
— Как это не имеют? Именно чувства человека до греха и доводят, если обуздать их не получается.
— Возьмите, батюшка, все, что вам нужно для исповеди, и давайте присядем. Разговор будет долгим.
Отец Анатолий принес библию, крест, зажег свечи, лампаду и сел рядом с Сашкой на лавку.
— Грешна я, батюшка, грешна и виновата перед вами. Потому прошу прощения у Господа и у вас. Надеюсь, вы сможете меня понять. — Она вздохнула. — Пути Господни неисповедимы, и воистину нам не всегда дано понять замысел его. Но Господь ведь ничего не делает просто так, — она подняла заплаканное лицо на Анатолия.
— Продолжай, дочь моя. Уже только то, что ты пришла на исповедь, — дорога к его прощению.
— Я сказала вам не всю правду о себе, потому что на это были серьезные причины. Меня бы сочли умалишенной и все. Я прекрасно помню, кто я и откуда, только как попала сюда к вам — одному Богу известно. Меня зовут Александра Алексеевна, это правда. И я родственница Нужного Герасима Осиповича. Только я его… праправнучка.
Она говорила это, глядя в глаза священнику.
— Но, позвольте, как же это возможно, Александра Алексеевна?
Сашка залилась слезами:
— Вы ведь видите, отец Анатолий, что я не сумасшедшая и не ведьма никакая. Просто знаю немного больше остальных. За то время, что вы меня знаете, вы же поняли, что я нормальный адекватный человек? Только не знаю я, как это произошло! Не знаю! Но если Господь меня послал сюда, то так нужно было, значит?
Отец Анатолий потер лицо руками, приходя в себя.
— Я не барышня.
— Вы не волнуйтесь только, Александра Алексеевна. Это тайна исповеди, и вы можете рассказать мне все. — Он взял ее за руку, что придало Сашке сил, и она снова смогла говорить. — Кто же вы тогда и как вы так говорить по-нашему наловчились?
— В этом сложного ничего нет, я же образована и неглупа, воспитана, но я совсем не барских кровей. Просто я живу почти через двести лет от сегодняшнего дня. В том времени все люди образованы, и только если они сами не хотят учиться, то не учатся. Но в школе одиннадцать лет все сидят за партой.
— Помилуйте? Одиннадцать лет?
— Да. Потом дети поступают в институты, высшие учебные заведения или средние и получают профессию, потом работу. Бедные не обязаны служить богатым, только если они сами решат зарабатывать себе на жизнь таким образом, и они получают достойные деньги за помощь по хозяйству.
Анатолий слушал внимательно и задумчиво, был немного растерян.
— Я приехала в Александровку там, в своем времени, чтобы погостить у бабушкиной сестры. Моей бабушки уже нет в живых. Сын Герасима Осиповича, Семен, — это отец моей родной бабушки Марии, а Харитина — тетка. Так вот, в деревне у нас давно ходят легенды про ручей. Что, мол, необыкновенное это заповедное место, что парубков с девицами он венчает. И если уж ручей кого кому в пару выберет, то так тому и быть, будут жить душа в душу до самой смерти. Был у меня жених, но он не очень хороший человек, и я сильно засомневалась замуж за него идти. Вот и пошла к ручью совета спросить. А в ночь перед этим бабушка Александра Семеновна мне принесла браслет, вот такой, — Сашка показала на украшение. — Сказала, что только я могу хранить его в нашей семье и передавать из поколения в поколение. Я историю семейную писать начала, родословную составляю и много чего по документам старинным про родных своих узнала. Считаю, что человек должен корни свои знать, иначе как жить тогда?
— Это вы верно говорите. Человек без прошлого — словно дерево без корней, не устоит.
— Потому бабушка браслет мне и принесла. Никому до него больше нет никакого дела. Браслет этот Харитина передала. В семье считали, что в нее молодой барин влюблен был и подарил на прощание, потому как жениться не мог. Меня так эта история увлекала, и я все думала, какая ж у них любовь была, вот бы хоть одним глазком посмотреть…
— …и посмотрела.
— Посмотрела не то слово. — Сашка вытерла рукой слезы, которые все равно накатывали на глаза. — Я пошла к ручью и браслет на руку надела. Спустилась к воде, потрогала ее рукой, а браслет возьми и соскользни с руки. Едва он ее коснулся, у меня голова закружилась. А очнулась я в бричке у Герасима, когда вы в мое лицо всматривались. Когда поняла, что происходит, едва не закричала от ужаса. Только скажи я это все сразу, меня бы блаженной признали и в больницу упекли. Поэтому я молчала.
— Разумно, с ходу бы и я, наверное, не поверил. Воистину, Господи, пути твои неисповедимы, и замысел твой не постичь простому смертному, — отец Анатолий перекрестился.
— Вы даже если не поверите, отец Анатолий, вы все равно по ходу жизни убедитесь, что я не обманываю. Жизнь у вас будет долгая, и многое вы увидите своими собственными глазами.
— То есть вы говорите, что будущее знаете?
— Только то, что до моего времени случится. Что уже было.
— И в каком же вы году живете?
— Лучше не спрашивайте…
— В две тыщи…
— …двадцать первом.
Отец Анатолий снова перекрестился.
— Не молчите, батюшка, прошу вас!
— Мысли путаются от таких известий. Значит, барин браслет не Харитине подарил, а вам? При вас же его раньше не было.
— Да. Мне его Хлопов сегодня на прогулке подарил после признания в любви.
— И потому вы его поцеловали? Или все-таки вы тоже к нему что-то чувствуете?
— Ах, отец Анатолий! Не спрашивайте! Какая разница, что я чувствую? Теперь-то какая разница? Я хотела узнать, как браслет в семью попал, вот и узнала. Коль браслет появился, значит, уходить мне пора.
— Но как?
— Я до конца ни в чем не уверена. Просто если браслет меня сюда привел, то, возможно, он может отправить меня обратно домой. Вот завтра и узнаем все с вами наверняка. Вы мне поможете?
— Помогу, конечно. Но в чем?
— Я письма напишу, попрощаться со всеми, но так, чтобы они не поняли толком ничего. Оставлю своим больным наставления, как лечить дальше, а спозаранку вы проводите меня к ручью. Просьба у меня к вам, батюшка. Когда я исчезну, то браслет останется. Отдайте его Харитине вместе с письмом моим. Думаю, так он в семью нашу и попал. Сделаете?
— Сделаю, конечно, а как же… Хлопов?
— Я письмо и ему напишу. Попробую что-то объяснить… Да я не знаю, батюшка, получится ли вообще что-то! — Александра снова стала плакать.
— Александра Алексеевна, не плачьте! Мне горько это видеть. Душа рвется на части. Бог милостив, он видит нужды наши.
— Мне страшно. Очень. Я не привыкла к такой жизни, к этому быту, к этим диким нравам, когда мужики на женщину посреди улицы наброситься могут. Это ужасно!
— А там у вас… там не так? — осторожно спросил отец Анатолий.
— У нас? Случается, конечно, но редко. Это тяжкие преступления, и за это садят в тюрьму. Как правило, такие люди больны или слишком пьяные, они не в состоянии себя контролировать. У нас другие нравы, более свободные, и чтобы получить женщину, не стоит на нее набрасываться посреди улицы. Это можно сделать в любое время и по обоюдному желанию.
— Какие странные вещи вы рассказываете.
— Да, к сожалению, с моралью у нас не очень. Но и хорошего много. Столько, что потом точно не захочешь жить здесь, в вашем времени.
— Расскажите мне о себе. Вы врач?
— Нет. Я писатель, по образованию филолог — это тот, кто язык изучает, говор человеческий то есть.
— Нешто это изучать будут?
— Будут, а как же! В наше время и медицина творит чудеса такие, что и додуматься невозможно. У моей сестры трое детей, и я всю жизнь ей помогаю, когда они болеют. Знаю про болезни, докторов, лекарства. От таких ран, как вон у Стешки, у нас точно нельзя умереть. Есть мази специальные. И от поноса, и от жара, и от оспы никто не умирает. Правда, есть другие болезни, более новые и серьезные, которые еще не знают, как лечить, но это ненадолго и их мало. Я ж почему заразы не боюсь? У меня от всего прививка есть. Это укол специальный, после которого эти болезни не страшны.
Отец Анатолий погладил бороду:
— Значит, и рак поборют?
