– Ты почему вчера на берег не пришла? – строго спросил Фарго, когда Ирина вышла из комнаты.
– А… а мы же с вами в Саду Иллюзий вчера виделись, – растерялась Ирина от такой атаки.
– И что? Ты же каждый день на берег ходила, а теперь перестала. Почему?
– Некогда было, – призналась Ирина.
– Ну-ка, пойдём со мной, – он встал и безошибочно взял Ирину за руку.
– Куда?
– Куда, куда… – ворчливо выговорил он. – Куда скажу! Пошли!
Бесцеремонный тип! Может, следовало бы отказаться, даже, нужно было, наверное, отказаться. Согласовывать всё-таки подобные визиты надо. А если бы была не дома? А если бы над тестом как раз сидела? Или заболела. Или ногу бы сломала… хотя ой, вот ногу как раз и не надо.
Но Ирине стало любопытно, в чём, собственно, дело. И она позволила себя утащить.
Внизу, у основания Оранжевого Городка, стояла машина Фарго, ярко-алый обтекаемый конус без окон и дверей, такие легко можно было увидеть на трассах, идущих высоко над головой, – разных размеров и расцветок. Индивидуальник или, в обиходе, тант. «Танк?» – переспросила Ирина, услышав впервые это слово от Кмеле, на что получила взрыв веселья. «Сама ты танк!» – и снова хохот. «Гражданская машина индивидуального пользования, а первым, кто сконструировал её прототип триста стандартных тому назад, был рианк Тантаверайшенме, вот и назвали по первым пяти звукам его имени…» «А ты откуда знаешь имя конструктора?» – подозрительно спросила Ирина. Всё-таки, довольно специфичное знание, люди склонны забывать имена, гремевшие даже всего десять лет назад, не говоря уже о сотнях. «Я – пилот!» – надувшись от важности, сообщила Кмеле. – «Я – не просто вожу всё, что движется, я знаю историю создания всего, что движется!» «И как чинить?» – поддела Ирина. «Да!» «Ну, и как?» «Код службы спасения – фиолетовый-фиолетовый…»
Фиолетовый – цвет опасности, цвет смерти, и одновременно службы спасения, как оказалось. О том, чтобы починить высокотехнологичную машину своими собственными руками, не могло быть и речи. Целый завод нужен, чтобы починить такое. Ирина тогда подумала, что же в случае поломки Кмеле будет делать на не заселённой разными службами дикой планете, куда девочка так рвалась на практику, но вслух ничего не сказала, пожалела ребёнка. Может быть, были у них всё-таки курсы юных механиков, но, скорее всего, техника на такие планеты поставлялась супернадёжная и простая в обслуживании…
… Внутри танта-индивидуальника Ирина ещё не бывала, и потому с интересом оглядывалась. Правда, смотреть оказалось не на что. Просто пустое помещение с подушками на полу, и всё! Стены и потолок прозрачные изнутри. А где кабина пилота, спрашивается?! Приборы управления? Не поведёт же сам Фарго, он же слепой!
Фарго поступил просто: назвал адрес, и машина резво взяла с места. Ирина не почувствовала ускорения, но стремительно полетевшие вниз конструкции Оранжевого Городка заставили её взвизгнуть и шлёпнуться на пол: показалось, будто из-под ног уходит опора, и тело зависает в полной невесомости. Фарго ловко кинул ей подушку, сам он сидел спокойно и улыбался чему-то своему. Наверное, снова придумывал что-то из своей музыки.
Полёт длился недолго. Машина приземлилась на вершина одного из пирамидальных кварталов города, Ирина видела вершины таких кварталов, когда ходила гулять к реке – нечто далёкое и недосягаемое. Судя по тому, какой отсюда открывался вид, жильё тут было статусное донельзя. Ирина так и не поняла, у Фарго здесь дом, совмещённый со студией, или студия, совмещённая со спальным местом? Спартанский минимализм во всём кричал о втором варианте, но под очередным переходом оказался громадный пруд в стиле «горное озеро», с островками, камнями и растениями, вот и понимай, как знаешь.
Огромный гулкий зал с прозрачными стенами был почти пуст, если не считать стоявшего у стены…
– Ой! – изумилась Ирина, узнав инструмент.
Рояль. Самый настоящий! Огромный, белый, с открытой крышкой, готовый к работе. Разве что клавиши не чёрные и белые, а тёмно-коричневые и кремовые… и декоративный рисунок на крышке, боках, ножках, очень уж странный, насыщенный, синий…
– Я сразу подумал, когда тебя услышал, – сказал Фарго, – что ты сможешь сыграть на рамеевтане. Редкое умение, по-настоящему редкое. Иди сюда, иди, иди! Попробуй.
– А он у вас откуда? – заторможено спросила Ирина, по-прежнему отказываясь верить своим глазам.
– Долгая история, как-нибудь потом расскажу. Понимаешь, прежде, чем браться за метаморфную панель с ментальным управлением, необходимо выучиться играть на настоящем инструменте, иначе не получится ничего. Вот уж я учился, – он скорчил рожицу, Ирина прыснула, до того забавно вышло.
Что-то брезжило в памяти. Об обучении. О том, что не один год ушёл и что наука непростая, и вряд ли она была простой даже для такого гения, как Фарго.
– Сыграй ещё раз про защитный купол от непогоды.
– Защитный купол от непогоды? – не поняла Ирина.
– Забыл слово, – с досадой поморщился Фарго. – Ну, вот это вот, – и он напел своим изумительным голосом мелодию.
– «Шербургские зонтики»! – поняла Ирина.
– Зон-те-ги, – со вкусом повторил Фарго, ногой подвигая стул поближе. – Точно. Давай.
– Попробую, – сказала Ирина. – Всё-таки это не совсем тот инструмент, на котором я училась…
Но когда пальцы тронули клавиши, память вернулась сама, помимо сознания. Да, звук отличался по тону, ненамного, но всё же. Однако отличие не мешало, наоборот, странным образом помогло. И «Шербургские зонтики» были сыграны, со вкусом и удовольствием, а потом Ирина учила слепого, как правильно играть, а объяснить же толком ничего не могла, только показать. А он ловил мелодию на слух, добиваясь идеального повторения. А когда, наконец-то, у него получилось, звук в звук, тональность в тональность, он внезапно начал придумывать, обыгрывая услышанное самыми неожиданными способами.
Ирина сидела тихонько и жадно слушала, поражаясь тому, что можно сотворить с инструментом, если ты – гений. И это Фарго ещё не пел!
Он оборвал игру – звук какое-то время затихал, растворяясь в гулком, специально оборудованном под такую работу зале. И вдруг спросил:
– Может, ещё что вспомнишь?
– Я после вас сыграть не смогу! – честно предупредила Ирина.
– Как сможешь.
– Нет, не сегодня, – поспешила отказаться Ирина. – Пока я ничего не вспомнила.
Хотя в пальцах горело. А ведь смогла бы сыграть что-то ещё. Наверняка.
– О, – Фарго поднял палец, – Донграм идёт!
Ирина ничего не слышала.
– Это мой визуализатор, один из лучших во всей локали Анэйвалы. Расскажешь ему про эти ваши… зон-те-ги… нарисует.
– Расскажу, – пообещала Ирина.
Где-то внутри с тихим писком скончался здравый смысл: надо было возвращаться домой, готовится к тесту, но заикнуться об этом сейчас оказалось попросту невозможно. Внезапно втянули в подготовку очередного номера в новой концертной программе знаменитости; кто же по доброй воле откажется от подобного?! Ирина вокруг таких дураков не увидела.
«Ладно», – решила она, – «закончим – вернусь, в унусе есть адрес моего Городка, что-нибудь придумаю, в смысле, как добраться. Тест завтра во второй половине дня, успею».
Наивная. Она ещё не знала, что уже опоздала, заранее.
Последующие несколько дней можно было объединить под одним заголовком: рождение шедевра. Фарго задал сумасшедший темп, Донграм не отставал, еще эти двое без конца сыпали шуточками и полным дуракавалянием, легко цепляли Ирину, которая поначалу хоть и дичилась, но к вечеру уже привыкла и даже не без успеха шутила сама. На волне позитива работа летела вперед на всех парах.
– А почему люди у тебя в клеточку? – спрашивала она у чернокожего, с алыми кудрями, Донграма.
– Это Аркатамеевтан, они там все такие разлинованные, – объяснял он.
– А почему именно они?
– Древняя очень раса. Ушла в закат, когда про Анэйвалу еще никто не слышал. Но остались города, легенды. И записи…
И они вместе просматривали хроники Аркатамеевтана – их города действительно очень напоминали старые города Ирининой потерянной родины. Каменные башенки, мощенные булыжником улицы, яркие, вьющиеся по стенам и изгородям вродерозы, только не красные, а – желтые, оранжевые и синие. И люди действительно в клеточку все – смуглые лица, разлинованные естественным пунктиром белого пигментного рисунка под школьную тетрадь.
Визуальный ряд под музыку получался шикарным! Фарго объяснял задумку – встреча прошлого и настоящего, чувства, протянувшиеся сквозь века. Это, конечно, совсем не Шербургские зонтики, Ирина худо-бедно вспомнила сюжет. Нет, не земной фильм. А вольная интерпретация, настолько вольная, что даже узнаваемый мотив звучал совсем иначе.
Смешно и немного страшновато было наблюдать себя в роли Прошлого. Донграм сделал образ невероятно чувственным, Ирина смотрела, не узнавала себя и в то же время собой потихоньку гордилась. Вот это – я. И это. И вот это. А я даже красивая. В общем-то. Надо же.
А потом появился Клаувераль. Этакая горгулья с розовыми патлами, Ирина его как увидела, так внутри сразу оборвалось что-то. Будто солнце закатилось за горизонт раньше срока, и весь свет провалился в преисподнюю из страха перед Клаувералем. Да, работа у него нехорошая, но все же мог бы он и не пугать так людей своим видом и железным взглядом!
Ирина прислушалась, о чем шел разговор. Ну да, Клаувераль обязан был обеспечить безопасность на очередном концерте Фарго, об этом они и говорили. Фарго похвастался новой задумкой, велел Донграму показать.
Клаувераль на первом же кадре сказал:
– Ты это не возьмешь в программу.
Дальше даже смотреть не стал.
– Почему? – возмутилась Ирина.
– Да, действительно, почему? – спросил Фарго. – С чего это я должен выбрасывать в коллапсар четыре дня напряженной работы?! Это же шедеврально, разорви тебя медуза! Это феерия, разрыв сознания, это...
– С того, что ее геном, – кивок на Ирину, – используется картеле Артудекта для терактов по всей Анэйве. Вот покажешь свою напряженную работу, – какой тон ледяной и сколько в нем яда! – А среди зрителей начнут появляться ее копии и убивать, вспомни, что в пещерах было! И это действительно будет шедеврально и феерично, Фаргауль. Люди запомнят надолго. Кто жив останется.
“Что, съела?” – спросила Ирина у самой себя. – “Звездой себя вообразила!”
Фарго еще спорил, а она уже поняла: Клаувераль певца задавит. Потому что прав.
Ирина тихонько отошла от них, вышла на террасу. Долго смотрела на уходящее за горизонт солнце: над городом горел фиолетово-розовый закат, а слева всплывал полумесяц зеленой луны. Слезы сами катились по щекам. Так несправедливо, так обидно. И так стыдно. Могла ведь и сама догадаться!
Она не слышала, как подошел Клаувераль. О его присутствии догадалась по запаху, от него всегда исходил тонкий горький аромат полыни и почему-то озона. Оружие, наверное, какое-то при себе носил. Или там, щит. А полынь – может, голову мыл чем-то таким, на травах. Все-таки Клаувераля были очень длинные волосы. Даже странно, безопасник должен бы, по идее, стричься коротко, чтоб в драке не мешало, а у этого пышный хвост до середины спины.
– Плачешь? – нелюбезно поинтересовался он, и Ирина торопливо вытерла щеки, злясь на себя за свои глупые слезы. – Не вышло блеснуть? Обидно?
– Стыдно, – сказала она, постаравшись, чтобы голос не дрогнул.
– Стыдно? – удивился он. – С чего бы?
– Сама должна была подумать, – призналась Ирина. – И не подумала.
– Может, от того, что тебе думать нечем? – язвительно поинтересовался он. – В голове пусто, кость вместо мозга.
– Да, – кивнула Ирина. – У меня в голове кость.
Она смотрела в закат, и слезы снова кипели под веками. Иголки Клаувераля не так ранили, как собственная совесть. Действительно, блеснуть захотела! У знаменитости на концерте. И ведь даже не сама музыку написала, из фильма взяла, по памяти, чужую совсем мелодию. А костью своей, которая вместо мозга, не подумала, насколько это опасно. И для Фарго, и для зрителей. И для нее самой.
– Я их поймаю, – злобно сказал Клаувераль, и Ирина вздрогнула, она думала, что он уже ушел, а он все это время был рядом, оказывается. – Поймаю! – он свирепо сжал могучий кулак, – и выпущу им всем кишки! Выпущу, и заставлю их эти кишки глотать! Чтобы ты могла выступать на концертах моего брата столько, сколько захочешь сама. Но пока я их не поймал…
– Я понимаю, – тихо сказала Ирина.
– Вижу, – кивнул он, и вдруг коснулся ее щеки ладонью, – невесомо и нежно, чего никак нельзя было ожидать от такого, как он. – У тебя в голове не кость. И это я тоже вижу.
Ирина кивнула. Ничего не смогла сказать, горло перехватило. Да любое слово прозвучало бы сейчас фальшиво!
Клаувераль кивнул ей, четко, по-военному. И ушел, Ирина проводила его взглядом. Медленно прижала руку к щеке, там, где еще горел след его прикосновения. Что это? Что это сейчас такое было?! Как понимать? Ответа не было, как не было и понимания.
Солнце нырнуло за изломанный городским постройками горизонт, и в мир хлынули фиолетовые дрожащие сумерки.
– Так, все, – решительно сказал Фарго. – Продолжаем. Ирен, иди сюда!
– Но ведь нельзя, – сказала Ирина растерянно.
Щека у нее до сих пор пылала. Мучительное чувство, которому она не могла подобрать определение.
– У Клаува паранойя, – сердито высказал Фарго. – Засушил уже полностью! Везде врагов видит; а теперь еще и ко мне лезет, сапогами своими армейскими! Я его не учу, как преступников ловить, а он мне указывает, как мне выступать и кого себе в программу ставить!
У Фарго, видно, давно накипело, и теперь понесло вскачь, остановиться не мог. А еще он не понимал, как было страшно на предыдущем концерте. Он слепой, он ни черта ничего не видел! Если бы мог видеть, то сейчас так не кипятился бы.
– Фаргаль, – сказала Ирина, – это правда страшно! Когда среди зрителей появятся клоны, одетые точно так же, как я… Нет, нельзя допустить! Донграм, скажи хоть ты ему!
Донграм взъерошил себе волосы пятерней, покачал головой, сказал нехотя:
– Она права.
– И ты туда же?! – немедленно взъярился Фарго.
– И я, – Донграм добавил что-то на языке, которого Ирина не знала.
– Прекрасно! – язвительно воскликнул слепой, хлопнув себя ладонями по бедрам. – Чудесно! Замечательно! В таком случае, свободны оба! Не держу.
Плюнул, и ушел. Донграм пожал плечами, кивнул Ирине:
– Пошли.
– Он там ничего не сделает? – осторожно спросила Ирина. – Ну… глупость какую-нибудь?
– Он уже большой мальчик, из глупостей вырос, – ответил Донграм. – Какое-то время будет хандрить, прольет корни всем, до кого дотянется. Потом успокоится, выспится. И снова его чем-нибудь стукнет прямо по темечку. Пошли! Я при машине, доброшу, куда тебе нужно.
Ирина поблагодарила, и всю дорогу подавленно молчала. Думала. И ведь можно же было догадаться, что ничем хорошим энтузиазм Фарго не окончится. Откуда-то из глубин задушенной памяти пришло знание: когда начинаешь вот так внезапно летать на подъеме, сворачивать горы, за несколько суток перелопачивать полугодовой объем работы, за этим неизбежно следует какая-нибудь подлянка от Мироздания. Надо это запомнить и больше так не ловиться…
Масштаб обрушившейся на нее подлости Ирина сполна ощутила, переступив порог своей комнаты. “Домохозяин”, система домашнего контроля, с порога завалил ее гневными сообщениями.
– А… а мы же с вами в Саду Иллюзий вчера виделись, – растерялась Ирина от такой атаки.
– И что? Ты же каждый день на берег ходила, а теперь перестала. Почему?
– Некогда было, – призналась Ирина.
– Ну-ка, пойдём со мной, – он встал и безошибочно взял Ирину за руку.
– Куда?
– Куда, куда… – ворчливо выговорил он. – Куда скажу! Пошли!
Бесцеремонный тип! Может, следовало бы отказаться, даже, нужно было, наверное, отказаться. Согласовывать всё-таки подобные визиты надо. А если бы была не дома? А если бы над тестом как раз сидела? Или заболела. Или ногу бы сломала… хотя ой, вот ногу как раз и не надо.
Но Ирине стало любопытно, в чём, собственно, дело. И она позволила себя утащить.
Внизу, у основания Оранжевого Городка, стояла машина Фарго, ярко-алый обтекаемый конус без окон и дверей, такие легко можно было увидеть на трассах, идущих высоко над головой, – разных размеров и расцветок. Индивидуальник или, в обиходе, тант. «Танк?» – переспросила Ирина, услышав впервые это слово от Кмеле, на что получила взрыв веселья. «Сама ты танк!» – и снова хохот. «Гражданская машина индивидуального пользования, а первым, кто сконструировал её прототип триста стандартных тому назад, был рианк Тантаверайшенме, вот и назвали по первым пяти звукам его имени…» «А ты откуда знаешь имя конструктора?» – подозрительно спросила Ирина. Всё-таки, довольно специфичное знание, люди склонны забывать имена, гремевшие даже всего десять лет назад, не говоря уже о сотнях. «Я – пилот!» – надувшись от важности, сообщила Кмеле. – «Я – не просто вожу всё, что движется, я знаю историю создания всего, что движется!» «И как чинить?» – поддела Ирина. «Да!» «Ну, и как?» «Код службы спасения – фиолетовый-фиолетовый…»
Фиолетовый – цвет опасности, цвет смерти, и одновременно службы спасения, как оказалось. О том, чтобы починить высокотехнологичную машину своими собственными руками, не могло быть и речи. Целый завод нужен, чтобы починить такое. Ирина тогда подумала, что же в случае поломки Кмеле будет делать на не заселённой разными службами дикой планете, куда девочка так рвалась на практику, но вслух ничего не сказала, пожалела ребёнка. Может быть, были у них всё-таки курсы юных механиков, но, скорее всего, техника на такие планеты поставлялась супернадёжная и простая в обслуживании…
… Внутри танта-индивидуальника Ирина ещё не бывала, и потому с интересом оглядывалась. Правда, смотреть оказалось не на что. Просто пустое помещение с подушками на полу, и всё! Стены и потолок прозрачные изнутри. А где кабина пилота, спрашивается?! Приборы управления? Не поведёт же сам Фарго, он же слепой!
Фарго поступил просто: назвал адрес, и машина резво взяла с места. Ирина не почувствовала ускорения, но стремительно полетевшие вниз конструкции Оранжевого Городка заставили её взвизгнуть и шлёпнуться на пол: показалось, будто из-под ног уходит опора, и тело зависает в полной невесомости. Фарго ловко кинул ей подушку, сам он сидел спокойно и улыбался чему-то своему. Наверное, снова придумывал что-то из своей музыки.
Полёт длился недолго. Машина приземлилась на вершина одного из пирамидальных кварталов города, Ирина видела вершины таких кварталов, когда ходила гулять к реке – нечто далёкое и недосягаемое. Судя по тому, какой отсюда открывался вид, жильё тут было статусное донельзя. Ирина так и не поняла, у Фарго здесь дом, совмещённый со студией, или студия, совмещённая со спальным местом? Спартанский минимализм во всём кричал о втором варианте, но под очередным переходом оказался громадный пруд в стиле «горное озеро», с островками, камнями и растениями, вот и понимай, как знаешь.
Огромный гулкий зал с прозрачными стенами был почти пуст, если не считать стоявшего у стены…
– Ой! – изумилась Ирина, узнав инструмент.
Рояль. Самый настоящий! Огромный, белый, с открытой крышкой, готовый к работе. Разве что клавиши не чёрные и белые, а тёмно-коричневые и кремовые… и декоративный рисунок на крышке, боках, ножках, очень уж странный, насыщенный, синий…
– Я сразу подумал, когда тебя услышал, – сказал Фарго, – что ты сможешь сыграть на рамеевтане. Редкое умение, по-настоящему редкое. Иди сюда, иди, иди! Попробуй.
– А он у вас откуда? – заторможено спросила Ирина, по-прежнему отказываясь верить своим глазам.
– Долгая история, как-нибудь потом расскажу. Понимаешь, прежде, чем браться за метаморфную панель с ментальным управлением, необходимо выучиться играть на настоящем инструменте, иначе не получится ничего. Вот уж я учился, – он скорчил рожицу, Ирина прыснула, до того забавно вышло.
Что-то брезжило в памяти. Об обучении. О том, что не один год ушёл и что наука непростая, и вряд ли она была простой даже для такого гения, как Фарго.
– Сыграй ещё раз про защитный купол от непогоды.
– Защитный купол от непогоды? – не поняла Ирина.
– Забыл слово, – с досадой поморщился Фарго. – Ну, вот это вот, – и он напел своим изумительным голосом мелодию.
– «Шербургские зонтики»! – поняла Ирина.
– Зон-те-ги, – со вкусом повторил Фарго, ногой подвигая стул поближе. – Точно. Давай.
– Попробую, – сказала Ирина. – Всё-таки это не совсем тот инструмент, на котором я училась…
Но когда пальцы тронули клавиши, память вернулась сама, помимо сознания. Да, звук отличался по тону, ненамного, но всё же. Однако отличие не мешало, наоборот, странным образом помогло. И «Шербургские зонтики» были сыграны, со вкусом и удовольствием, а потом Ирина учила слепого, как правильно играть, а объяснить же толком ничего не могла, только показать. А он ловил мелодию на слух, добиваясь идеального повторения. А когда, наконец-то, у него получилось, звук в звук, тональность в тональность, он внезапно начал придумывать, обыгрывая услышанное самыми неожиданными способами.
Ирина сидела тихонько и жадно слушала, поражаясь тому, что можно сотворить с инструментом, если ты – гений. И это Фарго ещё не пел!
Он оборвал игру – звук какое-то время затихал, растворяясь в гулком, специально оборудованном под такую работу зале. И вдруг спросил:
– Может, ещё что вспомнишь?
– Я после вас сыграть не смогу! – честно предупредила Ирина.
– Как сможешь.
– Нет, не сегодня, – поспешила отказаться Ирина. – Пока я ничего не вспомнила.
Хотя в пальцах горело. А ведь смогла бы сыграть что-то ещё. Наверняка.
– О, – Фарго поднял палец, – Донграм идёт!
Ирина ничего не слышала.
– Это мой визуализатор, один из лучших во всей локали Анэйвалы. Расскажешь ему про эти ваши… зон-те-ги… нарисует.
– Расскажу, – пообещала Ирина.
Где-то внутри с тихим писком скончался здравый смысл: надо было возвращаться домой, готовится к тесту, но заикнуться об этом сейчас оказалось попросту невозможно. Внезапно втянули в подготовку очередного номера в новой концертной программе знаменитости; кто же по доброй воле откажется от подобного?! Ирина вокруг таких дураков не увидела.
«Ладно», – решила она, – «закончим – вернусь, в унусе есть адрес моего Городка, что-нибудь придумаю, в смысле, как добраться. Тест завтра во второй половине дня, успею».
Наивная. Она ещё не знала, что уже опоздала, заранее.
Последующие несколько дней можно было объединить под одним заголовком: рождение шедевра. Фарго задал сумасшедший темп, Донграм не отставал, еще эти двое без конца сыпали шуточками и полным дуракавалянием, легко цепляли Ирину, которая поначалу хоть и дичилась, но к вечеру уже привыкла и даже не без успеха шутила сама. На волне позитива работа летела вперед на всех парах.
– А почему люди у тебя в клеточку? – спрашивала она у чернокожего, с алыми кудрями, Донграма.
– Это Аркатамеевтан, они там все такие разлинованные, – объяснял он.
– А почему именно они?
– Древняя очень раса. Ушла в закат, когда про Анэйвалу еще никто не слышал. Но остались города, легенды. И записи…
И они вместе просматривали хроники Аркатамеевтана – их города действительно очень напоминали старые города Ирининой потерянной родины. Каменные башенки, мощенные булыжником улицы, яркие, вьющиеся по стенам и изгородям вродерозы, только не красные, а – желтые, оранжевые и синие. И люди действительно в клеточку все – смуглые лица, разлинованные естественным пунктиром белого пигментного рисунка под школьную тетрадь.
Визуальный ряд под музыку получался шикарным! Фарго объяснял задумку – встреча прошлого и настоящего, чувства, протянувшиеся сквозь века. Это, конечно, совсем не Шербургские зонтики, Ирина худо-бедно вспомнила сюжет. Нет, не земной фильм. А вольная интерпретация, настолько вольная, что даже узнаваемый мотив звучал совсем иначе.
Смешно и немного страшновато было наблюдать себя в роли Прошлого. Донграм сделал образ невероятно чувственным, Ирина смотрела, не узнавала себя и в то же время собой потихоньку гордилась. Вот это – я. И это. И вот это. А я даже красивая. В общем-то. Надо же.
А потом появился Клаувераль. Этакая горгулья с розовыми патлами, Ирина его как увидела, так внутри сразу оборвалось что-то. Будто солнце закатилось за горизонт раньше срока, и весь свет провалился в преисподнюю из страха перед Клаувералем. Да, работа у него нехорошая, но все же мог бы он и не пугать так людей своим видом и железным взглядом!
Ирина прислушалась, о чем шел разговор. Ну да, Клаувераль обязан был обеспечить безопасность на очередном концерте Фарго, об этом они и говорили. Фарго похвастался новой задумкой, велел Донграму показать.
Клаувераль на первом же кадре сказал:
– Ты это не возьмешь в программу.
Дальше даже смотреть не стал.
– Почему? – возмутилась Ирина.
– Да, действительно, почему? – спросил Фарго. – С чего это я должен выбрасывать в коллапсар четыре дня напряженной работы?! Это же шедеврально, разорви тебя медуза! Это феерия, разрыв сознания, это...
– С того, что ее геном, – кивок на Ирину, – используется картеле Артудекта для терактов по всей Анэйве. Вот покажешь свою напряженную работу, – какой тон ледяной и сколько в нем яда! – А среди зрителей начнут появляться ее копии и убивать, вспомни, что в пещерах было! И это действительно будет шедеврально и феерично, Фаргауль. Люди запомнят надолго. Кто жив останется.
“Что, съела?” – спросила Ирина у самой себя. – “Звездой себя вообразила!”
Фарго еще спорил, а она уже поняла: Клаувераль певца задавит. Потому что прав.
Ирина тихонько отошла от них, вышла на террасу. Долго смотрела на уходящее за горизонт солнце: над городом горел фиолетово-розовый закат, а слева всплывал полумесяц зеленой луны. Слезы сами катились по щекам. Так несправедливо, так обидно. И так стыдно. Могла ведь и сама догадаться!
Она не слышала, как подошел Клаувераль. О его присутствии догадалась по запаху, от него всегда исходил тонкий горький аромат полыни и почему-то озона. Оружие, наверное, какое-то при себе носил. Или там, щит. А полынь – может, голову мыл чем-то таким, на травах. Все-таки Клаувераля были очень длинные волосы. Даже странно, безопасник должен бы, по идее, стричься коротко, чтоб в драке не мешало, а у этого пышный хвост до середины спины.
– Плачешь? – нелюбезно поинтересовался он, и Ирина торопливо вытерла щеки, злясь на себя за свои глупые слезы. – Не вышло блеснуть? Обидно?
– Стыдно, – сказала она, постаравшись, чтобы голос не дрогнул.
– Стыдно? – удивился он. – С чего бы?
– Сама должна была подумать, – призналась Ирина. – И не подумала.
– Может, от того, что тебе думать нечем? – язвительно поинтересовался он. – В голове пусто, кость вместо мозга.
– Да, – кивнула Ирина. – У меня в голове кость.
Она смотрела в закат, и слезы снова кипели под веками. Иголки Клаувераля не так ранили, как собственная совесть. Действительно, блеснуть захотела! У знаменитости на концерте. И ведь даже не сама музыку написала, из фильма взяла, по памяти, чужую совсем мелодию. А костью своей, которая вместо мозга, не подумала, насколько это опасно. И для Фарго, и для зрителей. И для нее самой.
– Я их поймаю, – злобно сказал Клаувераль, и Ирина вздрогнула, она думала, что он уже ушел, а он все это время был рядом, оказывается. – Поймаю! – он свирепо сжал могучий кулак, – и выпущу им всем кишки! Выпущу, и заставлю их эти кишки глотать! Чтобы ты могла выступать на концертах моего брата столько, сколько захочешь сама. Но пока я их не поймал…
– Я понимаю, – тихо сказала Ирина.
– Вижу, – кивнул он, и вдруг коснулся ее щеки ладонью, – невесомо и нежно, чего никак нельзя было ожидать от такого, как он. – У тебя в голове не кость. И это я тоже вижу.
Ирина кивнула. Ничего не смогла сказать, горло перехватило. Да любое слово прозвучало бы сейчас фальшиво!
Клаувераль кивнул ей, четко, по-военному. И ушел, Ирина проводила его взглядом. Медленно прижала руку к щеке, там, где еще горел след его прикосновения. Что это? Что это сейчас такое было?! Как понимать? Ответа не было, как не было и понимания.
Солнце нырнуло за изломанный городским постройками горизонт, и в мир хлынули фиолетовые дрожащие сумерки.
– Так, все, – решительно сказал Фарго. – Продолжаем. Ирен, иди сюда!
– Но ведь нельзя, – сказала Ирина растерянно.
Щека у нее до сих пор пылала. Мучительное чувство, которому она не могла подобрать определение.
– У Клаува паранойя, – сердито высказал Фарго. – Засушил уже полностью! Везде врагов видит; а теперь еще и ко мне лезет, сапогами своими армейскими! Я его не учу, как преступников ловить, а он мне указывает, как мне выступать и кого себе в программу ставить!
У Фарго, видно, давно накипело, и теперь понесло вскачь, остановиться не мог. А еще он не понимал, как было страшно на предыдущем концерте. Он слепой, он ни черта ничего не видел! Если бы мог видеть, то сейчас так не кипятился бы.
– Фаргаль, – сказала Ирина, – это правда страшно! Когда среди зрителей появятся клоны, одетые точно так же, как я… Нет, нельзя допустить! Донграм, скажи хоть ты ему!
Донграм взъерошил себе волосы пятерней, покачал головой, сказал нехотя:
– Она права.
– И ты туда же?! – немедленно взъярился Фарго.
– И я, – Донграм добавил что-то на языке, которого Ирина не знала.
– Прекрасно! – язвительно воскликнул слепой, хлопнув себя ладонями по бедрам. – Чудесно! Замечательно! В таком случае, свободны оба! Не держу.
Плюнул, и ушел. Донграм пожал плечами, кивнул Ирине:
– Пошли.
– Он там ничего не сделает? – осторожно спросила Ирина. – Ну… глупость какую-нибудь?
– Он уже большой мальчик, из глупостей вырос, – ответил Донграм. – Какое-то время будет хандрить, прольет корни всем, до кого дотянется. Потом успокоится, выспится. И снова его чем-нибудь стукнет прямо по темечку. Пошли! Я при машине, доброшу, куда тебе нужно.
Ирина поблагодарила, и всю дорогу подавленно молчала. Думала. И ведь можно же было догадаться, что ничем хорошим энтузиазм Фарго не окончится. Откуда-то из глубин задушенной памяти пришло знание: когда начинаешь вот так внезапно летать на подъеме, сворачивать горы, за несколько суток перелопачивать полугодовой объем работы, за этим неизбежно следует какая-нибудь подлянка от Мироздания. Надо это запомнить и больше так не ловиться…
Масштаб обрушившейся на нее подлости Ирина сполна ощутила, переступив порог своей комнаты. “Домохозяин”, система домашнего контроля, с порога завалил ее гневными сообщениями.
