— А что за извещение? — вдруг спросила Алиса, когда Женя уже была в дверях.
— Не знаю, наверное, ерунда, — она пожала плечами, вспомнив о бумажке в кармане.
— Ты получи, вдруг важное, — в голосе Алисы прозвучала неожиданная настойчивость. — Нельзя так просто выбрасывать. Мама говорила, что иногда самые важные вещи приходят, когда их не ждешь.
Женя хотела возразить, но что-то в глазах Алисы заставило ее промолчать. Может быть, девочка просто хотела почувствовать, что ее мнение имеет значение. Или, может быть, в ней говорил будущий следователь, для которого каждая деталь важна.
— Хорошо, зайду на почту, — согласилась Женя, хотя внутренне поморщилась от мысли о потерянном времени.
В этот раз небо нахмурилось тучами, которые прятали прозрачную синеву за слоистой туманностью. Из расщелин между домами вырывались длинные пальцы ветра, принимаясь играть с одеждой, волосами, прикасались к лицу, как будто город пытался ощупать своих жителей, проверяя, все ли на месте. В воздухе разливался отчетливый запах грозы. Изменчивая петербургская погода показывала свой нрав, как капризная примадонна, которая не может решить, какое платье надеть на выступление.
Пока Женя уворачивалась от чувствительных порывов и бежала в сторону почты, ругая себя, что тратит время на получение совершенно ненужного письма, раздались раскаты грома. Вначале слегка приглушенные, а потом уже настоящие, с громкими залпами и долгим отзвуком, словно кто-то наверху передвигал огромную мебель. Следом прилетел дождь, осторожные капли ложились на асфальт, превращая его в многослойное покрытие. Привычная асфальтовая дорожка оборачивалась вдруг картиной художника-фактуриста, прикидывалась явлением искусства, а не просто местом для прогулок, в ней появлялась глубина и наполненность, капли дождя как кисть опытного художника работали с холстом, в роли которого сейчас выступал асфальт. Женя по встроенной привычке тут же принялась искать ассоциации, оценивать технику мазка, оттенки. За время работы у нее уже выработался навык замечать все, что имело отношение к художникам. Она даже записывала мысли в блокнот, боясь забыть. Привычка таскать с собой бумагу для заметок во времена гаджетов вызывала у многих удивление, но ей нравился процесс. Была в нем какая-то производственная магия.
Очередь в почтовом отделении собрала не только страждущих получить посылки и пенсии, но и тех, кто укрывался от дождя. Женя вздохнула обреченно, но отступать было некуда. Алиса не приняла бы малодушного бегства с поля боя. Потому она взяла талон, пристроилась рядом с окном и принялась терпеливо дожидаться своей очереди, как буддийский монах, практикующий медитацию.
Вот она, ответственная жизнь, думала она, разглядывая буйно разросшиеся фикусы и диффенбахии, которые почему-то всегда прекрасно чувствовали себя в любых отделениях связи. То ли от больших окон, то ли от обилия пространства, но растения вольготно раскидывались в подобных местах, скрашивая однообразную жизнь почтовых работников. Было заметно, что ухаживают за ними с душой и любовью, не то что за несчастной азалией, которая второй год выживала в ее квартире, но сдаваться пока не собиралась.
Может, и мы с тобой родственные души, — мысленно обратилась она к своему растению. — Обе выживаем в неподходящих условиях.
Очередь двигалась медленно, как ледник в период глобального потепления. А когда окошко оккупировала женщина с пачкой конвертов, все заметно приуныли. На каждый конверт уходило минуты три, не меньше. Женя оценила толщину пачки, процедура растягивалась часа на два. Это уже перебор. Она затосковала и сконцентрировалась на затылке отправительницы.
Сгинь, — возопил ошалевший мозг, — изыди куда-нибудь. Призыв был идиотским, она понимала, что не является ни экстрасенсом, ни гипнотизером, но мозг в отчаянии продолжал бубнить, не обращая на нее внимания, как капризный ребенок, требующий немедленно купить ему игрушку.
Она попробовала вернуться к раздумьям о тяжелой судьбе азалии. И увидела странное – женщина с конвертами схватилась вдруг за живот, лихорадочно оглянулась, вначале в одну сторону, потом в другую, тут же охнула и, подхватив сумку, помчалась к выходу, как будто вспомнила, что оставила включенным утюг.
Неужели сработало? — удивилась Женя, глядя вслед убегающей женщине. Она почувствовала себя героиней фильма о людях со сверхспособностями, которая только что обнаружила свой дар.
— Что у вас? — неожиданно раздался вопрос, вырвав Женю из оцепенения.
— Вот, — она протянула листок, все еще пребывая в легком шоке от своих предполагаемых телепатических способностей.
— А, бандероль, — сказала девушка с той стороны стекла, — почему не заполнили бланк?
— От кого? — удивилась Женя.
Пока она вписывала нужные сведения, почтовая девушка уже успела принести какой-то сверток и попыталась положить его на столе. Тот заваливался вбок, и работница в нетерпении протянула сверток Жене.
— Забирайте, неудобная она у вас, — в ее голосе звучало раздражение человека, которому мешают закончить рабочий день вовремя.
— Спасибо, — машинально ответила Женя, принимая.
Бандероль выглядела необычно, как инопланетный артефакт среди привычных земных вещей.
В сером почтовом пакете лежало что-то узкое и длинное.
Первым делом в глаза бросился почерк, которым было выведено ее имя и адрес. Каллиграфическое письмо. Буквы выглядели художественно, словно некая вязь или орнамент. Дизайнерский почерк, мелькнуло в голове у Жени, и она глянула наконец на имя отправителя необычного послания.
В графе обратного адреса значилось — Марьяна Андреевна Романенко.
Женя застыла, как будто время вокруг нее остановилось. Марьяна? Но как... Она перечитала имя снова, думая, что ошиблась. Но нет, почерк был слишком знакомым, слишком характерным. Это определенно был почерк Марьяны.
Сердце забилось быстрее. Что это значит? Как мертвая подруга могла отправить ей бандероль? И когда она успела это сделать?
Женя вышла из почтового отделения, не замечая ни дождя, ни людей вокруг. Она держала бандероль в руках, как будто это была бомба, которая могла взорваться в любой момент.
Что-то подсказывало ей, что внутри этого свертка ключ к тому, что произошло с Марьяной. И, возможно, ответ на вопрос, почему она уничтожила свою последнюю картину перед смертью.
Дождь усилился, но Женя не замечала его. Она шла домой, крепко прижимая к себе послание от мертвой подруги, и чувствовала, как внутри нарастает странное предчувствие, что ее жизнь вот-вот изменится еще раз, и на этот раз перемены будут куда более серьезными, чем появление в ее доме четырнадцатилетней девочки.
Рвспаковка
Мягкий полумрак кафе помогал справиться с нервной дрожью. Под потолком работали старомодные вентиляторы, еле слышно вибрируя. Их равномерный гул успокаивал больше, чем медитативная музыка, как колыбельная для взрослых с расшатанными нервами. Эклектика бросалась в глаза что в оформлении кафе, что в гастрономическом наборе. В меню мелькали блюда индийской, греческой, итальянской кухни, но исключительно в веганских вариантах, словно кто-то решил примирить все культуры мира, лишив их при этом мяса. Публика собиралась под стать - разномастные гики и косплеисты, студенты-актеры и художники, хипстеры и прочие продвинутые личности. Самым большим преимуществом заведения считалось, что тут никто не обращал никакого внимания на других, все были заняты исключительно собой, как коты в одной комнате, старательно делающие вид, что не замечают друг друга.
Женя не рискнула возвращаться домой со странной бандеролью, непонятное послание больше напугало ее, чем удивило. Оно возникло неожиданно, и требовалось время, чтобы подготовиться к чему-то, еще не вполне определяемому, зыбкому и расплывчатому. Желание настроиться на нужный лад перед открытием тайны забросило ее в первый подвернувшийся автобус, где она всю дорогу разглядывала замысловатые буквы, выведенные рукой Марьяны, как археолог, изучающий древние письмена.
Что все это значит, задавалась она вопросом, так и не решаясь заглянуть внутрь. Дата отправления – три дня назад. Это немного успокаивало. По крайней мере, тогда Марьяна была жива. Но почему ничего не сказала, не позвонила, не объяснила? Хотя, Алиса говорила, что она пыталась, и это ее сообщение, что нужно встретиться… Что происходило?
Мысли роились вокруг, принимали разные конфигурации, но ничего конкретного в голову не шло, в основном всякий бред. От некоторых приходилось отмахиваться как от надоедливых мух, чтобы они улетали подальше и не мучили непрерывным жужжанием.
Может, это завещание? Или признание в чем-то? Или... нет, глупости.
Поток мыслей был прерван официанткой. Она возникла ниоткуда, словно материализовалась из воздуха, совершенно незаметно, как джинн из бутылки, только вместо исполнения желаний требовала сделать заказ. Склонившись над Женей вопросительным знаком, работница кафе требовала внимания и заказа.
— Зеленый чай, — произнесла Женя и уткнулась в меню, как в спасательный круг.
— У нас несколько сортов, какой именно? — продолжала свой натиск официантка с настойчивостью телефонного маркетолога.
— Сенчу. Без добавок, — ответила Женя. — И что-нибудь сладкое. Что у вас тут вкусно делают?
Официантка принялась перечислять варианты с таким энтузиазмом, словно от этого зависела судьба мира. Женя остановилась на первом попавшемся знакомом названии, чтобы отвязаться от настойчивого обслуживания.
Оставшись одна, она так и не решалась открыть злополучный пакет, свалившийся откуда-то из другого измерения. Разглядывала его с разных сторон, пробовала на ощупь, смотрела на буквы, тянула время, как ребенок, который знает, что под кроватью монстр, но не решается заглянуть. Ее не покидало ощущение, что после этого действа в ее жизни что-то изменится. И изменится бесповоротно.
Хотелось оттянуть этот шаг, как визит к стоматологу.
Она пила чай, оказавшийся весьма неплохим. Его принесли в керамическом чайничке на подставке с горящей свечой. Язычок пламени жил своей жизнью, завораживал и отвлекал от мыслей, помогал отключиться от беспокойства и напряжения, как маленький гипнотизер в стеклянной клетке. Она разглядывала странноватую живопись, которой были украшены стены кафе, работы выбивались из стилистики заведения, наверное, были взяты у знакомого художника.
Наив, примитив и галлюцинации, святая троица любого кафе, претендующего на артистичность, тут же принялась она оценивать работы с профессиональным занудством.
У себя я бы не стала такое выставлять, подумала Женя. Разве что в качестве наглядного пособия «Как не надо рисовать». Зачем вводить людей в тоску? Они и так пришли в веганское кафе, разве этого недостаточно? Как, наверное, грустно живется этому художнику, унылые образы, унылые цвета, унылая жизнь… в такой ситуации можно спасаться только фантазиями или алкоголем, но судя по картинам, автор выбрал что-то третье. От образов на картинах веяло явным трансом. Но не тем радужным, который обещают, а каким-то тягостным состоянием, которое автор пытался выплеснуть на холст, чтобы избавиться от него, как от зубной боли, которую нельзя вылечить, но можно нарисовать, надеясь, что кто-нибудь другой согласится ее разделить.
Совершенно непонятно, чем руководствовались владельцы, развешивая подобные работы на стенах кафе, они вряд ли были способны завлечь или удержать посетителей, скорее, вводили их в состояние тоски. В такой обстановке аппетита не вызовешь. Живые растения, натыканные во всех свободных местах кафе, несколько оживляли вид и поднимали настроение, как зеленые островки в море уныния. Женя разглядывала зеркала, приходящих людей, вертящиеся потолочные вентиляторы… она занималась чем угодно, только бы не смотреть в сторону свалившейся на нее весточки из непонятного мира.
Дальше тянуть уже было неприлично, как затянувшийся визит к родственникам.
Она медленно положила сверток на колени, повертела его, пристраивая поудобнее, и попробовала осторожно отодвинуть полоску с клеем. Материал оказался прочным, поддаваться отказывался, как будто сама судьба пыталась отсрочить момент истины. Она попыталась проделать дырку в пакете, чтобы дальше разорвать его, но ничего не получалось. Около стола снова возникла официантка, как джинн, решивший дать второй шанс.
— Что-нибудь еще? — спросила она с улыбкой, которая, казалось, была приклеена к лицу.
— Спасибо, нет, — ответила Женя, — хотя, погодите, мороженое.
— Какое… — начала официантка…
— Без добавок. И принесите, пожалуйста, нож, — добавила Женя, глядя на упрямый пакет.
Официантка хмыкнула, но ушла, оставив Женю наедине с ее мыслями и загадочной бандеролью. Женя получила еще одну возможность оттянуть неизбежное, как студент, получивший отсрочку экзамена.
Мороженое таяло в креманке, превращаясь в белую лужицу с островками ванильной пены. Не обращая никакого внимания на десерт, духоту, людей и прочие внешние атрибуты, фигура за столиком у окна выглядела полностью ушедшей в прострацию. Взгляд, сконцентрированный в одной точке пространства, удерживался без всяких усилий одним лишь интересом к находящемуся перед глазами предмету, как у кошки, увидевшей птицу за окном.
Женя была поглощена разглядыванием внутреннего содержания почтового отправления. Когда после долгих колебаний она наконец вспорола брюхо бандероли и вытащила из почтового пакета тубус, а из него свернутый в рулон полиэтилен, прихваченный в нескольких местах скотчем, вначале не могла сообразить, как быть дальше. К свертку с одной стороны был приклеен ярко-желтый стикер с надписью: «Хотела передать лично, но не дозвонилась. Пусть побудет у тебя. Никому не говори». Как в детективном фильме, где герой получает таинственное послание.
После того, как раскрывался слой за слоем этой импровизированной матрешки, удивление нарастало. В итоге показалась свернутая трубочкой плотная ткань. Развернув ее, Женя обнаружила, что с другой стороны она покрыта слоем краски. Знакомая ситуация, она имеет с ней дело каждый день. Холст-масло. Какая-то картина. И несколько рисунков, сделанных карандашом. Отличие лишь в том, что сейчас перед ней находилась работа без подрамника. В галерею их приносят в несколько другом виде - одетыми и причесанными, а не в нижнем белье.
Ей приходилось сталкиваться с отправкой работ почтой. Обычно все делается именно так. Холст снимается с дерева, аккуратно сворачивается, иногда прокладывается предохранительной пленкой, чтобы краски не осыпались, затем заворачивается в полиэтилен, скрепляется скотчем и вкладывается в тубус. Марьяна как-то интересовалась этим способом, вдруг вспомнила она. Когда это было? Месяц назад? Два?
Зачем Марьяна послала это мне? Хоть бы написала что ли: «Эй, Женя, я отправила тебе, чтобы… что?» Но нет, об этом ни слова. Пусть побудут у тебя… Типа камера хранения…
Может, перепутала адрес? Хотя нет, тут четко написано ее имя.
Что все это значит, лихорадочно думала она, пытаясь развернуть холст нужной стороной, ухватить изображение и понять, что же было там, в этой загадочной работе. Она чувствовала себя археологом, раскапывающим древний артефакт, который может оказаться как сокровищем, так и проклятием.
Удерживать полотно в распрямленном виде оказалось трудно.
— Не знаю, наверное, ерунда, — она пожала плечами, вспомнив о бумажке в кармане.
— Ты получи, вдруг важное, — в голосе Алисы прозвучала неожиданная настойчивость. — Нельзя так просто выбрасывать. Мама говорила, что иногда самые важные вещи приходят, когда их не ждешь.
Женя хотела возразить, но что-то в глазах Алисы заставило ее промолчать. Может быть, девочка просто хотела почувствовать, что ее мнение имеет значение. Или, может быть, в ней говорил будущий следователь, для которого каждая деталь важна.
— Хорошо, зайду на почту, — согласилась Женя, хотя внутренне поморщилась от мысли о потерянном времени.
В этот раз небо нахмурилось тучами, которые прятали прозрачную синеву за слоистой туманностью. Из расщелин между домами вырывались длинные пальцы ветра, принимаясь играть с одеждой, волосами, прикасались к лицу, как будто город пытался ощупать своих жителей, проверяя, все ли на месте. В воздухе разливался отчетливый запах грозы. Изменчивая петербургская погода показывала свой нрав, как капризная примадонна, которая не может решить, какое платье надеть на выступление.
Пока Женя уворачивалась от чувствительных порывов и бежала в сторону почты, ругая себя, что тратит время на получение совершенно ненужного письма, раздались раскаты грома. Вначале слегка приглушенные, а потом уже настоящие, с громкими залпами и долгим отзвуком, словно кто-то наверху передвигал огромную мебель. Следом прилетел дождь, осторожные капли ложились на асфальт, превращая его в многослойное покрытие. Привычная асфальтовая дорожка оборачивалась вдруг картиной художника-фактуриста, прикидывалась явлением искусства, а не просто местом для прогулок, в ней появлялась глубина и наполненность, капли дождя как кисть опытного художника работали с холстом, в роли которого сейчас выступал асфальт. Женя по встроенной привычке тут же принялась искать ассоциации, оценивать технику мазка, оттенки. За время работы у нее уже выработался навык замечать все, что имело отношение к художникам. Она даже записывала мысли в блокнот, боясь забыть. Привычка таскать с собой бумагу для заметок во времена гаджетов вызывала у многих удивление, но ей нравился процесс. Была в нем какая-то производственная магия.
Очередь в почтовом отделении собрала не только страждущих получить посылки и пенсии, но и тех, кто укрывался от дождя. Женя вздохнула обреченно, но отступать было некуда. Алиса не приняла бы малодушного бегства с поля боя. Потому она взяла талон, пристроилась рядом с окном и принялась терпеливо дожидаться своей очереди, как буддийский монах, практикующий медитацию.
Вот она, ответственная жизнь, думала она, разглядывая буйно разросшиеся фикусы и диффенбахии, которые почему-то всегда прекрасно чувствовали себя в любых отделениях связи. То ли от больших окон, то ли от обилия пространства, но растения вольготно раскидывались в подобных местах, скрашивая однообразную жизнь почтовых работников. Было заметно, что ухаживают за ними с душой и любовью, не то что за несчастной азалией, которая второй год выживала в ее квартире, но сдаваться пока не собиралась.
Может, и мы с тобой родственные души, — мысленно обратилась она к своему растению. — Обе выживаем в неподходящих условиях.
Очередь двигалась медленно, как ледник в период глобального потепления. А когда окошко оккупировала женщина с пачкой конвертов, все заметно приуныли. На каждый конверт уходило минуты три, не меньше. Женя оценила толщину пачки, процедура растягивалась часа на два. Это уже перебор. Она затосковала и сконцентрировалась на затылке отправительницы.
Сгинь, — возопил ошалевший мозг, — изыди куда-нибудь. Призыв был идиотским, она понимала, что не является ни экстрасенсом, ни гипнотизером, но мозг в отчаянии продолжал бубнить, не обращая на нее внимания, как капризный ребенок, требующий немедленно купить ему игрушку.
Она попробовала вернуться к раздумьям о тяжелой судьбе азалии. И увидела странное – женщина с конвертами схватилась вдруг за живот, лихорадочно оглянулась, вначале в одну сторону, потом в другую, тут же охнула и, подхватив сумку, помчалась к выходу, как будто вспомнила, что оставила включенным утюг.
Неужели сработало? — удивилась Женя, глядя вслед убегающей женщине. Она почувствовала себя героиней фильма о людях со сверхспособностями, которая только что обнаружила свой дар.
— Что у вас? — неожиданно раздался вопрос, вырвав Женю из оцепенения.
— Вот, — она протянула листок, все еще пребывая в легком шоке от своих предполагаемых телепатических способностей.
— А, бандероль, — сказала девушка с той стороны стекла, — почему не заполнили бланк?
— От кого? — удивилась Женя.
Пока она вписывала нужные сведения, почтовая девушка уже успела принести какой-то сверток и попыталась положить его на столе. Тот заваливался вбок, и работница в нетерпении протянула сверток Жене.
— Забирайте, неудобная она у вас, — в ее голосе звучало раздражение человека, которому мешают закончить рабочий день вовремя.
— Спасибо, — машинально ответила Женя, принимая.
Бандероль выглядела необычно, как инопланетный артефакт среди привычных земных вещей.
В сером почтовом пакете лежало что-то узкое и длинное.
Первым делом в глаза бросился почерк, которым было выведено ее имя и адрес. Каллиграфическое письмо. Буквы выглядели художественно, словно некая вязь или орнамент. Дизайнерский почерк, мелькнуло в голове у Жени, и она глянула наконец на имя отправителя необычного послания.
В графе обратного адреса значилось — Марьяна Андреевна Романенко.
Женя застыла, как будто время вокруг нее остановилось. Марьяна? Но как... Она перечитала имя снова, думая, что ошиблась. Но нет, почерк был слишком знакомым, слишком характерным. Это определенно был почерк Марьяны.
Сердце забилось быстрее. Что это значит? Как мертвая подруга могла отправить ей бандероль? И когда она успела это сделать?
Женя вышла из почтового отделения, не замечая ни дождя, ни людей вокруг. Она держала бандероль в руках, как будто это была бомба, которая могла взорваться в любой момент.
Что-то подсказывало ей, что внутри этого свертка ключ к тому, что произошло с Марьяной. И, возможно, ответ на вопрос, почему она уничтожила свою последнюю картину перед смертью.
Дождь усилился, но Женя не замечала его. Она шла домой, крепко прижимая к себе послание от мертвой подруги, и чувствовала, как внутри нарастает странное предчувствие, что ее жизнь вот-вот изменится еще раз, и на этот раз перемены будут куда более серьезными, чем появление в ее доме четырнадцатилетней девочки.
Глава 8
Рвспаковка
Мягкий полумрак кафе помогал справиться с нервной дрожью. Под потолком работали старомодные вентиляторы, еле слышно вибрируя. Их равномерный гул успокаивал больше, чем медитативная музыка, как колыбельная для взрослых с расшатанными нервами. Эклектика бросалась в глаза что в оформлении кафе, что в гастрономическом наборе. В меню мелькали блюда индийской, греческой, итальянской кухни, но исключительно в веганских вариантах, словно кто-то решил примирить все культуры мира, лишив их при этом мяса. Публика собиралась под стать - разномастные гики и косплеисты, студенты-актеры и художники, хипстеры и прочие продвинутые личности. Самым большим преимуществом заведения считалось, что тут никто не обращал никакого внимания на других, все были заняты исключительно собой, как коты в одной комнате, старательно делающие вид, что не замечают друг друга.
Женя не рискнула возвращаться домой со странной бандеролью, непонятное послание больше напугало ее, чем удивило. Оно возникло неожиданно, и требовалось время, чтобы подготовиться к чему-то, еще не вполне определяемому, зыбкому и расплывчатому. Желание настроиться на нужный лад перед открытием тайны забросило ее в первый подвернувшийся автобус, где она всю дорогу разглядывала замысловатые буквы, выведенные рукой Марьяны, как археолог, изучающий древние письмена.
Что все это значит, задавалась она вопросом, так и не решаясь заглянуть внутрь. Дата отправления – три дня назад. Это немного успокаивало. По крайней мере, тогда Марьяна была жива. Но почему ничего не сказала, не позвонила, не объяснила? Хотя, Алиса говорила, что она пыталась, и это ее сообщение, что нужно встретиться… Что происходило?
Мысли роились вокруг, принимали разные конфигурации, но ничего конкретного в голову не шло, в основном всякий бред. От некоторых приходилось отмахиваться как от надоедливых мух, чтобы они улетали подальше и не мучили непрерывным жужжанием.
Может, это завещание? Или признание в чем-то? Или... нет, глупости.
Поток мыслей был прерван официанткой. Она возникла ниоткуда, словно материализовалась из воздуха, совершенно незаметно, как джинн из бутылки, только вместо исполнения желаний требовала сделать заказ. Склонившись над Женей вопросительным знаком, работница кафе требовала внимания и заказа.
— Зеленый чай, — произнесла Женя и уткнулась в меню, как в спасательный круг.
— У нас несколько сортов, какой именно? — продолжала свой натиск официантка с настойчивостью телефонного маркетолога.
— Сенчу. Без добавок, — ответила Женя. — И что-нибудь сладкое. Что у вас тут вкусно делают?
Официантка принялась перечислять варианты с таким энтузиазмом, словно от этого зависела судьба мира. Женя остановилась на первом попавшемся знакомом названии, чтобы отвязаться от настойчивого обслуживания.
Оставшись одна, она так и не решалась открыть злополучный пакет, свалившийся откуда-то из другого измерения. Разглядывала его с разных сторон, пробовала на ощупь, смотрела на буквы, тянула время, как ребенок, который знает, что под кроватью монстр, но не решается заглянуть. Ее не покидало ощущение, что после этого действа в ее жизни что-то изменится. И изменится бесповоротно.
Хотелось оттянуть этот шаг, как визит к стоматологу.
Она пила чай, оказавшийся весьма неплохим. Его принесли в керамическом чайничке на подставке с горящей свечой. Язычок пламени жил своей жизнью, завораживал и отвлекал от мыслей, помогал отключиться от беспокойства и напряжения, как маленький гипнотизер в стеклянной клетке. Она разглядывала странноватую живопись, которой были украшены стены кафе, работы выбивались из стилистики заведения, наверное, были взяты у знакомого художника.
Наив, примитив и галлюцинации, святая троица любого кафе, претендующего на артистичность, тут же принялась она оценивать работы с профессиональным занудством.
У себя я бы не стала такое выставлять, подумала Женя. Разве что в качестве наглядного пособия «Как не надо рисовать». Зачем вводить людей в тоску? Они и так пришли в веганское кафе, разве этого недостаточно? Как, наверное, грустно живется этому художнику, унылые образы, унылые цвета, унылая жизнь… в такой ситуации можно спасаться только фантазиями или алкоголем, но судя по картинам, автор выбрал что-то третье. От образов на картинах веяло явным трансом. Но не тем радужным, который обещают, а каким-то тягостным состоянием, которое автор пытался выплеснуть на холст, чтобы избавиться от него, как от зубной боли, которую нельзя вылечить, но можно нарисовать, надеясь, что кто-нибудь другой согласится ее разделить.
Совершенно непонятно, чем руководствовались владельцы, развешивая подобные работы на стенах кафе, они вряд ли были способны завлечь или удержать посетителей, скорее, вводили их в состояние тоски. В такой обстановке аппетита не вызовешь. Живые растения, натыканные во всех свободных местах кафе, несколько оживляли вид и поднимали настроение, как зеленые островки в море уныния. Женя разглядывала зеркала, приходящих людей, вертящиеся потолочные вентиляторы… она занималась чем угодно, только бы не смотреть в сторону свалившейся на нее весточки из непонятного мира.
Дальше тянуть уже было неприлично, как затянувшийся визит к родственникам.
Она медленно положила сверток на колени, повертела его, пристраивая поудобнее, и попробовала осторожно отодвинуть полоску с клеем. Материал оказался прочным, поддаваться отказывался, как будто сама судьба пыталась отсрочить момент истины. Она попыталась проделать дырку в пакете, чтобы дальше разорвать его, но ничего не получалось. Около стола снова возникла официантка, как джинн, решивший дать второй шанс.
— Что-нибудь еще? — спросила она с улыбкой, которая, казалось, была приклеена к лицу.
— Спасибо, нет, — ответила Женя, — хотя, погодите, мороженое.
— Какое… — начала официантка…
— Без добавок. И принесите, пожалуйста, нож, — добавила Женя, глядя на упрямый пакет.
Официантка хмыкнула, но ушла, оставив Женю наедине с ее мыслями и загадочной бандеролью. Женя получила еще одну возможность оттянуть неизбежное, как студент, получивший отсрочку экзамена.
Мороженое таяло в креманке, превращаясь в белую лужицу с островками ванильной пены. Не обращая никакого внимания на десерт, духоту, людей и прочие внешние атрибуты, фигура за столиком у окна выглядела полностью ушедшей в прострацию. Взгляд, сконцентрированный в одной точке пространства, удерживался без всяких усилий одним лишь интересом к находящемуся перед глазами предмету, как у кошки, увидевшей птицу за окном.
Женя была поглощена разглядыванием внутреннего содержания почтового отправления. Когда после долгих колебаний она наконец вспорола брюхо бандероли и вытащила из почтового пакета тубус, а из него свернутый в рулон полиэтилен, прихваченный в нескольких местах скотчем, вначале не могла сообразить, как быть дальше. К свертку с одной стороны был приклеен ярко-желтый стикер с надписью: «Хотела передать лично, но не дозвонилась. Пусть побудет у тебя. Никому не говори». Как в детективном фильме, где герой получает таинственное послание.
После того, как раскрывался слой за слоем этой импровизированной матрешки, удивление нарастало. В итоге показалась свернутая трубочкой плотная ткань. Развернув ее, Женя обнаружила, что с другой стороны она покрыта слоем краски. Знакомая ситуация, она имеет с ней дело каждый день. Холст-масло. Какая-то картина. И несколько рисунков, сделанных карандашом. Отличие лишь в том, что сейчас перед ней находилась работа без подрамника. В галерею их приносят в несколько другом виде - одетыми и причесанными, а не в нижнем белье.
Ей приходилось сталкиваться с отправкой работ почтой. Обычно все делается именно так. Холст снимается с дерева, аккуратно сворачивается, иногда прокладывается предохранительной пленкой, чтобы краски не осыпались, затем заворачивается в полиэтилен, скрепляется скотчем и вкладывается в тубус. Марьяна как-то интересовалась этим способом, вдруг вспомнила она. Когда это было? Месяц назад? Два?
Зачем Марьяна послала это мне? Хоть бы написала что ли: «Эй, Женя, я отправила тебе, чтобы… что?» Но нет, об этом ни слова. Пусть побудут у тебя… Типа камера хранения…
Может, перепутала адрес? Хотя нет, тут четко написано ее имя.
Что все это значит, лихорадочно думала она, пытаясь развернуть холст нужной стороной, ухватить изображение и понять, что же было там, в этой загадочной работе. Она чувствовала себя археологом, раскапывающим древний артефакт, который может оказаться как сокровищем, так и проклятием.
Удерживать полотно в распрямленном виде оказалось трудно.
