От этого запасы влаги в ее организме не кончались и слезы текли снова и снова, как вода в каналах после ливня. Вопреки бесчисленным советам, облегчения это не приносило. Но впереди было много работы, потому она запила оставшиеся эмоции все тем же подручным успокоительным и решительно отправилась спать. Завтра надо быть в форме. Теперь она отвечает за Алису. Лимит на чувствительность в ближайшее время исчерпан.
Что я наделала? — думала Женя, глядя на свое отражение в окне. — Я же всегда говорила, что не создана для семьи. Что дети не мое. И вот теперь...
Алиса спала тихо, с выражением непонимания на лице, как будто ей снился сон о мире, в котором все перевернулось.
А у Жени сны... словно кто-то выключил кнопку много лет назад, после смерти Нины. Той самой, что была ей матерью. Теперь же, глядя на спящую девочку, она поняла, что настала ее очередь охранять чьи-то сны.
Вспомнился утренний сон. Корабль. Вода. Нити, соединяющие судно с глубиной...
Предостережение? — подумала она, ворочаясь.
Или ее подсознание, наконец, подняло со дна то, что пригодится теперь, когда у нее появилась Алиса. Девочка, которая спит в соседней комнате. Девочка, за которую она теперь отвечает.
Что я наделала? — снова подумала Женя, глядя в сумрак. — Я же совершенно не готова к этому. Не умею заботиться о других. Даже цветок едва не засушила.
Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и сомнений, теплилось странное чувство. Что-то похожее на... правильность? Как будто она наконец сделала то, что должна была сделать давно. Как будто все эти годы она плыла не в том направлении, а теперь наконец повернула к берегу.
Может быть, — подумала Женя, засыпая, — может быть, это и есть мой путь домой.
И впервые за долгое время вода отступила из ее сна.
Источник хаоса
В дверь позвонили. От неожиданности стало тревожно. По дороге лихорадочные отблески на стенах будили воображение, и она успела представить что угодно – от органов опеки, поменявших решение до визита полиции…. Когда в дверном глазке показался Степа, бывший муж, она была даже разочарована таким обыденным поворотом.
Они расстались почти два года назад, но продолжали какие-то совместные действия. Никто не понимал, зачем и почему. Так получалось. Все же как-никак родственники. Примерно такие же, как Исаакиевский собор и Медный всадник – вроде бы из разных эпох, но почему-то неразделимы в городском пейзаже.
— Ты всегда делаешь такое скучное лицо, когда меня видишь, — начал с разбега Степан, он всегда говорил так, словно боялся, что его не дослушают.
Но что-то смутило его и даже прервало на полуслове, чего за ним практически не водилось. Обычно остановить Степана на полуфразе было так же сложно, как трамвай на обледенелом спуске.
— Марьяна умерла, — тихим голосом сказала Женя. — Алиса у меня, спит. Говори тише, разбудишь. Я тоже легла.
— Марьяна? — хмуро переспросил Степан. — Как это?
— Перебрала с дозой отчаяния.
— Меня почему-то это не удивляет, — он снова вернулся к своей обычной скороговорке, как река, временно запруженная, но прорвавшая плотину. — Все шло к тому… так что рано или поздно…
— Заткнись, — резко прервала поток Женя. — Больше сказать нечего?
— А что, зависимые долго не живут. Или ты не знала?
— Она пыталась бросить.
— Бывших зависимых не бывает.
— Ты за этим пришел? Я бы лучше поспала, — Женя посмотрела на него с тоской.
— Как всегда, сразу в штыки. Разве я не прав? — Степан принял позу оратора, которому не дают закончить важную речь.
— У меня нет желания обсуждать особенности жизни зависимых. Мне с утра документы собирать. Так что если у тебя что-то важное, говори. Если нет…
— Ну что ты за человек, — вздохнул Степан. — Как охранник на площадке. Стоит подойти, сразу «Вам сюда нельзя».
— Зачем пришел? — Женя скрестила руки на груди, демонстрируя, что ее терпение на исходе.
— Во-первых, я из командировки, можно сказать, с корабля, а ты даже не предложишь войти.
— Ты уже вошел, — заметила Женя, глядя на его кроссовки, оставляющие следы на ее чистом полу.
— А как насчет кофе? — Степан улыбнулся с надеждой.
— Ты можешь распивать кофе дома в любое время суток, но почему-то предпочитаешь идти сюда. Ты забыл, что мы с тобой… — Женя сделала паузу, подбирая слово, которое бы наиболее точно описало их нынешние отношения, но не нашла подходящего.
— Забудешь тут, каждый раз напоминаешь, — Степан скорчил обиженную гримасу. — Как будто я прихожу к тебе каждый день, а не раз в месяц.
— Степ, ну правда, что надо? Я устала очень, с полицией, врачами, с ужасной ситуацией этой, непонятной. Весь день ничего не соображала, хотела выспаться, а тут ты…
— Ну а что я? Что я? Откуда я знал. Приехал вот, привез тебе подарок, — он вытащил из сумки футболку с каким-то изображением. — Смотри, — он поднял руки, и Женя смогла разглядеть символику студии, где работал Степан, забавный логотип в виде мышки, поедающей кусок сыра.
— Ладно, проходи на кухню. Все равно не отвяжешься… — сдалась Женя, понимая, что избавиться от Степана не получится.
— Я правда по делу, — заверил он, проскальзывая мимо нее с ловкостью, которой позавидовал бы любой кот.
Женя даже обрадовалась появлению каких-то хлопот и суеты. Они отвлекали от навязчивых мыслей и образов, проносившихся перед глазами, как кадры из фильма ужасов. Больше всего почему-то пугала не лежащая неживая Марьяна, а искромсанная картина. Марьяна словно уплыла в неведомый мир, и от нее исходило умиротворение. А вот вид картины… было в этом что-то запредельное, не имеющее ответа. Иррациональное. Какой-то провал в сознании. Видно потому и пугало так сильно.
Степан требовал внимания, пытался рассказывать что-то, обжигался кофе, и от него исходила такая волна жизнелюбия, что Женя начала постепенно оттаивать. И даже испытывать благодарность к совершенно лишнему визиту мужа. Вот удивительно получается порой - то, что поначалу тяготит и от чего хочется отвернуться, в итоге оказывается настоящим благом и приносит пользу, иногда даже радость. Как сквозняк, что вначале раздражает, а потом наполняет комнату воздухом.
Женя поняла, что поговорить с кем-то было просто необходимо. То самое, проверенное веками лекарство, которое возвращает человека из гулкой пустоты к спасительной обыденности, к ощущению, что он все еще принадлежит этому земному миру.
— Если бы Алиса не сорвалась так внезапно, неизвестно, сколько времени пролежала бы Марьяна, — задумчиво сказала она. — Представляешь, какой ужас для ребенка…
— Алиса закаленный боец, но Марьяну убить мало за такое… — Степан махнул рукой, подчеркивая важность момента.
— Ты хоть иногда думай, прежде чем что-то ляпнуть, — одернула его Женя. — Твой фильтр между мозгом и языком работает с перебоями, как всегда.
— А что с Алисой теперь? — Степан сделал вид, что не заметил шпильки, хотя его уши слегка покраснели.
— Оформлю опекунство. Как только докажу, что я достойный кандидат. А у меня работа нестабильная, — Женя говорила уверенно, словно пыталась убедить не столько Степана, сколько саму себя.
— Ты же не любишь детей. Как будешь управляться с подростком? Они же непредсказуемые, — зачастил Степан, размахивая руками. — У нее должны быть родственники.
— Нет у нее родных, — Женя хотела ограничиться короткой фразой, но не смогла. — Бабушка умерла. Про отца Марьяна никогда не упоминала. Да и сам понимаешь, если отец четырнадцать лет не интересовался дочерью, вряд ли загорится сейчас желанием взять ее к себе. Ее вообще хотели забрать куда-то в систему, еле удалось отбиться.
— Соображаешь, во что ввязываешься? Зачем тебе чужой ребенок? — в голосе Степана послышались знакомые резкие нотки. Таким тоном он обычно выводил ее из ступора.
— Не надо меня лечить, — стала заводиться Женя. — А что ребенок остался один тебя не волнует? Я возьму ее, это не обсуждается. Если бы меня в свое время не взяла Нина... И вообще, ты мне кто?
— Я тебе все, — тут же осадил свой напор бывший муж. — Возьми лучше опекунство надо мной. Я требую больше внимания и заботы, чем любой подросток. А Нина тебе родной теткой приходилась, а не посторонним человеком. Чувствуешь разницу? Как между Невой и лужей на Лиговском.
— Ты вполне взрослый, сам уже должен других опекать, — Женя покачала головой, глядя на него, как на недоразумение.
— Я ранимый творческий человек. Меня любой обидеть может, — Степан прижал руки к груди с видом оскорбленной примадонны. — Вчера ночью наша мегера устроила в гостинице концерт. Орала так, что все окрестные собаки разбежались.
— А что за съемки? — Женя невольно заинтересовалась.
— Добавить кое-что в рекламный ролик. Оператора взяли нового, а он тормоз космический. По часу кадр строит, а в конце выяснилось, что часть отснятого вообще не в фокусе. Как селфи пьяного туриста.
— А зачем брали? — Женя подперла подбородок рукой, невольно втягиваясь в разговор.
— Ну не я же его рекомендовал, директорша. Она под два метра ростом, борцовских кондиций и голос такой, что все рядом глохнут, как после рок-концерта. Гостиницу на уши поставила. Когда портье попытался ее угомонить, она такие матерные конструкции выдавала, что Достоевский бы позавидовал ее словарному запасу.
— А вы тут при чем? Пусть бы оператора и ругала, — Женя невольно улыбнулась, представив эту картину в стиле итальянской комедии.
— Да ей все равно кого. Как пулемет стреляет по площадям, — Степан изобразил пулеметную очередь, используя чайную ложку как оружие. — Я просто оказался в радиусе поражения. Как статист в боевике, которому не повезло оказаться рядом со взрывом.
— И как результаты? Сдали? — Женя подавила зевок, но глаза уже блестели живее.
— Завтра доделывать буду, пока только черновой монтаж успел. Хотел к тебе в галерею с утра, снять несколько планов для заставки, — Степан подался вперед со смесью невинности и расчета, с которой дети выпрашивают мороженое.
— Не поняла, — Женя нахмурилась, чувствуя подвох.
— Снова не помнишь? — Степан недоверчиво помотал головой, а затем набрал воздуха и продолжал торопливо, словно боясь, что его прервут на полуслове. — Этот ролик будут показывать туристам. Чтобы знали, куда пойти, что посмотреть. Твою галерею засветим как одно из таких мест. Другие, между прочим, за подобное деньги платят, а мне удалось уломать его так. Я молодец? — он посмотрел на нее с надеждой, как щенок, принесший тапочки.
— Чем расплачиваться будешь?
— Натурой естественно, — попытался пошутить Степан, подмигнув с видом заговорщика. — Бесплатной съемкой, чем же еще. Не смотри так, я не продал душу дьяволу. Хотя за хороший кадр…
— Мне с утра надо решить вопрос с документами. Начинай без меня, — Женя потерла виски, чувствуя, как усталость снова наваливается на нее.
— Ты должна сказать что-нибудь о галерее, — Степан всплеснул руками. — Без тебя это будет как экскурсия без экскурсовода. Красиво, но непонятно.
— Не знаю, чем занять Алису. Она пока держится, но мало ли… — Женя бросила взгляд в сторону комнаты, где спала девочка.
— Алису я на студию могу взять. Отвлечется ребенок. А потом и ты к нам, — Степан говорил с энтузиазмом человека, придумавшего, как пересечь Неву в час разведения мостов.
— Да ты стратег… — Женя не смогла сдержать улыбку. — Наполеон бы позавидовал твоим планам.
— Ну… хорошее же предложение, — Степан расплылся в довольной улыбке. — А ты собиралась дома ее оставить? Одну?
— Ей надо среди людей быть, ты прав, — признала Женя, удивляясь, что Степан иногда может сказать что-то действительно разумное. Как сломанные часы, которые дважды в сутки показывают точное время.
— Я правильно все придумал? — он выпятил грудь.
— Так и поступим. А что ты хотел снять для заставки? — Женя потянулась за чашкой, чувствуя, что разговор затягивается.
— «Бегство из города» и «Летчика на сеновале», — выпалил Степан с видом человека, назвавшего свои любимые экспонаты в Русском музее.
— Степан! — Женя чуть не поперхнулась кофе.
— Да? — он посмотрел на нее с невинным видом, как будто не понимал, в чем проблема.
— Таких работ у меня в галерее нет, — она покачала головой, глядя на него.
— А куда же они делись? — Степан изобразил крайнее удивление.
— Их и не было, — Женя закатила глаза. — Никогда. Как русалок в Фонтанке.
— Да? Ну, я пошел? – Степан стал боком двигаться к двери, как краб, почуявший опасность...
— Стой! — Женя поймала его за рукав. — Что ты задумал? Опять твои фантазии? Ты же знаешь, что я не выношу, когда ты придумываешь несуществующие вещи.
— Ну, может, я немного приукрасил, — Степан пожал плечами с видом ребенка, пойманного с рукой в вазе с конфетами. — Но «Городские пейзажи» и «Портрет летчика» у тебя есть? Есть! Я просто сделал названия более... привлекательными.
— Степан, — Женя покачала головой, но в ее голосе уже не было раздражения. — Ты не меняешься.
— Зато со мной не соскучишься, — подмигнул он. — Признай, твоя жизнь была бы намного скучнее без меня.
— Спокойнее, — поправила Женя, но уголки ее губ предательски дрогнули в улыбке.
— Это для пенсионеров и памятников, — отмахнулся Степан. — А мы еще живые. Так что, завтра в девять у тебя?
— В десять, — твердо сказала Женя. — Алисе нужно выспаться.
— Договорились! — Степан просиял. — И... Жень, ты молодец, что взяла девочку. Правда. Я бы так не смог.
Он неожиданно наклонился и чмокнул ее в щеку, а затем, не дожидаясь реакции, выскочил за дверь.
Женя покачала головой, глядя на закрывшуюся дверь. Степан всегда был таким - ворвется в жизнь ураганом, перевернет все вверх дном и исчезнет, оставив после себя странное чувство, что без этого хаоса чего-то не хватает.
Как я могла выйти за него замуж? — подумала она, убирая чашки. — И как смогла с ним развестись?
Ответа не было, как не бывает ответа на вопрос, почему в Петербурге дождь идет именно тогда, когда ты забыл зонт.
Тяжелый камень
Алиса родилась, когда Марьяне было двадцать. На третьем курсе института. Студенческая жизнь художников была не такой, как у всех остальных. Вместо скучных лекций и семинаров там шел настоящий творческий поиск. Такой образ жизни, до краев наполненный впечатлениями, плохо совмещался с наличием ребенка. Марьяна считала его помехой для любых возможностей профессионального роста, как художник считает раму ограничением для холста, не понимая, что именно она придает картине завершенность.
Конечно, это была случайная беременность, обнаруженная слишком поздно для кардинального решения проблемы. И попытки избавиться тоже имели место, как рассказывала Марьяна. Она чувствовала себя заложником ситуации, такой жизненный поворот казался ей высшей формой несправедливости. Что же, все бросить теперь, когда у нее только что-то стало проясняться в голове, хотелось попробовать новую технику, съездить куда-то. Она не нашла в себе сил стать просто мамой, такой зигзаг судьбы не входил в ее планы, как не входит в планы петербуржца внезапный ремонт Невского проспекта. Пришлось помучиться, прежде чем найти решение, и для этого полностью изменить свои отношения с матерью.
Женя всегда понимала, что Марьяна недоговаривает, когда разговор заходил об Алисе, но не хотела нарушать чужие границы и заходить туда, куда ее не приглашали. Скрытная обычно Марьяна и так доверяла ей больше, чем кому бы то ни было.
Что я наделала? — думала Женя, глядя на свое отражение в окне. — Я же всегда говорила, что не создана для семьи. Что дети не мое. И вот теперь...
Алиса спала тихо, с выражением непонимания на лице, как будто ей снился сон о мире, в котором все перевернулось.
А у Жени сны... словно кто-то выключил кнопку много лет назад, после смерти Нины. Той самой, что была ей матерью. Теперь же, глядя на спящую девочку, она поняла, что настала ее очередь охранять чьи-то сны.
Вспомнился утренний сон. Корабль. Вода. Нити, соединяющие судно с глубиной...
Предостережение? — подумала она, ворочаясь.
Или ее подсознание, наконец, подняло со дна то, что пригодится теперь, когда у нее появилась Алиса. Девочка, которая спит в соседней комнате. Девочка, за которую она теперь отвечает.
Что я наделала? — снова подумала Женя, глядя в сумрак. — Я же совершенно не готова к этому. Не умею заботиться о других. Даже цветок едва не засушила.
Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и сомнений, теплилось странное чувство. Что-то похожее на... правильность? Как будто она наконец сделала то, что должна была сделать давно. Как будто все эти годы она плыла не в том направлении, а теперь наконец повернула к берегу.
Может быть, — подумала Женя, засыпая, — может быть, это и есть мой путь домой.
И впервые за долгое время вода отступила из ее сна.
Глава 4
Источник хаоса
В дверь позвонили. От неожиданности стало тревожно. По дороге лихорадочные отблески на стенах будили воображение, и она успела представить что угодно – от органов опеки, поменявших решение до визита полиции…. Когда в дверном глазке показался Степа, бывший муж, она была даже разочарована таким обыденным поворотом.
Они расстались почти два года назад, но продолжали какие-то совместные действия. Никто не понимал, зачем и почему. Так получалось. Все же как-никак родственники. Примерно такие же, как Исаакиевский собор и Медный всадник – вроде бы из разных эпох, но почему-то неразделимы в городском пейзаже.
— Ты всегда делаешь такое скучное лицо, когда меня видишь, — начал с разбега Степан, он всегда говорил так, словно боялся, что его не дослушают.
Но что-то смутило его и даже прервало на полуслове, чего за ним практически не водилось. Обычно остановить Степана на полуфразе было так же сложно, как трамвай на обледенелом спуске.
— Марьяна умерла, — тихим голосом сказала Женя. — Алиса у меня, спит. Говори тише, разбудишь. Я тоже легла.
— Марьяна? — хмуро переспросил Степан. — Как это?
— Перебрала с дозой отчаяния.
— Меня почему-то это не удивляет, — он снова вернулся к своей обычной скороговорке, как река, временно запруженная, но прорвавшая плотину. — Все шло к тому… так что рано или поздно…
— Заткнись, — резко прервала поток Женя. — Больше сказать нечего?
— А что, зависимые долго не живут. Или ты не знала?
— Она пыталась бросить.
— Бывших зависимых не бывает.
— Ты за этим пришел? Я бы лучше поспала, — Женя посмотрела на него с тоской.
— Как всегда, сразу в штыки. Разве я не прав? — Степан принял позу оратора, которому не дают закончить важную речь.
— У меня нет желания обсуждать особенности жизни зависимых. Мне с утра документы собирать. Так что если у тебя что-то важное, говори. Если нет…
— Ну что ты за человек, — вздохнул Степан. — Как охранник на площадке. Стоит подойти, сразу «Вам сюда нельзя».
— Зачем пришел? — Женя скрестила руки на груди, демонстрируя, что ее терпение на исходе.
— Во-первых, я из командировки, можно сказать, с корабля, а ты даже не предложишь войти.
— Ты уже вошел, — заметила Женя, глядя на его кроссовки, оставляющие следы на ее чистом полу.
— А как насчет кофе? — Степан улыбнулся с надеждой.
— Ты можешь распивать кофе дома в любое время суток, но почему-то предпочитаешь идти сюда. Ты забыл, что мы с тобой… — Женя сделала паузу, подбирая слово, которое бы наиболее точно описало их нынешние отношения, но не нашла подходящего.
— Забудешь тут, каждый раз напоминаешь, — Степан скорчил обиженную гримасу. — Как будто я прихожу к тебе каждый день, а не раз в месяц.
— Степ, ну правда, что надо? Я устала очень, с полицией, врачами, с ужасной ситуацией этой, непонятной. Весь день ничего не соображала, хотела выспаться, а тут ты…
— Ну а что я? Что я? Откуда я знал. Приехал вот, привез тебе подарок, — он вытащил из сумки футболку с каким-то изображением. — Смотри, — он поднял руки, и Женя смогла разглядеть символику студии, где работал Степан, забавный логотип в виде мышки, поедающей кусок сыра.
— Ладно, проходи на кухню. Все равно не отвяжешься… — сдалась Женя, понимая, что избавиться от Степана не получится.
— Я правда по делу, — заверил он, проскальзывая мимо нее с ловкостью, которой позавидовал бы любой кот.
Женя даже обрадовалась появлению каких-то хлопот и суеты. Они отвлекали от навязчивых мыслей и образов, проносившихся перед глазами, как кадры из фильма ужасов. Больше всего почему-то пугала не лежащая неживая Марьяна, а искромсанная картина. Марьяна словно уплыла в неведомый мир, и от нее исходило умиротворение. А вот вид картины… было в этом что-то запредельное, не имеющее ответа. Иррациональное. Какой-то провал в сознании. Видно потому и пугало так сильно.
Степан требовал внимания, пытался рассказывать что-то, обжигался кофе, и от него исходила такая волна жизнелюбия, что Женя начала постепенно оттаивать. И даже испытывать благодарность к совершенно лишнему визиту мужа. Вот удивительно получается порой - то, что поначалу тяготит и от чего хочется отвернуться, в итоге оказывается настоящим благом и приносит пользу, иногда даже радость. Как сквозняк, что вначале раздражает, а потом наполняет комнату воздухом.
Женя поняла, что поговорить с кем-то было просто необходимо. То самое, проверенное веками лекарство, которое возвращает человека из гулкой пустоты к спасительной обыденности, к ощущению, что он все еще принадлежит этому земному миру.
— Если бы Алиса не сорвалась так внезапно, неизвестно, сколько времени пролежала бы Марьяна, — задумчиво сказала она. — Представляешь, какой ужас для ребенка…
— Алиса закаленный боец, но Марьяну убить мало за такое… — Степан махнул рукой, подчеркивая важность момента.
— Ты хоть иногда думай, прежде чем что-то ляпнуть, — одернула его Женя. — Твой фильтр между мозгом и языком работает с перебоями, как всегда.
— А что с Алисой теперь? — Степан сделал вид, что не заметил шпильки, хотя его уши слегка покраснели.
— Оформлю опекунство. Как только докажу, что я достойный кандидат. А у меня работа нестабильная, — Женя говорила уверенно, словно пыталась убедить не столько Степана, сколько саму себя.
— Ты же не любишь детей. Как будешь управляться с подростком? Они же непредсказуемые, — зачастил Степан, размахивая руками. — У нее должны быть родственники.
— Нет у нее родных, — Женя хотела ограничиться короткой фразой, но не смогла. — Бабушка умерла. Про отца Марьяна никогда не упоминала. Да и сам понимаешь, если отец четырнадцать лет не интересовался дочерью, вряд ли загорится сейчас желанием взять ее к себе. Ее вообще хотели забрать куда-то в систему, еле удалось отбиться.
— Соображаешь, во что ввязываешься? Зачем тебе чужой ребенок? — в голосе Степана послышались знакомые резкие нотки. Таким тоном он обычно выводил ее из ступора.
— Не надо меня лечить, — стала заводиться Женя. — А что ребенок остался один тебя не волнует? Я возьму ее, это не обсуждается. Если бы меня в свое время не взяла Нина... И вообще, ты мне кто?
— Я тебе все, — тут же осадил свой напор бывший муж. — Возьми лучше опекунство надо мной. Я требую больше внимания и заботы, чем любой подросток. А Нина тебе родной теткой приходилась, а не посторонним человеком. Чувствуешь разницу? Как между Невой и лужей на Лиговском.
— Ты вполне взрослый, сам уже должен других опекать, — Женя покачала головой, глядя на него, как на недоразумение.
— Я ранимый творческий человек. Меня любой обидеть может, — Степан прижал руки к груди с видом оскорбленной примадонны. — Вчера ночью наша мегера устроила в гостинице концерт. Орала так, что все окрестные собаки разбежались.
— А что за съемки? — Женя невольно заинтересовалась.
— Добавить кое-что в рекламный ролик. Оператора взяли нового, а он тормоз космический. По часу кадр строит, а в конце выяснилось, что часть отснятого вообще не в фокусе. Как селфи пьяного туриста.
— А зачем брали? — Женя подперла подбородок рукой, невольно втягиваясь в разговор.
— Ну не я же его рекомендовал, директорша. Она под два метра ростом, борцовских кондиций и голос такой, что все рядом глохнут, как после рок-концерта. Гостиницу на уши поставила. Когда портье попытался ее угомонить, она такие матерные конструкции выдавала, что Достоевский бы позавидовал ее словарному запасу.
— А вы тут при чем? Пусть бы оператора и ругала, — Женя невольно улыбнулась, представив эту картину в стиле итальянской комедии.
— Да ей все равно кого. Как пулемет стреляет по площадям, — Степан изобразил пулеметную очередь, используя чайную ложку как оружие. — Я просто оказался в радиусе поражения. Как статист в боевике, которому не повезло оказаться рядом со взрывом.
— И как результаты? Сдали? — Женя подавила зевок, но глаза уже блестели живее.
— Завтра доделывать буду, пока только черновой монтаж успел. Хотел к тебе в галерею с утра, снять несколько планов для заставки, — Степан подался вперед со смесью невинности и расчета, с которой дети выпрашивают мороженое.
— Не поняла, — Женя нахмурилась, чувствуя подвох.
— Снова не помнишь? — Степан недоверчиво помотал головой, а затем набрал воздуха и продолжал торопливо, словно боясь, что его прервут на полуслове. — Этот ролик будут показывать туристам. Чтобы знали, куда пойти, что посмотреть. Твою галерею засветим как одно из таких мест. Другие, между прочим, за подобное деньги платят, а мне удалось уломать его так. Я молодец? — он посмотрел на нее с надеждой, как щенок, принесший тапочки.
— Чем расплачиваться будешь?
— Натурой естественно, — попытался пошутить Степан, подмигнув с видом заговорщика. — Бесплатной съемкой, чем же еще. Не смотри так, я не продал душу дьяволу. Хотя за хороший кадр…
— Мне с утра надо решить вопрос с документами. Начинай без меня, — Женя потерла виски, чувствуя, как усталость снова наваливается на нее.
— Ты должна сказать что-нибудь о галерее, — Степан всплеснул руками. — Без тебя это будет как экскурсия без экскурсовода. Красиво, но непонятно.
— Не знаю, чем занять Алису. Она пока держится, но мало ли… — Женя бросила взгляд в сторону комнаты, где спала девочка.
— Алису я на студию могу взять. Отвлечется ребенок. А потом и ты к нам, — Степан говорил с энтузиазмом человека, придумавшего, как пересечь Неву в час разведения мостов.
— Да ты стратег… — Женя не смогла сдержать улыбку. — Наполеон бы позавидовал твоим планам.
— Ну… хорошее же предложение, — Степан расплылся в довольной улыбке. — А ты собиралась дома ее оставить? Одну?
— Ей надо среди людей быть, ты прав, — признала Женя, удивляясь, что Степан иногда может сказать что-то действительно разумное. Как сломанные часы, которые дважды в сутки показывают точное время.
— Я правильно все придумал? — он выпятил грудь.
— Так и поступим. А что ты хотел снять для заставки? — Женя потянулась за чашкой, чувствуя, что разговор затягивается.
— «Бегство из города» и «Летчика на сеновале», — выпалил Степан с видом человека, назвавшего свои любимые экспонаты в Русском музее.
— Степан! — Женя чуть не поперхнулась кофе.
— Да? — он посмотрел на нее с невинным видом, как будто не понимал, в чем проблема.
— Таких работ у меня в галерее нет, — она покачала головой, глядя на него.
— А куда же они делись? — Степан изобразил крайнее удивление.
— Их и не было, — Женя закатила глаза. — Никогда. Как русалок в Фонтанке.
— Да? Ну, я пошел? – Степан стал боком двигаться к двери, как краб, почуявший опасность...
— Стой! — Женя поймала его за рукав. — Что ты задумал? Опять твои фантазии? Ты же знаешь, что я не выношу, когда ты придумываешь несуществующие вещи.
— Ну, может, я немного приукрасил, — Степан пожал плечами с видом ребенка, пойманного с рукой в вазе с конфетами. — Но «Городские пейзажи» и «Портрет летчика» у тебя есть? Есть! Я просто сделал названия более... привлекательными.
— Степан, — Женя покачала головой, но в ее голосе уже не было раздражения. — Ты не меняешься.
— Зато со мной не соскучишься, — подмигнул он. — Признай, твоя жизнь была бы намного скучнее без меня.
— Спокойнее, — поправила Женя, но уголки ее губ предательски дрогнули в улыбке.
— Это для пенсионеров и памятников, — отмахнулся Степан. — А мы еще живые. Так что, завтра в девять у тебя?
— В десять, — твердо сказала Женя. — Алисе нужно выспаться.
— Договорились! — Степан просиял. — И... Жень, ты молодец, что взяла девочку. Правда. Я бы так не смог.
Он неожиданно наклонился и чмокнул ее в щеку, а затем, не дожидаясь реакции, выскочил за дверь.
Женя покачала головой, глядя на закрывшуюся дверь. Степан всегда был таким - ворвется в жизнь ураганом, перевернет все вверх дном и исчезнет, оставив после себя странное чувство, что без этого хаоса чего-то не хватает.
Как я могла выйти за него замуж? — подумала она, убирая чашки. — И как смогла с ним развестись?
Ответа не было, как не бывает ответа на вопрос, почему в Петербурге дождь идет именно тогда, когда ты забыл зонт.
Глава 5
Тяжелый камень
Алиса родилась, когда Марьяне было двадцать. На третьем курсе института. Студенческая жизнь художников была не такой, как у всех остальных. Вместо скучных лекций и семинаров там шел настоящий творческий поиск. Такой образ жизни, до краев наполненный впечатлениями, плохо совмещался с наличием ребенка. Марьяна считала его помехой для любых возможностей профессионального роста, как художник считает раму ограничением для холста, не понимая, что именно она придает картине завершенность.
Конечно, это была случайная беременность, обнаруженная слишком поздно для кардинального решения проблемы. И попытки избавиться тоже имели место, как рассказывала Марьяна. Она чувствовала себя заложником ситуации, такой жизненный поворот казался ей высшей формой несправедливости. Что же, все бросить теперь, когда у нее только что-то стало проясняться в голове, хотелось попробовать новую технику, съездить куда-то. Она не нашла в себе сил стать просто мамой, такой зигзаг судьбы не входил в ее планы, как не входит в планы петербуржца внезапный ремонт Невского проспекта. Пришлось помучиться, прежде чем найти решение, и для этого полностью изменить свои отношения с матерью.
Женя всегда понимала, что Марьяна недоговаривает, когда разговор заходил об Алисе, но не хотела нарушать чужие границы и заходить туда, куда ее не приглашали. Скрытная обычно Марьяна и так доверяла ей больше, чем кому бы то ни было.
